Бабушка наша была из тех, про кого говорят «со странностями». Причем странности были особого рода.

В свое время она трудилась на фабрике, там и познакомилась с будущим мужем, моим дедом. Я его не помню, он умер от инфаркта, мне тогда три года было. К тому времени, когда произошло то, о чем я хочу рассказать, бабушка уже давно была на пенсии, мы с ней жили в одной комнате — старый да малый. Соседняя «большая» комната выполняла множество функций: гостиная, спальня родителей, иногда — столовая, а еще гостевая (если приезжала из Смоленска мамина сестра с мужем) и так далее.

Бабушка готовила обеды и ужины, ходила на рынок и на почту, отводила меня в детский сад и, позже, в школу, а вечерами забирала; возила в «музыкалку», на зимних каникулах мы дружно посещали городские елки, летом отдыхали на даче. Я проводила с ней куда больше времени, чем с родителями, которые постоянно были заняты на работе.

Такое положение дел было типичным в те годы, у многих моих подружек и одноклассниц имелись бабули — палочки-выручалочки; многие жили большими семьями в маленьких квартирах, по три поколения на условных тридцати трех квадратных метрах.

Но, как я уже говорила, было и то, что отличало мою бабушку от других. Этой необычной чертой была одержимость ведьмами. Нет, сама не ведьмовала, не колдовала, как раз наоборот — боялась ведьм до дрожи, до тряски.

Одержимость эта принимала причудливые формы. Бабушка не читала и не рассказывала сказок, если там действовали ведьмы; завидев в программе фильм «Вий», запрещала включать телевизор, прикалывала на одежду себе, мне, маме (пыталась и папе) булавки от сглаза; втыкала в дверь иголки, чтобы нечисть не могла пробраться в квартиру, с этой же целью посыпала порог солью, читала заговоры против зла.

Говорить про ведьм боялась, не любила, но то и дело проводила забавные ритуалы для отпугивания поборниц Сатаны, поэтому ведьмовская тема так или иначе постоянно витала в воздухе.

Я иного и не представляла, мама тоже давно смирилась, и лишь папа периодически то подкалывал тещу, то раздражался, когда она заводила пластинку про необходимость беречься и остерегаться.

Бабушка сердилась, обижалась, но от последующих действий это ее не останавливало, и всем приходилось мириться с чудачествами, ведь все-таки мы жили в ее доме, они с дедом когда-то получили эту квартиру «от фабрики». Да и, надо сказать, жили мы дружно, теща с зятем не враждовали, как в анекдотах, даже наоборот, а папины подколы были не слишком серьезными.

Не раз и не два мы спрашивали бабушку, в чем корни ее страха перед колдуньями, но она отмалчивалась, замыкалась в себе, не отвечала. Постепенно мы перестали спрашивать, приняли как данность и смирились.

И все-таки однажды она поведала нам свою историю — и после уже никто над бабушкой не посмеивался, не смел требовать перестать «страдать ерундой» (как раньше часто говаривал папа).

Случилось это в конце августа, в последние дни каникул. Я, в ту пору третьеклассница, гуляла во дворе с подружками, стараясь не думать, что совсем скоро придется вернуться за парту, делать уроки и получать оценки.

Дело шло к обеду, подружек позвали по домам, и я осталась на детской площадке одна. Решила, что покачаюсь немного на качелях и тоже пойду: наверное, у бабушки все будет готово к тому времени. Но едва успела направиться к качелям, как ко мне подошла старушка — пожилая женщина в беленьком платочке, темном платье и вязаной кофте поверх него. Чересчур тепло для летнего дня, но у стариков кровь холодная, как говорила моя бабуля, вот они и кутаются в сто одежек.

— Детка, как тебя зовут? — прошамкала старушка, и я назвалась.

— Ты красивая, милая девочка, — продолжала старуха, — и воспитанная.

Она, словно фокусник, вытащила из рукава носовой платок и промокнула глаза.

— У меня доченька была. Тоже красавица, умница, лучше и на свете нет.

— Была? — переспросила я. — А куда же подевалась?

Дети прямолинейны и порой бестактны, что с них взять. Говорят, что думают, спрашивают обо всем, что интересует. Иногда мне жаль, что искренность и честность чаще всего проходят с годами.

Старушка не обиделась на вопрос и ответила:

— Померла. На кладбище спит уж который год. Сегодня годовщина, я у нее была. — Пожилая женщина сунула руку в карман и достала горсть конфет. — Угощу-ка тебя. Возьми, деточка, кушай на здоровье, за помин души доченьки моей родненькой. Пусть ей на небе, на том свете тоже сладко будет.

Я протянула руку, и старуха вложила в мою раскрытую ладонь угощение. После погладила меня по голове и пошла прочь, опираясь на палку.

Надо сказать, ни до этого, ни после я ту женщину в нашем дворе не встречала. Все местные старушки были на виду, сидели на лавочках или занимались внуками. Откуда она взялась, забрела к нам, я понятия не имела, но меня это, конечно, ничуть не беспокоило.

Конфеты — это хорошо, какой ребенок не любит сладкого? Однако я помнила, что лакомиться ими до обеда нельзя, следует сначала съесть суп или второе, поэтому отправилась домой, тем более что бабушка, открыв форточку на кухне, позвала меня обедать.

Дома я первым делом вывалила конфеты на стол, собираясь рассказать про старушку и ее покойную дочь, но не успела и рта раскрыть, как бабуля нахмурилась и строго спросила, где я это взяла.

Я принялась объяснять и увидела, что с бабушкой творится неладное. Она побледнела, как лист бумаги, стала хватать ртом воздух. Это делало ее похожей на аквариумную рыбку, но смешно не было — было страшно, потому что бабушка схватилась за сердце и упала на стул. Губы приобрели синеватый оттенок, она потянулась было за аптечкой, но передумала, схватила меня за плечи.

— Как? Что? — лепетала бабуля, не в силах закончить предложение. — Ты взяла у нее конфеты? Прямо из рук взяла?

Дальше стало твориться невероятное. У бабушки случилась истерика, она испугалась настолько, что не могла себя контролировать. Протянула руку к конфетам, видимо, хотела выбросить, но воскликнула:

— Нельзя же трогать!

Вытащила из-под раковины мусорное ведро, схватила ложку и с ее помощью смела в него конфеты, следом отправив ложку туда же. Затем, причитая невнятно, бабушка потащила меня в ванную, включила воду, велела мыть руки, при этом сетуя, что бесполезно же, не поможет, не поможет. Метнулась в комнату, вернулась с бутылочкой святой воды из церкви, принялась умывать меня, лить святую воду на руки и на голову. Вода быстро кончилась, и бабушка заплакала.

Я зарыдала тоже, не понимая, в чем дело, просила прощения, понятия не имея, за что.

— Печет, — пробормотала бабушка и потащилась обратно на кухню, добралась-таки до аптечки, нашарила таблетку, сунула в рот.

Не зная, что делать, вконец перепуганная, уверенная, что любимая бабуля вот-вот умрет, я, не спросив разрешения, бросилась к телефону и позвонила маме на работу. Сквозь слезы пыталась сказать, что случилась беда и пусть мама скорее идет домой. Подошла бабушка, забрала у меня трубку, но мама, прокричав, что выезжает, не стала ее слушать.

Вскоре и она, и папа ворвались в квартиру. Наверное, родители готовились увидеть здесь хладные трупы, потому что с порога бросились ко мне и бабуле, начали обнимать, целовать, вертеть и осматривать на предмет ран и повреждений.

В общем, был полный хаос и бедлам, а когда ситуация прояснилась, стало ясно, что никто не заболел, не покалечился, нас не ограбили, у бабушки нет инфаркта, короче говоря, не случилось ничего осязаемо-кошмарного, мама и папа вроде бы расслабились, но и рассердились.

— Я чуть под машину не угодила, бежала домой! Все самое страшное передумала! Ника рыдает, ты кричишь, что я должна была делать?

— Ну, знаете ли, Арина Ивановна, это чересчур даже для вас! Нику угостила женщина, а вы решили, что это ведьма, которая желает ее извести! Вы себя слышите? Полагаете, это сказка про Белоснежку, которую ведьма отравленным яблоком угостила? Нам скоро ожидать появления семи гномов?

— Хватит язвить, — внезапно выкрикнула бабушка, и папа умолк, подавившись последними словами. — Если бы вы пережили то, что я, тоже бы боялись… — Голос ее взлетел к потолку и оборвался. Она умолкла, а потом договорила упавшим, измученным голосом: — Наверное, я перегнула палку. Может, та женщина впрямь ходила и угощала детей в память о покойной дочери. Скорее всего, так и есть! Но если бы вам довелось испытать то, что я испытала, вы бы тоже стали бояться ведьм.

Мама подошла к бабушке, обняла ее, поцеловала в щеку.

— Прости, мам. Я не должна была кричать.

Она выразительно поглядела на папу, и тот тоже извинился, а после сказал:

— Арина Ивановна, прошу, расскажите, что с вами стряслось. Возможно, вы выговоритесь, поделитесь с родными, вам станет легче, спокойнее.

— Действительно, сколько можно делать из этого тайну! — поддержала его мама, и в результате бабушка, слишком потрясенная и растерянная, чтобы возражать и сопротивляться, рассказала нам всё.

— Я никогда не говорила, откуда родом. Даже ты, дочка, знаешь, что я в детском доме выросла — и только. Однако попала я туда будучи подростком, а до того жила в деревне. Не важно, как она называлась, в каком уголке нашей страны находилась: я стараюсь стереть это из памяти, а вам и знать не нужно. Годы были послевоенные, суровые. Тяжело люди жили, но радовались — война кончилась, мирные дни наступили; трудись, детей расти, радуйся, что выжил, что мужья да отцы с фронта вернулись. И люди жили, планы строили, мечтали, любили. Пусть и не было особого достатка, но всем всего хватало, и было у нас главное — будущее. Вернее, так всем казалось. Мы же еще не знали, какая нас страшная беда поджидает. Жила в нашей деревне ведьма. На отшибе жила, пришла не пойми из каких краев, никто этого не знал, заняла пустующий дом. Ее не выгнали, тогда еще война шла, мало ли, что у человека произошло, небось, потеряла близких, бедная. Так рассуждали. Женщина как женщина, живет себе и живет.

Бабушка попросила воды, сделала глоточек и продолжила. Наверное, ей было тяжело вспоминать о прошлом, но она уже не желала останавливаться, говорила словно бы не с нами, а сама с собой, восстанавливая в памяти далекие события.

— Про то, что она колдовством занимается, узнали случайно. Как-то у одной из женщин ребенок заболел, думали, помрет: от жара сгорал, а нету ни лекарств, ни докторов. Ведьма явилась в дом к умирающему, попросила всех выйти, сказала, попробует помочь. Терять было нечего, мальчик отходил уже, мать и позволила. Что ведьма делала с ребенком, неизвестно, а только жар к утру спал, больной пошел на поправку, а через пару дней прыгал и скакал как ни в чем не бывало. Конечно, весть облетела всю деревню. Ведьму стали считать чуть ли не святой, шли со своими проблемами да несчастьями, приносили последнее, лишь бы помогла. Она никому не отказывала. Брала за труды по-божески, сколько мог дать — то и ладно. Из соседних деревень, из города стали к ней страждущие ездить. Много раз видела я, как идет по улице человек, лицо прячет, голову низко опускает, не желает, чтобы узнали. Говорят, не было недуга, который ведьма не могла вылечить: и женские болячки, и опухоли, и желудочные хвори ей подвластны были, и глухоту снимала, и от водки отворачивала. И ворожила, сказывали, не ошиблась ни разу. И за привороты да отвороты бралась. Знали, например, что Митяй гулял от жены направо и налево, та устала терпеть обиды и пошла к ведьме. И что же? Сидел с той поры Митяй возле жены, как привязанный, а разбитная девица, которую деревенские Стрекозой прозвали, младенца скинула на раннем сроке, чуть не померла. Таких случаев было не один-два, а десятки, все понимали, что силой ведьма обладает нешуточной, боялись ее, но в целом она зла никому не делала, все-таки рядом все жили, свыклись, да и помогала многим, чего уж там.

Бабушка рассказывала, а я, глупая, помню, думала, что и мне не помешала бы помощь той ведьмы: у меня плохо получалось заучивать стихи, часами приходилось зубрить, память неважнецкая, как было бы здорово исправить недостаток!

— Годы летели, все шло своим чередом, а потом прошел по деревне слух, что ведьма захворала. Приключилось с ней что-то, перестала из дому выходить, не принимала никого, заперлась внутри. Желающих вмешиваться, лезть к ней с вопросами не находилось, люди оставили ее в покое. В то же время многим женщинам стал сниться сон — один и тот же, каждую ночь. Являлась им девушка — черноволосая, кареглазая, красивая, как картинка. Кто-то обмолвился, мол, странно, что ни ночь — вижу ее, а тут и остальные подхватили: и я вижу! И я!

Никто ту девицу не знал, а сновидение тем временем видоизменялось. Во-первых, менялась девушка — становилась старше, во-вторых, перестала она молча смотреть да улыбаться, произносила непонятное: «Дай то, о чем прошу!» Гадать, чего именно просит, долго не пришлось. Выяснилось, что нужен ей ребенок — ни больше ни меньше! И сразу же ясно стало, что девушку все-таки все знают: чем старше она становилась, тем очевиднее было, что это старуха-ведьма, которая сидела второй месяц взаперти в своем доме. Сновидения стали пугающими, ведьма тянула руки, скалила зубы, как голодная собака, требовала отдать ей ребенка. Люди давно сообразили, что снится она только тем женщинам, у кого есть дети.

Мама и папа слушали бабушку напряженно. Скептицизм на папином лице постепенно сменялся заинтересованностью.

— В итоге женщины стали бояться с вечера ложиться спать, и их мужья решили принять меры. Для начала — сходить к ведьме, поговорить по-хорошему, попросить перестать наводить морок на несчастных, которые ни в чем перед нею не провинились. Пошли. Ведьма на порог не вышла, говорила через дверь. Когда мужики попросили прекратить, оставить жен в покое, она сказала, что все немедленно прекратится, как только ее просьба будет выполнена. Ребенок не погибнет, он нужен, чтобы передать ему колдовской дар. Пришла пора помирать, а нет у ведьмы ни сына, ни дочери, поэтому требуется воспитанник. Сказала ведьма, что мучается сильно, отойти не может, пока дар свой не передаст. Мужики возмутились: кому охота дитя обрекать, ясно же, что дар этот — от нечистого. Атеистами всем полагалось быть, однако не было никого в деревне, кто не верил бы в высшие силы. Одним словом, стали отказываться. Ведьма давай умолять. Суровая была, говорила обычно внушительно, твердо, а тут прямо в голос выла, уговаривала, плакала, никто от нее такого не ожидал. Я, дескать, помогала вам, лечила ваших детей и жен, помогите и вы! У преемника сила будет, знания, вам же лучше, дуракам! Старуха за дверью бесновалась, а мужики слушали, переговаривались, пятились, да и убрались восвояси, не ответили. Той же ночью всем женщинам приснился настоящий кошмар. Ведьма явилась — оно и понятно. Но на этот раз выглядела так жутко, что и не описать: кожа отслаивалась от костей, волосы выпали, глаза глубоко запали и горели желтым огнем, губы были искусаны — видать, от боли, а лицо почернело, как у удавленницы. Все страдания, которые она причиняла своей ворожбой, все грехи отпечатались кровавыми метками на лице и теле, мучилась ведьма, мечтала умереть, а не могла. Смерть отказывалась приходить, отяжелевшая грешная душа не в силах была покинуть гниющее заживо тело. Сказала ведьма, что эта просьба — последняя, больше она умолять не станет. Но коли завтра ей не отдадут ребенка, не принесут к порогу того, кто станет преемником, то все дети, кровь от крови, плоть от плоти тех, кому ведьма снилась в эти недели, умрут. Все до единого погибнут. И деревня вымрет.

— Господи, невероятно! — вырвалось у мамы. — Кто добровольно обречет ребенка на такую судьбу? Что было людям делать? Жребий бросать?

Бабушка вздохнула и покачала головой.

— Нет, не стали на удачу полагаться. Приняли другое решение. Когда утром жены рассказали мужьям об угрозах ведьмы, люди собрались вместе. Собственно, все уже знали, что нужно сделать, иного выхода никто и не видел. Никита Кузин первым вслух сказал то, о чем другие думали: хочет ведьма умереть — пусть умрет. Поможем, если надо! И сразу все кончится — и угрозы, и сны, и страдания старухи. Накрутили друг друга, кулаками потрясли — и двинулись к проклятому дому. Решили сжечь окаянную. Огонь, небось, всё очистит, всё дурное с собой заберет!

— Заживо? Они собрались сжечь ее заживо? — прошептала мама.

Бабушка кивнула.

— И сожгли. Кто бы им помешал? Вся деревня собралась смотреть, как горит мерзкая ведьма. Забыли, как она им помогала, помнили лишь богопротивные речи, то, что насылала кошмарные сны и хотела забрать невинное дитя, во тьму за собой увести.

— А ты? Ты тоже видела, как она горит? — не удержалась я от вопроса.

— Нет. Ни я, ни мама. Мы не пошли смотреть. Я заткнула уши, чтобы ненароком не услышать воплей; после мне казалось, что небо почернело, а запах въелся в стены домов, в листву и кожу людей, которые стояли там и надеялись, что избавились от ведьмы. В первые дни именно так и казалось. Пепелище на месте дома ведьмы чернело и дымилось, пока дождь не развеял дым. Сны прекратились, на лица женщин вернулся румянец. Однако примерно через неделю одновременно все дети заболели: не смогли утром встать с постели, слабели на глазах, не могли ни есть, ни пить. Матери рыдали от горя, отцы метались в поисках доктора, все спрашивали друг у друга, что делать, но никто не знал ответа. И помочь никто не мог, и пророчество ведьмы висело над головами острым мечом.

— Дети умерли? — спросила мама.

На глазах бабушки выступили слезы.

— Все, с кем я играла, собирала землянику, сидела за партой, ссорилась и мирилась, все мои друзья и подруги были мертвы. Ведьма сгубила их, забрала с собой на тот свет, как и обещала. Но на этом все не закончилось. Стали умирать и взрослые, и старики. Кто-то добровольно расставался с жизнью, у кого-то останавливалось сердце, люди конфликтовали и дрались, калечили друг друга. Многие в панике уезжали, бросив насиженное место и имущество, я не в курсе, как сложились их судьбы. Помню, приезжали городские специалисты — милиция, врачи, еще кто-то, облеченный властью. Пожар в доме ведьмы, невиданный мор, следующие одно за другим несчастья — наша деревня была в центре внимания, но я не помню подробностей. Мама воспитывала меня одна, она заболела, ее увезли в больницу, откуда ей не суждено было выписаться, так я и оказалась в детском доме. То время вспоминается мне как сплошная черная полоса, как туман, в котором я брела куда-то, не видя дороги, обезумев от горя и страха. Деревня, где я росла и была счастлива, опустела, превратилась в руины, была стерта с лица земли злой волей. Гнев ведьмы оказался неотвратим, и, я думаю, теперь вы понимаете…

— А вы? — перебил вдруг папа. — Как вышло, что вы выжили, если остальные дети погибли?

Бабушка грустно посмотрела на зятя, точно была виновата в том, что сумела спастись, выжить.

— Ведьма сказала, умрут все дети кровь от крови, плоть от плоти тех, кому она снилась. Моя мама тоже видела сны, тоже получила угрозу. Только в нашем случае угроза была пустая. Проклятие ведьмы не могло коснуться меня, ведь я-то не была «кровь от крови, плоть от плоти». Мама когда-то пожалела сироту, приютила брошенного на вокзале ребенка. Ни она, ни я не знали, кем были мои настоящие родители, что с ними стало; они сгинули в пламени войны — а я осталась. Добрая женщина взяла меня в свой дом, воспитала, как родную дочь, но при этом биологически нас ничего не связывало, вот почему я выжила. Выжила, но в душе моей остался уродливый шрам. Некоторые вещи калечат тебя, оставляют клеймо, пусть ссадины и рубцы не видны снаружи. С той поры я тащу за собой страх и боль, как каторжник — кандалы, и нет мне покоя, и прошлое настигает, и ужас не покидает.

Бабушка умолкла, и мы тоже молчали — что могли сказать? Я только думала: ни за что не стала бы обращаться к ведьме, ведь и это тоже оставит след, о котором говорила бабушка.

Злые силы запомнят тебя — и могут за тобой вернуться.

123