Большинство людей находят меня странной — и внешне, и по характеру, и в общении, я давно привыкла к этому.

В июне мне исполнилось двадцать два, но выгляжу я от силы на шестнадцать, и алкоголь мне до сих пор отказываются продавать, пока не предъявлю паспорт. Впрочем, я все равно не пью спиртного. Попробовала, но выяснилось, что, кроме головной боли и тошноты, ничего не испытываю.

Я худая, даже тощая, и бледная. Глаза светло-серые, почти бесцветные, и такие же волосы. Рост — метр пятьдесят два, бараний вес. Тонкий голос, тонкий волос — так бабушка говорила, и у нее это значило, что я никакая, пустая.

С двенадцати лет я росла в детском доме. Нет, жалеть меня не нужно — по крайней мере, точно не по этой причине. В казенном учреждении было не так уж плохо, а иногда и хорошо. Спокойно. Директор нашего детдома была хорошей женщиной, детдом находился в центре города, мы были на виду, постоянно приезжали проверки, комиссии, проводились мероприятия — то есть, понимаете, не было всякой жути, про которую часто пишут книги и снимают кино: воспитанников не били, не издевались над ними, не насиловали. И дедовщины не было, и учителей-извергов. Когда пришло время уходить во взрослую жизнь, мне жаль было покидать это место.

О сиротской жизни в детдоме я ничуть не жалею, считаю, мне повезло, особенно если принять во внимание мою родню, но об этом чуть позже.

После школы я окончила медицинский колледж, потом устроилась медсестрой в поликлинику. Мысль, что надо бы съездить в родной город (захолустный городишко, если быть точной) и заняться продажей дома, приходила в голову давно, но я ее гнала. Боялась возвращаться. Не была там десять лет — и не желала видеть дом, в котором прожила первые годы жизни.

Но все ведь нужно доводить до конца, верно? У меня есть недвижимость, я унаследовала ее после смерти бабушки, не пора ли распорядиться ею? Мне нужны деньги, а дом можно продать.

Вася, мой друг, тоже детдомовский, сказал, что может поехать со мной, поддержать. Но я отказалась. Есть вещи, которые человек должен делать сам. Я люблю слушать психологические подкасты, и там часто говорят, что нужно стараться проработать детские травмы, чтобы дальше жить нормально. Чего-чего, а психологических травм у меня хватает. Значит, необходимо разобраться с ними. А если заодно получится и дом продать (хотя бы выставить на продажу, подготовить всё), так еще лучше.

Я взяла пять дней в счет отпуска, плюс — выходные, должно хватить, чтобы уладить формальности. Вася проводил меня, посадил на автобус.

— Танюшка, — сказал он, — ты звони сразу, если что не так, если помощь понадобится. Я приеду.

— Знаю, что приедешь, — улыбнулась я, — не переживай, справлюсь. Это только кажется, что я маленькая, а на самом деле…

— А на самом деле ты баскетбольного роста, чемпион мира по боям без правил, ударом кулака сваливаешь быка с ног. Просто удачно это скрываешь.

Мы посмеялись, и я села в автобус.

Через несколько часов я стояла на автовокзале. Серое здание в два этажа, асфальт в ямах, мусор мимо урн, люди с сердитыми лицами. Захотелось забраться в автобус и рвануть обратно, но двери уже закрылись. Еще захотелось позвонить Васе, но я подумала, это глупо и трусливо. Подумаешь, городок не понравился! Мне здесь не жить, чего ж пасовать-то сразу? Никто меня не обидел, не обокрал. Да, городишко не блещет красой, и что теперь?

Быстрорецк, город, где находится детский дом и где я сейчас живу, тоже ведь не Париж какой-нибудь.

До улицы, на которой стоял мой дом, я добралась на автобусе. От автовокзала, как и десять лет назад, ходил автобус номер три. Ждать пришлось недолго, нашлось местечко у окна, я пристроила сумку на коленях и стала смотреть на проплывающие за стеклом улицы.

Город застыл во времени, как муха в янтаре. Не скажу, что до мелочей все запомнила, но сразу видно, что нет новых зданий, не строится ничего, не разбиваются парки, не возводятся высотки. На окраинах, возможно, стройка идет, но в центре разве что парочка магазинов да деловых центров появилась.

Захочет ли кто-то приобрести мой старый дом? Но он большой, кирпичный, находится на одной из центральных улиц. Возможно, организация какая-то вознамерится его выкупить! Не стоит унывать заранее.

Будь моя воля, никогда и ни за что не купила бы его, не стала бы там жить. По-моему, это самое ужасное место на земле, потому-то я так долго не решалась сюда приехать.

Да, у меня необычная внешность, иногда мне кажется, что я похожа на чахлое растение, но что еще могло произрасти на зараженной, отравленной страхом, бесплодной почве? Разве могла я вырасти сильной, крепкой, уверенной в себе, смешливой, если двенадцать лет прожила в мрачном, темном месте, рядом с женщинами, которых в городе считали ведьмами?

— Ты правда колдунья? — спросила я однажды бабушку, и она, вместо ответа, отвесила мне такую затрещину, что больше спрашивать я не решалась.

У нас не было друзей, к нам не приходили гости. Детям запрещали играть со мной, я не посещала садик, даже в школу не ходила, как другие ребята, училась на дому, якобы по болезни. Бабушка занимала высокую должность в администрации города, пока не вышла на пенсию, так что были сделаны все нужные справки, чтобы оправдать мое вечное домашнее заточение.

Хотя уж лучше оно, чем постоянные унижения, отвращение и страх сверстников. Когда я выходила на улицу (всегда в сопровождении бабушки, мама предпочитала оставаться дома), то видела, какими взглядами нас провожают соседи. Наверное, вздумай я сунуться в школу, меня побили бы камнями, выгнали вон в первый же день, никто не захотел бы сесть со мной за одну парту.

— Не смотри на них! — сказала соседка своему сыну, завидев нас.

— А что же… — начал мальчик, но мать шикнула на него, и они перешли на другую сторону улицы.

В другой раз две старухи, приметив меня и бабушку, стали креститься, демонстративно развернулись и пошли прочь.

Несколько раз нас с бабушкой обозвали ведьмами — с приличного расстояния, разумеется. Бабушка презрительно фыркала и делала вид, будто ей плевать. А может, и впрямь было безразлично, что думают люди.

Подобных случаев было много, поэтому мы редко высовывали нос из дома. Гулять, как другим детям, мне не дозволялось; дышать свежим воздухом приходилось во дворе, и я бродила там, пиная мячик, отделенная от всего мира высоким забором.

Теперь стало яснее, почему жизнь в детском доме казалась мне сказочно-прекрасной?

Автобус остановился, я вышла и направилась к дому. Прошло около десяти лет с тех пор, как была здесь в последний раз (на похороны бабушки не приезжала — болела пневмонией, бумажные вопросы с вступлением в наследство решала директор детского дома, официальный опекун).

Я стала старше, изменилась, у меня другая прическа, волосы теперь крашу в каштановый цвет, а еще ношу очки. Да, я такая же щуплая и низкорослая, но на мне туфли на каблуках, которые делают меня выше. Короче говоря, я имею основания надеяться, что меня никто не узнает, не захочет оскорбить.

Прохожие равнодушно скользили по мне взглядом, видя во мне одну из многих, а не пу́гало, не дочь и внучку ведьм, которых все боялись. Приободрившись, я расправила плечи и перестала трястись.

Снова накатили воспоминания.

После смерти мамы, в отсутствие отца, встал вопрос, как быть с ребенком. Я полагала, что останусь с бабушкой, пусть она и не слишком привязана ко мне, я это чувствовала. Но вышло иначе. Бабушка заявила, что не сможет заботиться о внучке по причине слабого здоровья, а поскольку других родственников не имелось, меня и отправили в приют. Все к лучшему, но сознавать, что единственная родная душа к тебе равнодушна, больно и обидно.

Мне сложно доверять людям, как сложно радоваться и смеяться, не вздрагивать от прикосновений, спать ночами и много чего еще. Но в целом, наверное, я легко отделалась, жизнь с мамой и бабушкой меня не сломала.

Вот и мой старый дом. Он смотрел на меня из-за забора, словно бы решая, сожрать непрошеного визитера с потрохами прямо за ужином или оставить на потом. Или пощадить.

Дом был построен не то в сороковые, не то в пятидесятые годы прошлого века. Бабушкин отец был профессором, к нему ходили лечиться со всего города, приезжали из области. Бабушка, как уже говорилось, тоже была важной персоной, как и дед — он трудился по военной части. Я его не помню, он умер до моего рождения. Отца не помню тоже. И мне про него никто ничего не рассказывал. Когда он скончался? От болезни? Или он жив?

Знаю лишь, что его звали Николаем, потому что я Николаевна.

Итак, дом большой, приземистый, одноэтажный. Выстроен он в форме буквы «П»: короткая перекладина — прихожая и коридор, с двух сторон — два крыла. В одном — гостиная, кухня, комната бабушки, в другом — моя и мамина комнаты, бывший дедушкин кабинет, он же — библиотека, с годами превратившаяся в склад ненужных вещей.

Я открыла дверь ключом, который у меня, ясное дело, был.

Изнутри пахнуло сыростью и еще чем-то неприятным. Наверное, так обычно и пахнет в помещениях, где давно не живут люди. Возможно, завелась плесень, а еще и мыши, но это все я выясню позже.

Какая-то женщина видела, как я зашла сюда, лицо показалось знакомым. Интересно, узнала ли она меня? Или приняла за риелтора? А может, мы и не знаем друг друга, я ошиблась, думая, что видела ее в детстве.

Бабушкина половина выглядела более обитаемой, хотя и здесь давно не ступала нога человека. После смерти мамы на нашу половину бабушка, очевидно, не ходила. Она и при жизни мамы, когда я была в доме, почти никогда у нас не показывалась. Это мы ходили к ней, чтобы поесть, например.

Кухня, гостиная, спальня бабушки не изменились. Та же мебель, те же обои и занавески, что я запомнила, только более ветхие.

«Если бабушка и мама колдовали, то где их книги и все прочее, нужное для колдовства?» — подумала я.

А если попробовать найти? Мне представилось, что я не продаю дом, а переезжаю сюда, чтобы продолжить семейное дело. Есть ли у меня ведьмовской дар? Смогу ли творить заклинания, делать вещи, за которые моих родных гнали и проклинали? Получится ли наказать врагов, тех, кто смеялся надо мной и моей семьей, кто ненавидел нас?

Я пошла в комнату матери.

Господи, как я боялась этого места! Распахнув скрипучую дверь, увидела, что и здесь все осталось, как при маминой жизни. Стены увешаны крестами, иконами, распятиями. Нет окон, это создает ощущение, что находишься в каменном мешке, стены вот-вот сомкнутся и раздавят тебя, как комара.

Почему в помещении, где столько атрибутов веры, так жутко? Может, кресты неправильные, а иконы богохульные? Я не разбиралась в этом, поспешно шагнула назад, закрыла дверь. Сердце колотилось, ладони вспотели.

Бабушку я недолюбливала за суровость, тяжелую руку, щедрую на пощечины, за колкий, острый взгляд. А маму…

Маму я боялась, хотя она никогда, ни разу в жизни не ударила меня, не сделала ничего плохого. Пожалуй, мама любила меня, но наводила на меня ужас.

И дело было не в том, что она выглядела пугающе — к ее виду я привыкла с ранних лет. Хотя на других людей она производила, наверное, сильное впечатление, потому и старалась не выходить из дома.

Вся правая половина ее лица и тела пострадала от чего-то. Возможно, от колдовства? Мама была слепа на один глаз — правый вытек, у нее не было правого уха, а правая рука и нога были уродливыми, высохшими, так что она всегда носила одежду с длинными рукавами, юбки в пол.

Все это, плюс редкие седые волосы и бледная кожа делали ее похожей на существо из ночного кошмара. О том, что с ней случилось, мама никогда не рассказывала, да и не смогла бы, поскольку была немой. А у бабушки, как можно догадаться, спрашивать было бесполезно.

Днем мама безвылазно сидела в своей комнате. А ночью…

Господи, вспомнить не могу без содрогания! Будто мало мне было тоски и ужаса в детстве, так еще и это! Каждую ночь я просыпалась и видела мать сидящей на стуле возле моей кровати. Она сидела близко-близко и смотрела на меня в упор своим зрячим глазом.

Зачем? Зачем она это делала? Сидела неподвижно, сложив руки на коленях, всякий раз до трех часов. В три часа, как по сигналу, вставала и уходила. Все-таки однажды я сумела расспросить бабушку. Не отставала, задавала вопросы, несмотря на окрики и подзатыльники, и она в итоге произнесла сквозь зубы:

— О тебе заботится, дурочка! Охраняет, оберегает. Ты не способна оценить, понять!

От чего или кого мама пыталась меня уберечь, я не знаю по сей день. И все чаще думаю, что обе они — и мать, и бабушка — были психически больными, отсюда странности их поведения. Остается верить, что диагноз не передастся мне по наследству.

Хотя уравновешенным, полностью нормальным человеком я не являюсь. Сон мой испорчен с детских лет, я до сих пор сплю мало и слишком чутко, заснуть — проблема, часто снятся кошмары, в которых мать преследует меня. К тому же я замкнутая, одинокая, излишне погруженная в себя, недоверчивая и пугливая, как мышь. Только Васе удалось найти ко мне подход, с ним одним я общаюсь легко и свободно. Не понимаю, правда, зачем я ему нужна, ведь он симпатичный парень, на него засматриваются девушки куда привлекательнее меня.

В свою комнату я зашла в последнюю очередь. Села на кровать, посмотрела в окно и увидела, что во двор зашла та самая женщина, лицо которой показалось мне знакомым.

Выходит, я не ошиблась, она тоже меня помнит, потому и явилась. Что ей нужно? Я привыкла, что люди в этом городе не могут испытывать ко мне симпатию или добрый интерес, поэтому сжалась в комок, ожидая, что будет дальше.

Женщина, похоже, тоже волновалась. Робко смотрела на окна, переминалась с ноги на ногу. Потом пересекла двор и постучала в дверь.

Что теперь? Сделать вид, что не слышу? Но ведь я решила побороть свое прошлое, преодолеть, уничтожить старые страхи! Пора начинать вести себя, как зрелый человек: выйти, поздороваться, узнать, что ей нужно, кто она такая.

Кое-как уговорив себя, я пошла к двери, открыла ее, сумела изобразить приветливую улыбку.

— Это ведь ты, да? Татьяна? — тихо спросила женщина. — Я подумала, вдруг новая хозяйка, долго стоял дом, вот и продали наконец. А это все-таки ты.

— Бабушка завещала дом мне, я приехала подготовить его к продаже.

Женщина покусала губы, покивала.

— Поговорить бы. Бабушка твоя хотела, чтобы я тебе рассказала. Сама она не смогла, так и померла, а с меня слово взяла, что скажу. Даже денег мне оставила, чтобы я не вздумала увильнуть.

Я вспомнила, что в бабушкином завещании была упомянута ее лучшая подруга, и напрягла память.

— Елизавета Ивановна!

Женщина подтвердила.

— Живу неподалеку. Ждала, что ты рано или поздно появишься, дом-то твой теперь. Так можем поговорить?

Мы прошли в гостиную, я извинилась за пыль и запустение, Елизавета Ивановна замахала руками, дескать, ничего, пускай, неважно. Уселась на краешек дивана, и вид у нее был такой, словно она в любой момент готова вскочить и убежать отсюда.

— Ты никогда не думала, что твоя семья… Что вы были особенными, не как все? — спросила она, и я ответила, что невозможно было не задумываться об этом, только никто не желал отвечать на мои вопросы.

— Твоя бабушка, Нина, считала, ты чересчур мала, хотела рассказать, когда тебе исполнится восемнадцать, но скончалась раньше. Инфаркт. За полгода до смерти, будто предчувствовала, попросила меня сделать это, если сама не сможет, вот и…

— Прошу вас, не тяните! — Нервы мои звенели от напряжения, я больше не могла выносить неизвестности. Столько лет прожила в неведении, а сейчас казалось, что и минуту не смогу подождать.

Елизавета Ивановна заторопилась.

— Конечно, прости. История необычная. — Женщина покосилась на меня. — Твоя бабушка и я с детства дружили, поэтому я и деда твоего, и маму, и отца хорошо знаю. Тем ужаснее… — Она поперхнулась, закашлялась. — Твои родители были прекрасной парой. Веселые, умные, красивые. Любили друг друга очень. А познакомились в институте, в Москве, учились вместе.

— Моя мама училась в Москве? — ошарашенно спросила я.

Я понятия не имела, как мать выглядела в молодости, в доме не было ни одной фотографии. Веселая, красивая московская студентка — и жуткое, почти потустороннее существо, сидевшее ночами возле моей кровати, не желали в моем представлении соединяться в одного человека.

— Училась, да. Окончила учебу и вернулась. Вместе с Николаем, будущим мужем. Он сирота, в Москве у него никого не было, вот Лена его и уговорила к своим поближе перебраться. Родные у нее со связями, работа ему быстро нашлась, квартиру им Нина купила. Живи да радуйся. Они и жили. Поженились, через год Лена забеременела. Дочка родилась.

Я родилась, подумалось мне.

— И Лена, и Нина, и Коля на седьмом небе от счастья были. Девочка здоровая, все хорошо. Да только вот… — Елизавета Ивановна достала платок, промокнула глаза. — Не уберегла Лена ребенка. Годик с небольшим девочке был, она не уследила. Малышка играла, Лена стирала, не слышала. Дети в этом возрасте все в рот тащат, вот и она детальку, игрушку какую-то запихнула и подавилась. Лена пришла, она уж посинела. И все, дальше начался кошмар. Лена не могла себя простить. Таблеток наглоталась, откачали. Но, видать, повредилось что-то в мозгу. Очень стала странная. Бормотала что-то, уходила из дома, бродила по улицам, около кладбища ее видели то и дело. Книжки разные читала, общалась бог знает с кем. Нина тогда еще работала, чего только не делала, чтобы дочери помочь, но без толку. Николай ушел из семьи. Долго терпел. Но кому под силу с сумасшедшей жить? Уехал, не знаю, где он сейчас, жив ли.

«Но я же Николаевна», — чуть не вырвалось у меня.

— После развода Лена совсем свихнулась. Нина призналась мне, что она вбила себе в голову, будто ребенка можно вернуть с того света. Про фей твердила, которые могут вытянуть душу из мира мертвых, а тело… Матери, говорила она, придется пожертвовать, часть себя отдать!

— Нет! — не удержалась я, вспомнив, как выглядела мама.

— Да, — качнула головой соседка. — Однажды Лена пропала. Ушла вечером и не вернулась. Всю ночь Нина ее искала, а та вернулась под утро, да не одна.

Я потеряла дар речи.

— Нина бегала везде, искала, домой заскочила на минутку — дочь там. В кровати лежит. Такая, какой и осталась до конца жизни: сухорукая, без глаза, без уха, немая и…

— Знаю, хватит!

— Лежит в беспамятстве, а рядом — ребенок. Девочка. Примерно годик ей — столько, сколько было погибшей. И выглядит точно так, один в один, только словно бы поблекшая, выцветшая копия. Бледненькая, тощенькая. — Елизавета Ивановна посмотрела на меня. — Так ты и появилась. Непонятно, откуда. Лена кое-как накарябала записку, что это Танечка, дочка, ее надо беречь, первые годы жизни самые опасные.

Вот почему бабушка сказала, что мать меня защищает!

— Нина как-то выправила ребенку документы, она, говорю же, с большими связями была. Квартиру, которую молодым купила, продала, стала с дочерью и внучкой жить в этом доме. Узнавала потихоньку, не пропадал ли у кого ребенок, хотя уверена была: нет. И похожа ты была на покойную малышку, и… И уверена была Нина, что вовсе ты не человечье дитя! Тяжело ей было. Люди, конечно, ничего наверняка знать не могли, официальная версия — удочерили девочку. Но догадки были, слухи ходили по городу, многие боялись. Потому и в школу тебя не отдавали, и… — Соседка махнула рукой. — Сама знаешь.

— Бабушка меня ненавидела, — прошептала я.

— Она дочь свою единственную любила — вот что! Ради нее на всё была готова. Даже терпеть в доме существо, которое боялась. Дверь в свою комнату запирала, смотреть не могла на мерзкую копию любимой покойной внучки.

— Поэтому и отослала меня подальше, как только мама умерла, — горько проговорила я, — и не навестила ни разу.

Соседка вздохнула.

— Потом, к старости, Нина помягчела к тебе. Говорила, не делаешь зла никому, не виновата ты ни в чем. Ведь и не знаешь, как на свет появилась, страдаешь. Дом вот тебе оставила. Человек как человек, говорила, только…

Елизавета Ивановна умолкла и поглядела в окно. Стемнело, и я поняла: ей страшно, неловко оставаться наедине со мной во мраке.

«Человек как человек». Но все равно я не человек на самом-то деле!

А кто тогда?

Соседка встала и пошла к двери. Она выполнила просьбу бабушки, поведала правду. Только не сказала, что мне делать с этим знанием.

Я не стала ее останавливать, пусть идет.

Какая ирония, верно? Я всю жизнь полагала, что моя родня — чудовища, ведьмы или сумасшедшие. А в итоге оказалось, что городское пугало, кошмарный монстр — это я сама.

Я стояла посреди темного дома, в котором выросла, и не могла понять, как жить дальше.

И применимо ли вообще ко мне это слово — жить?