Я не могу найти объяснения тому, что случилось, не могу рассказать — мне не поверят, выбросить из головы не могу тоже. Ночами лежу, смотрю в потолок, прокручиваю детали. И боюсь, очень боюсь, каждую минуту, что они придут. И тогда со мной случится то же самое, что произошло с моим другом.

Тем вечером Марат заявился около семи. Я недавно вернулся с работы, устал, мечтал поужинать и остаток вечера тупо пялиться в ноутбук. Фильм, шоу, котики, бокс — неважно, лишь бы не думать, отключить голову, как говорится.

Но не вышло. Едва успел ботинки снять да куртку на вешалку пристроить, как Марат нарисовался.

Мы с ним друзья. Раньше были близкими: учились в одном институте, одногруппниками были, да и после окончания учебы несколько лет постоянно встречались, перезванивались, проект один замутили и реализовали.

А потом жизнь развела — бывает такое. Марат женился, дочь у него родилась, а я холостяк. Сложно стало пересекаться по пятницам, на выходные куда-то выбираться, пиво после работы пить. Его жена Вика была против общения мужа с холостыми друзьями, все время боялась, что с пути истинного ее Марочку собьют, вместо рыбалки в сауну с девицами заманят. Меня она особенно люто невзлюбила почему-то.

А мне, если честно, непонятно было, что он в этой Вике нашел: ограниченная, недалекая бабенка, чьи интересы не простирались дальше кухни, шмоток и женских журналов. Внешне — тоже простенькая, лицо круглое, как у матрешки, нос большой, вздернутый; глаза, правда, выразительные, синие, я даже, грешным делом, подумал: линзы, но нет, свой цвет. И волосы пышные, густые, блестящие.

Получается, за глаза и волосы Марат ее выбрал? Впрочем, глупости все это, любовь не спрашивает. Полюбил, стало быть.

Ну в сухом остатке мне не нравилась жена Марата, ей не нравился я — поэтому мы с ним толком не общались. Перебрасывались сообщениями; уже и не вспомнишь, когда в последний раз встречались, и я был сильно удивлен, увидев его на пороге квартиры.

— Можно? — спросил Марат.

— Само собой.

Он вошел. С ним что-то происходило, но я пока не понимал, в чем дело. Явно проблемы — со здоровьем, в семье или финансами, но в лоб спрашивать неудобно было, и я ждал, что он сам скажет.

Однако Марат молчал. Прошел в комнату, сел на диван. Скукожился как-то, будто стремился занимать как можно меньше места, ноги поджал. Надо сказать, Марата душой компании никогда нельзя было назвать, он человек сдержанный, рассудительный, спокойный. От такого ждешь, что поможет, подскажет, посоветует. Именно поэтому то, что сейчас он буквально излучал страх, неуверенность и скованность, меня, признаюсь, напугало.

— Мара, что с тобой? — спросил я. — Случилось что-то?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом сцепил руки в замок, опустил голову и тихо проговорил:

— Я хочу тебе рассказать. Тебе — больше никому. Мы с тобой не виделись в последние несколько лет, так что ты не можешь быть замешан. У тебя будет непредвзятое мнение. Потому что, мне кажется, все, с кем она в последнее время контактирует, могут заразиться или вроде того. Они… Ох ты, Господи!

Он произнес последнюю фразу громко, отчаянно.

Мне стало не по себе. Что он несет? Теория заговора. «Заражаются»? Он ведь это сказал?

— Мара, давай по порядку.

— Только дай слово, что не будешь меня к докторам отправлять. То, что я расскажу, полный дурдом, но уверяю тебя, я не болен. И к врачу сходил, на всякий случай. У меня и справка имеется.

Марат усмехнулся. Фраза про справку из какого-то старого фильма, не помню, из какого.

— Никаких врачей, уговорил, — хмыкнул я, надеясь разрядить обстановку, но Марат, по-моему, и не услышал моих слов.

— Сейчас февраль, а это в октябре началось. У Вики мать заболела, потом умерла. Она уехала к ней в деревню — сначала ухаживать, затем хоронить. Вернулась в середине ноября. И это была не она. Не моя жена.

Здрасте, приехали, подумал я, но промолчал, чтобы не перебивать.

— Ты видел когда-нибудь ролики про скинуокеров?

— Про кого?

Кажется, «скин» в переводе с английского означает «кожа».

— Не видел, значит. Жуткие такие ролики про то, что люди или животные внезапно начинают вести себя необычно, нетипично. Допустим, хозяин просыпается ночью и видит, что его пес сидит возле него и смотрит в упор. Или домашний кот принимается ходить на двух лапах. Суть в том, что внутри уже обитает нечто, монстр, который нацепил кожу твоего пса, кота или даже близкого человека и разгуливает в ней. Я погуглил, скинуокер — это существо из индейской мифологии, скинуокером может быть колдун, ведьма, а еще им может стать и обычный человек, если совершит страшное преступление. В общем, это настолько ужасающее создание, что о нем даже вслух говорить опасно.

— Но ты сам сказал — это миф. Тем более фольклор — индейский. От нас до североамериканских широт и их обитателей далековато, — сказал я.

Думал, Марат хотя бы улыбнется, но ошибся.

— Неважно, как они называются, откуда эти твари родом, но главное, что моя жена — больше не человек.

Сильное заявление, подумалось мне.

— Я встретил Вику рано утром на вокзале, она на поезде приехала. Полсуток протряслась, я думал, вымотается, в поезде особо не отоспишься, сон у нее чуткий. Смотрю — идет ко мне, и походка странная. Знаешь, будто одной ногой за другую запинается. Шаркающая походка, неуверенная. Говорю, как ты? Устала? Она посмотрела на меня пристально и улыбнулась. И молчит. А так-то Вика тараторка. Я чемодан взял, сумку, пошли мы. Прошли несколько метров — и она отвечает: «Устала». Как будто все это время думала над ответом, сообразила, наконец, что сказать. Но я значения тогда не придал. Сели в машину, поехали. Она стала головой вертеть. Увидит дом, например, большой, или другое необычное здание — смотрит на него и следит взглядом, пока мы его проезжаем, и прямо шею выкручивает, провожает. Потом голову на место повернет — на новый объект смотреть, и так далее, только и сидит, головой крутит. Молча все это, сосредоточенно. Я не знал, как это понять, говорю, смотри шею себе не сверни, соскучилась по городу, что ли? Она в ответ рот открыла и смеяться начала. Хохочет, заливается, громко так. Потом перестала резко и говорит: «Моя шея в порядке». И все, ни слова больше, пока не доехали.

Дома Вика некоторое время слонялась по комнатам этой своей новой заплетающейся походкой. Я стоял в прихожей, а она, как челнок, заходила то в ванную, то на кухню, то в комнату дочки, то в гостиную. Просто зайдет — выйдет, зайдет — выйдет. Я спросил, не хочет ли она переодеться, помыться, поесть, отдохнуть с дороги.

Услышав вопрос, Вика застыла и стояла минуты две, как будто не могла сообразить, что от нее требуется. Потом стала раздеваться. Прямо там, где стояла. Причем пуговицы не расстегивала, а срывала, и они сыпались на пол, и одежда рвалась. Я не выдержал, подскочил к ней, закричал, мол, ты что, с ума сошла, в чем дело. Тут дочь от подружки вернулась, у нее лучшая подруга и одноклассница двумя этажами выше живет. Представляю, что она увидела: мать полураздетая, встрепанная, одежда рваная, пуговицы с мясом оторваны. Испугалась, я стал успокаивать, а Вика стоит, смотрит, голову к плечу склонила, по-птичьи так. И говорит потом: «О, это детка пришла». Никогда она Алису так не называла. Дочь аж рыдать перестала от удивления. А Вика ушла в ванную и оставалась там часа три, уж не знаю, с какой целью.

Я не знал, как поступить. Вика не была на себя похожа — и в то же время это ведь все равно была она: ее рост, фигура, волосы, лицо.

Мне казалось, она сходит с ума, с головой нелады. Например, ее вкусы в еде. Яйца и мясо она ела сырыми, рыбу тоже. Могла сварить огурцы, накрошить нам всем в тарелки лук и сырую картошку. Перестала пить любые напитки, кроме воды и молока.

Много раз она вдруг замирала, смотрела прямо перед собой, не моргая, приоткрыв рот, свесив руки, напоминая сломанную игрушку.

Прежде Вика носила очки, у нее испортилось зрение. Теперь очки ей стали не нужны. Мы не виделись больше месяца, и вообще-то я соскучился по жене, но к этой, новой Вике не мог заставить себя прикоснуться. Кожа у нее была холодная, влажноватая, напоминала мокрую глину, а волосы, ее прекрасные волосы странно пахли — тонкий, но ощутимый звериный запах.

Как-то ночью я проснулся и увидел, что Вики нет рядом. Мы спим на диване в гостиной, я подумал, она пошла в туалет. Ждал, ждал, когда она вернется — тоже хотелось туда, и в итоге встал. Вышел из комнаты и понял, что в туалете свет не горит, жены там нет. Я заглянул к дочери и увидел Вику. Даже не знаю, как это описать! Жена стояла, низко наклонившись над кроватью Алисы, над изголовьем, приблизив лицо к ее лицу. Просто стояла, а услышав, что я вошел, обернулась.

Клянусь, ее голова повернулась слишком сильно, прямо вывернулась, я потом пытался повторить — и не смог. А глаза сверкнули красноватым огнем.

— Послушай, Мара, так свет мог упасть, фонарь под окном или…

— Да перестань! Как будто я не пытался себя успокоить! Слушай, прошу тебя, не перебивай. Понимаю, я взрослый мужик, сильнее ее, что она могла мне сделать? Но такой страх меня взял! И все же за дочку больше испугался. Отойди, шепчу, что ты там встала. Вика разогнулась в полный рост, развернулась на пятках и вышла. Я остаток ночи просидел в кресле в комнате Алисы. Утром говорю жене, да что с тобой, я тебя не узнаю, а она ничего не ответила. На работу не ходила, домохозяйка; что делала днем, пока нас с Алисой нет, понятия не имею.

Еще однажды ночью (спать я стал плохо, просыпался постоянно) услышал, что Вика на кухне. Погремела, посудой позвенела — и обратно пошла. Не на двух ногах, а на четвереньках, как животное. Быстро-быстро бежит, шлеп-шлеп ладонями по полу. Я, каюсь, закричал с перепугу. А она — ноль реакции, вскарабкалась на диван, калачиком свернулась и заснула.

Говорить мы с ней перестали совершенно. Раньше она болтушка была, ты знаешь, сплетница, меня раздражали все эти новости про соседей, знакомых, звезд разных, но теперь хуже стало. Каменное молчание. И до дочери, до меня дела нет, но при этом вечерами на нее нападало иной раз: принималась за Алисой ходить, буквально по пятам. Это карикатурно выглядело: дочь идет куда-то — и мать за ней, Алиса остановится — Вика за ее плечом.

Дома невыносимо стало, я не мог понять, что творится. Вика сидела взаперти, никуда не ходила, никто ее такой не видел, телефоном она не пользовалась. Не мог же я позвать кого-то и сказать: вот, взгляните, моя жена — вовсе не моя! И за Алису было страшно, она ребенок, восемь лет. В школу сам ее отводил, из школы попросил мать ее подруги забирать (я говорил, в нашем подъезде они живут). Соврал, что Вика болеет, плохо себя чувствует после смерти матери, не может за ребенком присматривать. Скрывал ото всех, сор из избы и всё такое, но главное — думал, время пройдет, лучше ей станет. Вдруг и правда стресс из-за потери близкого человека?

— Мара, а ты не пробовал связаться с ее родней? Узнать, что могло в деревне случиться?

Мой друг махнул рукой.

— Мать ее одна растила. Еще, кроме Вики, сестра есть, одинокая, с матерью жила. Мы с ней не ладим, если честно, Вероника меня терпеть не может. Но все-таки я, конечно, позвонил, спросил. Лучше бы не спрашивал.

— То есть?

Марат потер глаза. Они были красные и слезились.

— Это была не Вероника. На что моя-то Вика болтушка была, а Вероника, сестра ее, трандычиха такая, что уши вянут. Говорит быстро, взахлеб, слова проглатывает, торопится высказать бесценное мнение по любому вопросу. И меня, как я говорил, ненавидит, лается постоянно. А в тот раз я позвонил, она говорит размеренно, тихо, обстоятельно. Правильно, как по учебнику, не запинается, голос ровный. В общем, я понял, что оттуда это тянется, из деревни их. Может, надо было поехать, но меня Вика до судорог пугает, а если там все жители такие? — Марат перевел дыхание. — Водички дашь попить?

Я принес, и он сделал несколько глотков: шумно, пролил на рубашку, руки ходуном ходили. В общем, чем дольше я смотрел на Марата, тем сильнее укреплялся в мысли, что он или под чем-то, или болен. Мы же давно не виделись, я не знал подробностей его жизни. Но здоровый и нормальный человек такое нести точно не станет.

— В общем, примерно месяц я промучился, а в декабре стал замечать, что Вика в норму приходит. Но не в ту норму, какая для Вики прежде была характерна, понимаешь, а в целом. — Марат еще сильнее занервничал, вскочил и снова сел. — Как тебе объяснить? Трудно это. Она становилась похожа не на прежнюю Вику, мою жену, которую я хорошо знаю, а просто на обычную человеческую особь. Так понятнее? То есть перестала передвигаться на четвереньках, замирать, глядя в одну точку, есть несъедобные вещи и все прочее. Но все это сменилось излишней правильностью, механистичностью. Будто та тварь, которая притворялась Викой, постепенно научилась быть человеком, адаптировалась. Но личность Вики, ее душу она все-таки на себя примерить не может. — Марат вздохнул. — Где она, моя Вика, я не знаю. Сейчас рядом со мной робот. Губы в улыбке растягивает, говорит, как нейросеть: вежливо, правильно, по делу, но…

— Постой, Мара, погоди, — не выдержал я, — допустим, все так, как ты говоришь. Но зачем неведомой сущности вселяться в тело Вики, становиться ею?

Он посмотрел на меня испуганно и вместе с тем с досадой.

— Ты не понял, им не конкретно Вика нужна, она же не одна такая: и сестра ее Вероника тоже, и другие люди в тех местах, наверное. Зачем, этого уж я не знаю, но есть, видимо, необходимость чужое тело занять, чужую кожу на себя нацепить. Возможно, это паразит, ему носитель нужен. Или колдовство какое-нибудь. — Марат снова вскочил и забегал по комнате. — Чего ты задаешь эти вопросы? Почем мне-то знать? Мне бы понять, что делать! Потому что на Вике все не кончилось! Теперь и Алиска тоже!

— Ах, и Алиска.

Я, видимо, проговорил это слишком недоверчиво, потому что Марат поджал губы — обиделся. Мне показалось, он уйдет, психанет, и, честно сказать, я только рад был бы. Не поверил другу, устал слушать бессмыслицу.

Но Марату, видно, требовалось выговориться, поэтому он продолжил:

— На зимние каникулы дочка в спортивный лагерь уезжала. Я не мог с Викой оставаться, наврал, что по работе надо уехать, сам был в это время у… — Он быстро глянул на меня и слегка покраснел. — Ну было, куда податься.

Ясно, любовница имеется. Окей, не мое дело.

— Хоть пожил, как человек, эти дни. Успокоился, начал думать, что мне привиделось на нервной почве, принял близко к сердцу, навыдумывал, короче.

«Первая здравая мысль за все время», — подумал я.

— Но потом я вернулся, и стало ясно, что ничего не почудилось, все та же тварь в теле Вики, только теперь она за дочь взялась. Из школы стала сама забирать, и что они вместе делали полдня, пока я не приду, не знаю. Я думал учительнице сказать, чтобы не отпускала Алису с матерью, соседку хотел опять попросить забирать дочь, но это же и странно, и невозможно. Вика — мать, как же ей ребенка не отдадут? И на меня посмотрят, как на дурака. Не передать, до чего мне страшно было, я у Алисы спрашивал, не пугает ли ее мама, но дело-то в том, что сейчас Вика уже никого бы не напугала, она вся стала правильная, как мамаша из сериала. И готовит, и убирает, и за ребенком ухаживает. В общем, где-то месяц назад я вечером домой пришел — а Алиса стоит посреди комнаты, уставившись в угол. В точности, как Вика когда-то. Я не выдержал, заорал, набросился на Вику. Дальше… — Марат растерянно посмотрел на меня. — Я плохо помню. Вернее, вообще не помню ничего. Следующее воспоминание: лежу в кровати, эта тварь стоит и смотрит на меня. Красноватый блеск в глазах теперь уж точно не привиделся. Она говорит мне: «Не пытайся мне помешать. Твоя очередь тоже настанет». Утром Алиса в школу не пошла, Вика осталась с ней дома, наврала учительнице, что дочь болеет. Мне велела уйти.

Марат закрыл лицо руками.

— Я скотина малодушная. Нет других слов. Надо было всеми правдами и неправдами ребенка забирать, уводить оттуда. Хотя, наверное, поздно было — это во-первых, а во-вторых, тварь эта могла и в полицию заявление накатать, что я вроде как похитил ребенка. А я, знаешь, сам не свой был, выпивать начал, на работе замечание сделали пару раз… Мне бы доверия меньше было, чем ей. Вот если бы я ее, прежнюю, когда она себя вела, как чокнутая, как зверюга, миру предъявил, в психушку сдал, тогда да. Спас бы дочь, а так… В общем, с Алисой все быстрее прошло. Может, потому что она ребенок? Или Вика как-то помогала. Я дочку даже не видел толком, Вика от нее ни на шаг не отходила. А примерно дней через восемь она стала точно такая, как Вика. В школе отличница, улыбается во весь рот, на вопросы вежливо отвечает, а глаза у самой мертвые. И по ночам, наверное, алым светятся, я не знаю, я к ней не захожу. Это уже неделю продолжается.

Он замолчал и снова сделал глоток из стакана.

— Уйти надо от них — это уже не мои девочки. Но я надеюсь, может, они где-то там, внутри, есть еще? Живы? Каждый раз домой, как на каторгу, но все равно не могу бросить их. Особенно дочку. Виноват перед ней, вовремя Вику не остановил. И перед Викой виноват тоже. Она ведь как уехала, я обрадовался. У нас не очень ладилось, думаю, отдохну от нее. Женщина у меня появилась, ты уж понял. Там не серьезно все, просто расслабиться хотелось, отвлечься. Ты холостой, не поймешь, что это такое — день за днем, годами с одним человеком жить, а если еще человек этот тебя бесить начал!.. Короче, думал, отдохнем друг от друга с Викой, потом все наладится. Вот и отдохнули.

Марат посмотрел на меня с нелепой надеждой. Словно я мог ему помочь, подсказать, что делать. А что я мог-то? Я продолжал считать, что Мара не в себе, а теперь, после речей про любовницу, решил, возможно, у него муки совести, нечто в этом роде. Чувствует, что предал жену, поэтому находит себе оправдания.

Я ему это и попытался сказать, помягче, чтобы не слишком задеть. Но все равно вышло, будто мораль читаю. Он разнервничался, стал на меня орать, руками размахивать. Я тоже на него наехал, сказал, типа, слушал твой бред, будто делать мне больше нечего, являешься и ведешь себя, как идиот, а я должен время на тебя тратить, иди лечись, психиатр тебе нужен, а не друг.

Закончился наш разговор ссорой. Марат обозвал меня придурком, сказал, что с такими друзьями и врагов не надо, хлопнул дверью и ушел.

По правде сказать, я был на него страшно зол. Потом отошел, стал думать, как позвонить, помириться. Все-таки он хороший человек, выручал меня не раз, а сейчас ему плохо, он пришел ко мне со своей болью, а я не нашел нужных слов, успокоить не сумел.

Пока раздумывал, Марат сам позвонил.

Произошло это где-то дней через десять после его визита.

— Приходи в гости, — сказал он. — Давно не виделись.

Это прозвучало так, словно Марат не хочет вспоминать былое. Знаете, кто старое помянет и так далее, но мне хотелось извиниться.

— Ты прости, Мара, в тот день я был неправ.

— Почему же, наоборот. Я наговорил чепухи, ты имел право меня одернуть и выставить вон. Негоже нарушать личные границы и вешать на других свои проблемы.

Фраза царапнула. «Негоже»? «Личные границы»?

Марат так никогда не выражался. С другой стороны, люди меняются.

И говорит необычно, заторможено, с расстановкой.

Но мне пришло в голову, что Марат мог обратиться к доктору, начать принимать препараты, в этом все дело.

Марат быстро свернул разговор, попросил прийти в субботу, то есть на следующий день. У меня на душе было неспокойно, но я не мог внятно объяснить себе, что меня тревожит, поэтому решил отбросить эти мысли и не дергаться.

В субботу я стоял перед дверью квартиры Марата и Вики.

«Уходи отсюда. Просто уйди», — взывал внутренний голос, но я, что называется, не внял. Позвонил в дверной звонок и стал ждать.

Марат открыл дверь немедленно, будто караулил возле двери. Да не один, а вместе с Викой и Алисой. Когда я увидел их, мне стало нехорошо. Марат широко распахнул дверь, и все трое стояли навытяжку, как на параде. Улыбались. Смотрели в упор. На женщине и девочке одежда в одинаковых серо-сиреневых тонах. Марат в костюме и при галстуке. Серо-сиреневом, ясное дело. Вика обулась в туфли на каблуках. В жизни не видел, чтобы она такие носила.

— Проходи, — сказал Марат.

— Мы так ждали, — проговорила Вика, которая терпеть меня не могла и ни за что изображать радушие не стала бы.

— Вы нам нужны, — это произнесла Алиса, и я едва не заорал от ужаса.

Все трое были такие неправильные, такие ненормальные! Как там Мара говорил? Скинуокеры? Манеры, интонации, голоса, улыбки, одежда, слова — это было ровно то же самое, что собака, которая из темноты пялится на хозяина или кот, который разгуливает по ночам по квартире на двух лапах.

Я попятился — не мог повернуться к ним спиной.

Так и доковылял затылком вперед до лифта.

— Куда же ты? — спросил Марат, и все трое шагнули за порог, двинулись ко мне.

Где этот чертов лифт?

— Не подходите, — предупредил я, — мне пора, я уйду и всё!

— Уйдешь — и ничего не кончится, — сказал Марат.

Лифт приехал, и я ввалился внутрь, нажал на нужную кнопку. Дверцы поползли навстречу друг другу медленно, со скрипом.

— Ты узнал о нас, — прошелестела лже-Вика, — а мы знаем тебя.

— И заберем, — еще шире улыбнулся ее муж.

— Все равно заберем! — выкрикнуло третье существо детским голоском Алисы.

Двери закрылись, лифт поехал на первый этаж.

С того момента прошло десять дней.

Я больше не сомневаюсь в словах своего друга, точно знаю, что он не лгал и не выдумывал.

И что тогда, когда он рассказывал мне свою историю, я видел Марата в последний раз. Потом его место занял иной.

Квартиру выставил на продажу, на работе написал заявление на увольнение. Переехал в арендованное жилье, сменил номер телефона, удалил все профили в социальных сетях.

Я очень, очень надеюсь, что они не найдут меня, что я запутаю следы, как заяц, сбегу от них, от участи, которую они мне уготовили.

Не желая этого, я заглянул во тьму, в черную бездну зла и безумия.

И теперь бездна эта смотрит в глубину моей души.

Смотрит пристально, не отводя взгляда.