Грустный взгляд. Тоскливый даже. И сочувствующий. И что-то еще на самом дне, некий оттенок — чего? Вероника не поняла, но в тот момент, увидев, как Платон на нее смотрит, подумала, что не стоило все-таки соглашаться и ехать с ним.

«А ведь чувствовала же!» — подумала она, прекрасно понимая, что врет сама себе. Не чувствовала, конечно. Рада была, что закрутила роман с приятным, симпатичным и, что немаловажно, обеспеченным мужчиной.

Потому как нищеброды и проходимцы тоже бывают очень даже красивые и обаятельные, и этого добра в ее жизни всегда хватало. А Платон не такой. От мысли, что у нее могут с ним завязаться настоящие долгие отношения, которые даже могут перерасти — чем черт не шутит! — в брак, захватывало дух. Не придется работать, можно будет жить, как королева! Надо только повести себя правильно, сделать все по-умному.

Какие уж тут сомнения…

Познакомились они на прошлой неделе. Платон зашел вечером в круглосуточный магазинчик в спальном районе, где работала Вероника, купил сок и жвачку. Не сигареты и пиво, как большинство мужчин-клиентов, потому что он, как вскоре выяснилось, не пил и не курил.

— Вы поблизости живете? — кокетливо стрельнула обильно накрашенными глазами Вероника и пожалела, что волосы уложены кое-как, обычный хвостик, а маникюр давно следовало обновить.

— Нет, я к родственнику приезжал, сейчас домой поеду. Я за городом живу.

Разговорились. Платон то ли не спешил никуда, то ли Вероника ему вправду понравилась. А что? Она молодая, симпатичная, фигуристая.

Назавтра Платон снова пришел, накупил всего — шоколадки, набор конфет, банку кофе, тортик. Ассортимент в магазине не больно-то широкий, но Платон взял все самое дорогое. Купил — и оставил пакет Веронике. Мол, вам же целую ночь за прилавком стоять, угощайтесь.

Вот так жест! Вот так мужчина!

А вдобавок Платон справился, когда у Вероники выходной, и пригласил девушку на свидание. Так и началось у них. Вероника рассказала паре подружек, похвасталась, что у нее появился состоятельный крот. Те позавидовали, посоветовали не упустить, не быть дурой. Будто Вероника сама не догадалась!

С той поры виделись три раза: в кино сходили, в ресторане дважды посидели. Вероника все ждала, когда же Платон ее в постель потащит, а он все не спешил. Присматривался, наверное. Да и вообще серьезный человек, обстоятельный, порядочный. А еще — внимательный, заботливый, щедрый.

Руку подаст, дверь откроет, спросит, не озябла ли.

Платон интересовался, как Вероника живет, что любит, чем занимается в свободное время. Она отвечала осторожно, старательно обходя скользкие темы, которые следовало опустить в начале знакомства. Это уж потом, когда Платоша привыкнет, привяжется, Вероника сможет рассказать обо всем честно, а пока…

Пока наряжаемся в лучшие одежки и рассказываем о себе самое хорошее: была в школе хорошисткой (только до пятого класса, но была же!), в музыкалку ходила, на фортепиано играла, поступила в колледж. Музыкальную школу окончить не удалось, как и колледж, но это детали.

Платон был с новой знакомой более откровенен. Но ему что скрывать, думалось Веронике. То, что живет в большом загородном доме, не в съемной квартирке, ездит на шикарном внедорожнике, трудится в собственной фирме, зарабатывает, судя по всему, отлично? Что университет окончил? Родители умерли, не женат, в прошлом году путешествовал по Италии — фотографии показал. А в позапрошлом в Канаду ездил.

Такое и Вероника о себе рассказала бы без стеснения.

Однако вчера, когда они второй раз в ресторане были, выяснилось, что и у Платона хранится скелет в шкафу.

— Вероника, ты мне очень нравишься, и я думаю, ты должна узнать правду обо мне, решить, стоит ли столь прекрасной девушке тратить время на такого, как я. Нельзя начинать отношения со лжи, так я считаю.

У нее прямо дыхание перехватило, сердце зашлось. Сидела, смотрела на Платона во все глаза и думала о том, что в сказку попала. Повезло в кои веки. Он что же, вправду сказал про отношения, про то, что Вероника ему нравится? И назвал ее прекрасной?

Стоило больших усилий притушить блеск в глазах и участливо спросить, что случилось, в чем он хочет ей признаться.

— Тебя, возможно, отпугнет моя история. Она действительно неординарная и пугающая. Это случилось давно, мне было всего семь лет, но я отлично помню подробности, и случившееся не могло не оказать на меня влияния. Это ведь правда, что все мы родом из детства, наши травмы влияют на нас спустя годы, а прошлое неотделимо, тянется за человеком, как хвост.

Вероника с умным и понимающим видом положила ладонь на его руку.

— Не волнуйся, ты можешь обо всем честно мне рассказать, я не стану осуждать или смеяться, — проговорила она и подумала, что ей только на руку его грязные, темные тайны, ведь если она ему простит прошлое, то и он вынужден будет поступить подобным образом.

— Спасибо, дорогая, — проникновенно произнес Платон. — На самом деле история кошмарная. Была осень, октябрь заканчивался. Скоро должны были начаться каникулы, и я радовался. Жили мы в пригороде, дом принадлежал моим дедушке и бабушке, они его сами строили. Умерли к тому времени, остались в доме на тот момент я и мама. Отца я не знал, мама растила меня одна.

Вероника понимающе покивала.

— Так вот, когда я вернулся из школы, она была там.

— Мама?

Платон страдальчески сморщился.

— Нет. Мама много работала, она должна была вернуться вечером. Я рано стал самостоятельным, один уходил в школу и возвращался. В доме была она — та женщина. Да, поначалу я принял ее за маму. Вошел и увидел, как мне казалось, мамочку: она лежала в большой комнате на диване с полотенцем на лбу. Голова, наверное, болела. Мамин халат, ее тапочки возле дивана… Она глухо, негромко велела мне запереть дверь и подойти. Я сделал, как мне было сказано, а когда вернулся к ней с ключом, схватила меня за руку и отобрала ключ. Только в этот миг я понял, что передо мной чужая, незнакомая женщина в маминой одежде!

— Господи, какой кошмар! — совершенно искренне воскликнула Вероника.

— Ты права. Я страшно испугался. Женщина была намного старше мамы — морщинистая, с желтой кожей и кривыми зубами. У нее были седые волосы и глаза без ресниц, руки, похожие на куриные лапы. Эта тварь накрасила ногти маминым любимым малиновым лаком, нацепила ее кольца и другие украшения. «Теперь ты мой мальчик», — произнесла она, и я не мог понять, как перепутал гортанный, каркающий голос с маминым! Конечно, я попытался сбежать, но она не позволила. Привязала меня к стулу так, что я не мог пошевелиться, сказала, если буду кричать, издам хоть один звук, она отрежет мне нос и вырвет язык. Я испугался. Ведь я был совсем мал!

— Господи! Разумеется, — сказала Вероника, — кто не испугался бы?

— Следующие несколько часов до прихода мамы были самыми ужасными в моей жизни. Если не считать тех, которые наступили позже. — Платон прижал ладони к лицу, прикрыл глаза и помолчал пару секунд. — Эта гадина расхаживала по нашему дому, примеряла мамину одежду, туфли и украшения, расчесывала свои космы маминой любимой расческой, красилась ее косметикой. Ела, что хотела, приготовила салат и сварила гречневую кашу. С той поры я терпеть не могу гречку. Притащила еду на подносе, поставила на стол возле меня и принялась меня кормить. С ложки, как малыша, и приказывала не только послушно открывать рот, жевать и глотать, а еще и нахваливать мерзкую стряпню и называть ее мамочкой.

Вероника была потрясена, слушала с открытым ртом.

— Мне казалось, время тянется бесконечно, и я все ждал, когда же вернется мама. Но когда она пришла… Эта женщина подкараулила маму, стояла возле двери. Мне велела молчать, а иначе пригрозила убить мою мать! Я молчал. А она, конечно же, именно это и сделала!

— Убила? — ахнула Вероника.

Платон горестно прикрыл глаза.

— Ударила по голове. Надеюсь, бедная мамочка ничего не успела понять и почувствовать. А после сумасшедшая заперла меня в шкафу. Когда я выбрался, она тоже была мертва. Повесилась.

Вероника молчала. Она ожидала чего угодно, но не этого.

— Меня отправили в детский дом, дальше я попал в приемную семью. Меня вырастили хорошие, добрые люди, которых я считаю своими родителями. Они были уже немолоды, не могли иметь детей, не испугались приютить сломленного, пережившего ад ребенка; дали мне хорошее образование, заботились, поддерживали. Когда их не стало (сначала скончался приемный отец, вслед за ним ушла и мать), я был убит горем. Я любил их, но никогда не забывал свою настоящую маму, которую, как мне всегда казалось, должен был предупредить, спасти. Винил себя, не мог простить.

— Что ты! — горячо вскричала Вероника. — Никогда не смей себя ругать, ты ни в чем не виноват! На твоем месте и взрослый бы растерялся, перепугался, а уж семилетний мальчик…

Платон благодарил, улыбался, они еще немного поговорили об этом, и Вероника уверила его, что дела минувших дней ничуть не повлияют на их сегодняшние взаимоотношения.

Провожая свою даму домой, Платон непривычно робко проговорил, что завтра у него день рождения, юбилей — исполняется тридцать, и он хотел бы пригласить Веронику на скромное торжество.

Она, понятно, согласилась с восторгом, думая, что Платон снова поведет ее в какое-либо роскошное заведение. Однако, забирая Веронику возле метро, как они договорились накануне, Платон заявил, что отмечать собирается дома.

— Как так? — вырвалось у нее.

Он выглядел огорченным.

— Неужели я не сказал? Казалось, упомянул об этом. Я всегда отмечаю день рождения исключительно дома. Ты против? Если ты отказываешься, то…

— Нет-нет, что ты, — поспешно перебила Вероника.

Какая разница, где? Что это она, в самом деле! К тому же им давно пора стать ближе, рассудила Вероника. Это привяжет Платона к ней.

— Большая компания будет? — поинтересовалась она.

— Только ты и я, — повернувшись к ней, ответил Платон с легкой улыбкой.

Ехали довольно долго. Уже стемнело, начался час пик, пробки, Вероника задремала, а проснулась, когда Платон тронул ее за плечо и объявил, что они приехали.

Она ожидала, что они окажутся в пригородном элитном поселке, но, судя по виду, поселок был обычный. Вероника не спросила, как он называется, она вообще понятия не имела, где в точности находится, и, когда выбиралась из салона машины, ее впервые кольнула игла беспокойства.

Улица была темная: фонари почти нигде не горели, света в окнах соседних домов не было тоже. Безлюдно, холодно, ниоткуда ни звука, только шорох дождя.

Дом был обнесен высоким каменным забором. Наверное, чтобы не обнесли, местечко-то явно неблагополучное. Неужели Платон не мог позволить себе жилье в более престижном районе?

Вероника, ежась, стояла во дворе, пока Платон загонял машину и запирал ворота.

Дом — небольшой, деревянный, одноэтажный — тоже никак не желал соответствовать представлениям Вероники о благополучии и богатстве.

— Ты здесь живешь? — усомнилась она.

— Разумеется, нет. Это дом моего детства. Но дни рождения мы празднуем только здесь, это традиция.

«Мы»? Но именинник говорил ранее, что никого не будет, только он и Вероника!

— Заходи, — произнес Платон, открывая дверь и зажигая свет в доме.

Вероника поднялась на крыльцо, оказалась внутри дома, всячески стараясь скрыть досаду. Тесноватые сени, за ними — большая комната, призванная одновременно быть гостиной и столовой, двери, ведущие в две другие комнаты. Мебель — старомодная, дешевая на вид: продавленный диван, стенка, круглый стол. Удобства, наверное, на улице. И почему стол не накрыт?

— Разочарована? — спросил он.

Вероника посмотрела на Платона, и вот тут-то он и поглядел на нее тем печальным взором, тут-то она и подумала, что ехать сюда с ним не надо было.

Он запер дверь и положил ключ в карман.

— Проходи, садись.

Вероника помялась в дверях и хотела разуться, но хозяин заверил, что в этом нет необходимости. Она подошла к дивану, присела на краешек. Все выглядело пыльным, неухоженным, заброшенным. Что происходит?

— Ты сказал там, на улице: «мы празднуем». Кто еще придет?

И снова — печальный взгляд с оттенком жалости и…

Да, точно. Теперь Вероника поняла, что еще таилось в этом взоре.

Торжество.

— Все уже здесь, дорогая. Скоро начнется веселье. Наберись терпения.

В следующий миг что-то произошло. Затылка Вероники коснулось нечто — или ей показалось? Тем временем Платон сделал неуловимое, стремительное движение вперед, и к лицу Вероники что-то прижалось. Стало трудно дышать, перед глазами поплыли черные пятна.

Когда молодая женщина вновь открыла глаза, то обнаружила себя привязанной к стулу. Как когда-то маленький Платон, вспомнилось ей. Накрепко примотал, не вырвешься. Платон сидел напротив, смотрел на нее, и она не могла понять, как считала его привлекательным: впалые щеки, жидковатые волосы, хищный рот. А главное — безумные, искрящиеся нездоровым весельем глаза.

— Очухалась? Вот и славно, — развязно произнес он, и не было в его голосе прежней теплоты.

— Чего тебе от меня надо, сволочь?

— Как чего? — с притворным удивлением спросил Платон. — Будем отмечать день рождения. Каждый год я приглашаю сюда особенную девушку, подходящую для данной цели. Это продолжается десять лет, с того момента, как мне исполнилось двадцать. Я четко соблюдаю договоренность, мне только в радость.

Он широко улыбнулся.

— Какая договоренность? Какая радость? Ты псих! — Вероника рванулась, но безуспешно. — Я буду кричать!

— На здоровье, — равнодушно обронил он. — Никто не услышит. Это рабочий поселок на окраине города, около завода имени Фрунзе, слышала?

Вероника слышала: район, куда без нужды никто не совался, его даже полиция не патрулировала.

— Постоянно мало кто живет, а те, кто обитают, привыкли к крикам в ночи.

Вероника все-таки заорала погромче, снова дернулась, но поняла: бесполезно. Тогда она не удержалась и заплакала.

— Прекрати, не разжалобишь, — хмыкнул он.

— Ты негодяй и лжец.

— Лжец? Да, я соврал, хотя сейчас расскажу всю правду. Но кто бы говорил! А почему же ты мне, богатому поклоннику, не рассказала главного?

Молодая женщина вспыхнула и промолчала.

— А главное в том, что ты — потаскуха и лентяйка. У тебя есть сын, прижитый от очередного ухажера, ты понятия не имеешь, от кого именно. Ему шесть, он нуждается в тебе, но ты не занимаешься им, бросаешь одного дома. Не покупаешь вкусненького, как делают нормальные матери, он носит обноски детей твоей старшей сестры, у него самые дешевые игрушки, ты вечно орешь на него и время от времени поколачиваешь. Ты не любишь своего сына, Вероника, ты дурная мать — и поплатишься за это.

— Сволочь, — вызверилась она. — Что ты знаешь о моей жизни?

— Все, — коротко ответил он. — Ты всегда была глупой и безответственной, интересовалась парнями да гулянками, закурила в тринадцать, тогда же и напилась впервые, в четырнадцать потеряла невинность, выражаясь высокопарным языком. Могла за ум взяться, мать и сестра пытались помочь, в колледж тебя пристроили, хотели, чтобы ты в музыкальной школе училась, у тебя слух хороший. Только тебе это без надобности. Тебе бы покуражиться, как ты любишь говорить. Мать в итоге умерла, днями напролет плакала, расстраивалась, а ты к ней только чтобы сына спихнуть являлась, больше она тебе ни для чего не была нужна. Спасибо, на работу устроилась, но надолго ли? Ты нигде удержаться не способна, еще и подворовываешь. Итак, дорогая, судьба твоя в обозримом будущем ясна: сопьешься, уволят, найдешь себе такого же отщепенца, станете бухать вместе. Сына твоего жалко.

— Себя пожалей! — по-собачьи оскалилась она. И этот маньяк будет жизни учить, смотрите-ка!

— А я и жалею, — согласился он. — Пришла пора поведать правду. Я обо всем этом не понаслышке знаю, у самого мамаша такая была: пьяница, гуляка, била меня, унижала, шпыняла. Гречку я терпеть не могу не потому, что ее сумасшедшая убийца приготовила, а потому, что мать мешками покупала и заставляла есть — пустую, без ничего, без масла даже. Больше ничего в доме не было, только проклятая сухая гречка.

— Ты все выдумал? Про чокнутую убийцу? — спросила Вероника.

— Нет, — ответил Платон. — Все гораздо сложнее. Моя жизнь была настолько беспросветна, что я молился о том, чтобы мать умерла. Пусть детский дом, а лучше — приемные родители, ведь должны быть на свете хорошие люди, которые пожалели бы ребенка! Знаешь, мои молитвы были услышаны. Она явилась ко мне однажды ночью, назвалась феей, которая приходит к брошенным, никому не нужным детям. Ты позвал меня, говорила фея, и вот я здесь. Я спросил, может ли она выполнить мое желание, а фея погладила меня по голове и сказала: конечно, за этим она и явилась. Только я должен помочь, подыграть. Еще мы договорились, что, когда я стану взрослым, то стану помогать другим девочкам и мальчикам, попавшим в такую же беду, избавляться от плохих мам. Дальше было так, как я и говорил: фея околдовала подружку-собутыльницу моей мамаши, эта дрянь пришла сюда и вытворяла все, о чем я подробно рассказывал впоследствии и полиции, и всем, кто спрашивал. Ничего не соображая, ведомая волей феи, она прикончила мою мать, убила себя — всё, как я говорил. Меня жалели, об этой истории писали везде и всюду, появились желающие усыновить бедного, но мужественного мальчика, который нашел в себе силы вырваться, позвать на помощь.

Вероника забилась в своих путах.

— Развяжи меня немедленно!

Ее слова не были услышаны.

— День, когда мое желание было исполнено, мать убралась из моей жизни, я считаю днем своего рождения. Все случилось двадцать седьмого октября — сегодня на календаре как раз двадцать седьмое. И в этот день, с той поры, как мне исполнилось двадцать лет, я выполняю нашу договоренность: помогаю фее делать для других детишек то, что было сделано для меня. — Платон засмеялся. — Не такое яркое представление, конечно, какое мы устроили для меня, все будет скромнее. Ты просто исчезнешь, а все кругом решат, что ты укатила куда подальше, бросив сына. Вполне в твоем духе, верно? Мальчика будет воспитывать твоя сестра, замечательная женщина.

— Пощади, — взмолилась Вероника.

— Поздно, — холодно ответил он и поднялся. — Фея выбрала тебя, она знает, ты безнадежна. А мне пора. Моя задача в этом году выполнена, я привел тебя, все тебе объяснил, чтобы ты могла понять, почему умрешь. Дело за феей.

Платон подошел к двери, вытащил из кармана ключ и открыл замок.

— Прощай, Вероника, — проговорил он, погасил свет и вышел из комнаты.

Оставшись в полной темноте, она услышала, как повернулся ключ, запирая ее наедине с неведомой сущностью.

— Помогите, — пискнула Вероника.

Нечто приблизилось к ней; молодая женщина кожей ощутила присутствие чего-то ледяного, злобного и алчного. Чьи-то пальцы сдавили шею, коснулись волос и век. Чьи-то губы приблизились к ее уху.

— Давай знакомиться. Ты превратила в кошмар жизнь своего ребенка, — послышался шепот, — теперь я сделаю с тобой то же самое.

Вероника хотела закричать, но не сумела: фея уже отняла у нее голос.