У нас очень мало подробностей о мятеже Л. Антония. Мы едва знакомы с его личностью и знаем лишь то, что он командовал армией Верхнего Рейна и, возмущённый тиранической жестокостью Домициана, а также лично оскорблённый унизительными и грубыми высказываниями императора в свой адрес, поднял восстание и задумал захватить верховную власть. Похоже, его партия обладала значительными силами. Не только легионы, которыми он командовал, перешли на его сторону, но он также привлёк на свою сторону германские племена, жившие за Рейном, и те двинулись ему на помощь.

Тревога в Риме была велика, и Домициан отправился в Германию в сопровождении всего сената, ни один член которого не осмелился уклониться от поездки, опасаясь быть заподозренным в недостатке рвения и равнодушии к опасностям императора. Дион рассказывает об одном старом сенаторе, почти всегда жившем в уединении в деревне, которого страх неминуемой смерти – если бы он показался недостаточно усердным в этом случае – заставил покинуть своё уединение и последовать за принцепсом.

Домициан, ещё находясь в пути, узнал о поражении мятежника. Л. Максим, или Аппий Норбан – ибо разные авторы называют его по-разному, и, возможно, это один и тот же человек, носивший оба этих имени – поспешил атаковать Антония до подхода германских подкреплений, которые задержались из-за внезапного разлива Рейна. Он одержал над ним полную победу, и Антоний был убит в бою.

Слух об этом событии, распространившийся в Риме ещё до того, как о нём стало известно из достоверных источников, сочли чудом. Светоний сообщает, что в день битвы орёл необычайной величины сел на статую Домициана в Риме, обнял её крыльями и издавал крики, казалось, выражавшие радость. Но это мнимое предзнаменование, подобное тысяче других пустых вымыслов, заслуживает мало нашего внимания. Что действительно странно на первый взгляд, но тем не менее достоверно, так это то, что в тот же день по городу разнёсся слух, будто Антоний побеждён и убит. Весть быстро распространилась, все поверили в неё, и магистраты принесли благодарственные жертвы. Затем начались размышления: люди попытались найти источник и узнать, от кого пошёл слух, но не смогли обнаружить его и поняли, что единственным гарантом правдивости слуха была толпа, говорившая так, будто всё знает, но на самом деле не знавшая ничего. Слух на время затих. Однако спустя несколько дней, когда гонцы доставили точные известия о поражении и смерти Антония, сопоставили даты и обнаружили, что событие и слух о нём в Риме пришлись на один и тот же день. Это совпадение показалось удивительным: люди решили, что здесь было нечто божественное. И даже такой рассудительный человек, как Плутарх, допускает здесь чудо, хотя нет ничего удивительного в том, что слух распространился и случайно совпал с реальностью. Это всего лишь повторение того, что уже происходило после победы Павла Эмилия над Персеем в Македонии [1].

Победитель Антония совершил поступок, более славный, чем сама победа. Не заботясь о последствиях и не боясь разгневать Домициана, лишив его возможности мести, он сжёг все бумаги побеждённого мятежника, чтобы они не стали поводом для гнусных обвинений и несправедливых преследований самых достойных людей Рима.

Неизвестно, наказал ли Домициан Максима за этот благородный поступок. Достоверно лишь то, что, лишившись сведений, которые он мог бы извлечь из бумаг Антония, император восполнил их отсутствие тиранией, не нуждавшейся в предлогах. Он с невиданной жестокостью преследовал всех, кто мог иметь даже малейшее отношение к замыслам Антония, и их смерти было недостаточно для его свирепости. Он подвергал их самым ужасным пыткам и даже изобрёл новый вид допроса огнём, прижигая самые чувствительные и нежные части тела. Никто из заподозренных не избежал его мести. Если он и даровал кому-то жизнь, то приказывал отрубить им руки или отправлял в изгнание. Лишь двое офицеров были пощажены, потому что купили свою безопасность ценой чести, доказав, что их поведение было настолько порочным, что они не могли заслужить никакого доверия ни у главы мятежа, ни у солдат.

Невозможно точно указать число казнённых Домицианом по этому случаю, но легко предположить, что оно было огромным, поскольку даже сам принцепс, отдававший приказы о пытках, в конце концов устыдился и запретил вести их учёт. Он также не сообщил о них сенату, хотя и отправил в Рим отрубленные головы, чтобы их выставили на рострах рядом с головой Антония.

Именно об этом времени, о котором я говорю, Тацит упоминает в своей яркой краткой зарисовке ужасных бедствий, постигших римлян при правлении Домициана. «Мы видели, – пишет он [2], – море, покрытое кораблями изгнанников; скалы, куда их ссылали, вскоре окрашенные их кровью; ещё большие жестокости, творимые в самом городе. Знатность и богатство стали преступлениями. Виновным считался тот, кто занимал высокие должности, и виновным – кто их не занимал; но прежде всего добродетель была вернейшим залогом гибели. Награды доносчиков вызывали ещё большее негодование, чем их преступления. Они торжествовали нагло: одни украшались жреческими и консульскими званиями, которые выставляли напоказ, словно богатую добычу, добытую в своих гнусных победах; другие, предпочитая выгоду блеску, получали должности управляющих, приобретали влияние при дворе и становились ужасом для всех честных граждан. Рабов натравливали на господ, вольноотпущенников – на патронов; и если у кого-то не было врагов, его губили с помощью друзей».

Среди этих ужасов сверкали проблески добродетели, но они лишь сильнее обличали тирана, чья жестокость порождала такие проявления благородства. Матери сопровождали сыновей в изгнание, жёны – мужей; многие обвиняемые находили верность и преданность в своих близких; даже рабы из привязанности к господам мужественно переносили самые жестокие пытки. Знатные люди встречали смерть с твёрдостью, достойной сравнения с самыми прославленными примерами древности.

Вот картина, которую Тацит вкратце рисует перед нами, описывая бедствия, о которых мне предстоит рассказать. Какая потеря, что до нас не дошла часть труда этого превосходного мастера, где те же события были изображены в их истинном величии! С каким интересом он описал бы печальные катастрофы трех самых знаменитых и добродетельных сенаторов того времени – Гельвидия Приска, Арулена Рустика и Геренния Сенециона! Я представлю читателю лишь тень и скелет этих событий, ибо большего от них не осталось.

Я уже говорил о смерти Гельвидия Приска-старшего, казненного в правление Веспасиана; его сын шел по его стопам в соблюдении строгой честности. Подражал ли он его республиканской гордости и чрезмерному, яростному рвению – это можно считать вопросом, поскольку, с одной стороны, Плиний говорит о нем, что, дабы избежать [3], если бы мог, несчастий времени, он скрывал в уединении великое имя, равное его добродетелям; а с другой – Светоний [4] свидетельствует, что он высмеял развод императора с женой под именами Париса и Эноны, что вряд ли можно оправдать как благоразумное.

Его обвинили перед сенатом – то ли из-за его стихов (что кажется маловероятным), то ли под другим предлогом, скрывавшим истинную причину ненависти Домициана. Он был консуляром и уважаем всеми честными людьми; однако Публиций Церт, бывший претор, проявил низость и трусость, наложив на него руку прямо в сенате и отправив в тюрьму. Плиний справедливо полагает, что не было ничего более чудовищного, чем это недостойное действие сенатора, поднявшего руку на своего коллегу, судьи, забывшегося до такой степени, что он применил насилие против обвиняемого. Гельвидий был осужден и казнен.

Та же несправедливость постигла Геренния Сенециона. Строгая добродетель, которую он исповедовал, не могла не сделать его ненавистным Домициану, который особенно оскорбился тем, что Сенецион, довольный званием бывшего квестора, оставался на этой ступени, не стремясь подняться выше. Этим необычным поведением он ясно давал понять, что считает государственные должности постами рабства, мало подходящими для человека с возвышенной душой и благородными чувствами. Он написал биографию Гельвидия Приска-старшего и его вдовы Фаннии, воздав высокую хвалу этому гордому сенатору, чьи чересчур смелые поступки не смог стерпеть даже умеренный Веспасиан. Наконец, он нажил себе грозного врага в лице Бебия Массы, известного доносчика, которого сам обвинил в вымогательстве. Этот эпизод подробно описан Плинием [5], стяжавшим себе в нем большую славу, и он хорошо раскрывает твердость характера Сенециона.

Бебий Масса был наместником Бетики. Жители этой провинции, угнетаемые им, возбудили против него дело после окончания его срока, и сенат назначил их защитниками Сенециона и Плиния. Преступления Массы были очевидны, поэтому его осудили; а для обеспечения возмещения ущерба, который он должен был выплатить пострадавшим, все его имущество было передано под надзор государственного чиновника. Сенецион, глубоко вовлеченный в это дело, опасался интриг со стороны Бебия и сговора между ним и хранителем имущества; поэтому он решил обратиться к консулам с просьбой отдать распоряжения, чтобы ничего не было похищено. Он пригласил Плиния присоединиться к нему в подаче этой просьбы, считая ее продолжением их совместного обвинения. Плиний сначала выразил нежелание, полагая, что их миссия завершена вынесением приговора. «Вы можете поступить, как вам угодно, – сказал ему Сенецион. – Ваша связь с провинцией Бетика ограничивается недавней услугой, за которую она вам благодарна. Я же родился там и служил квестором». – «Если вы решились, – ответил Плиний, – я не отделюсь от вас. Не хочу, чтобы этот шаг, если он повлечет неприятности, пал только на вас». Они вместе подали просьбу, что привело Бебия в ярость. Он разразился яростными нападками на Сенециона, обвиняя его в выходе за пределы обязанностей защитника и проявлении вражды и злобы, и добавил, что сам донесет на него как на виновного в оскорблении величества. Эти слова повергли всех в трепет. Плиний взял слово: «Господа, – сказал он консулам, – я опасаюсь, что Бебий, не включая меня в обвинение против моего коллеги, не делает ли меня тем самым подозреваемым в предательстве и неверности моим доверителям».

Мы не знаем, чем закончилось это дело, ибо Плиний [6] не завершает его рассказа; но вскоре после этого Сенецион был обвинен в оскорблении величества Мецием Каром, другим доносчиком, не менее опасным, чем Бебий Масса, и, вероятно, действовавшим с ним заодно. Основанием обвинения послужила написанная Сенеционом биография Гельвидия. Он был приговорен к смерти, а его сочинение сожжено рукой палача.

Фанния, вдова воспетого Сенеционом Гельвидия, также была привлечена к суду. Сенецион, обвиняемый в государственном преступлении за свою книгу, желая показать, что написал ее из личной дружбы, заявил, что составил ее по просьбе Фаннии. Тотчас ее вызвали для допроса обвинителем. Это была женщина редкой добродетели и высокого мужества, происходившая из семьи, где честность и благородство передавались по наследству: дочь Тразеи, внучка знаменитой Аррии по материнской линии, она в браке с Гельвидием укрепила ту душевную высоту, которую унаследовала от своих предков. Она предстала перед судом с благородной неустрашимостью, и когда Меций Кар спросил ее, просила ли она Сенециона написать жизнь своего мужа, она ответила: «Да, я просила его об этом». – «Вы предоставили ему материалы?» – «Я предоставила». – «С ведома вашей матери?» – «Она ничего не знала». На все остальные вопросы Кара Фанния отвечала с той же твердостью. В результате ее приговорили к изгнанию с конфискацией имущества. Это было ее третье изгнание. Дважды она следовала за мужем – при Нероне и Веспасиане, и теперь страдала из-за него в третий раз. Она взяла с собой книгу, ставшую причиной ее опалы, несмотря на запрет читать и хранить ее. Ее мать Аррия, вдова Тразеи, также была отправлена в изгнание, вероятно, по аналогичному поводу – из-за исторического похвального слова этому великому человеку, составленного Аруленом Рустиком.

Арулен был тесно связан с Тразеей; я уже упоминал, что, будучи народным трибуном, он хотел воспользоваться правом своей должности, чтобы воспрепятствовать осуждению этого уважаемого сенатора, но тот отговорил его, видя в этом порыве больше рвения, чем благоразумия. Неудивительно поэтому, что Арулен охотно взялся написать биографию Тразеи, которого считал своим образцом и следовать за которым почитал за честь. Плиний [7], воспитанный его наставлениями, выражает глубочайшее уважение к его памяти и высоко ценит его добродетель. Его слава была так велика, что Домициан возненавидел его; по словам Плутарха, именно это и побудило императора устранить его. Жаль, что у нас нет множества частных свидетельств об этом достойном человеке. Плутарх сохранил для нас один эпизод, очевидцем которого он был, и который драгоценен для нас если не как крайне интересный сам по себе, то хотя бы как единственный уцелевший.

Пока Арулен слушал Плутарха, который декламировал перед слушателями свою речь, ему доставили письмо от императора, принесённое солдатом. Философ тотчас умолк, и все присутствующие хранили тишину, чтобы дать Арулену время прочесть письмо. Однако он проявил достаточно самообладания и серьёзности, чтобы попросить Плутарха продолжить, и отложил чтение, казавшееся не терпящим промедления, до окончания речи и расхода собрания.

Преступление Арулена было сходно с преступлением Сенециона, и постигла его та же участь: он был приговорён к смерти, а его книга сожжена. Регул, который ещё при Нероне проявил свои опасные таланты в гнусных доносах и продолжал при Домициане, хотя и с большей осторожностью, это ремесло, столь для него выгодное, добился и поддержал осуждение Арулена. Более того, он оказался настолько подлым, что после смерти Арулена оскорбил его в написанном и с пафосом прочитанном сочинении. Ненавидя всякую добродетель, он в той же invective соединил с ним Сенециона. Однако Тацит достойно отомстил за этих двух выдающихся людей, воздав им хвалу. Он называет их возвышенными умами и замечает, что сожжение их сочинений было совершенно бесполезно, ибо тогда следовало предать тем же пламенем голос римского народа, свободу сената и свидетельство всего человечества.

Юний Маврик, брат Арулена, человек не менее добродетельный, чем он, был вовлечён в его опалу и отправлен в изгнание.

Эти различные приговоры были вынесены сенатом, который Домициан окружил вооружёнными солдатами, чтобы не оставить ему даже тени свободы: сенаторы не смели даже стенать о тирании, которую терпели и которую их заставляли поддерживать. Записывались их вздохи [8]; император, присутствуя при всём, изучал выражения их лиц, чтобы превратить их в преступления.

Плиний описывает, как проходили эти печальные заседания. «Никто, – говорит он [9], – не говорил, никто не открывал рта, кроме того, кому выпадало несчастье высказаться первым. Остальные, безмолвные и неподвижные, из необходимости соглашались простым жестом – но с какой душевной болью! с каким дрожанием всего тела! Один высказывал мнение, которое все поддерживали и которое всем не нравилось, особенно тому, кто его высказал; ибо в столь несчастные времена ничто не вызывает большего всеобщего осуждения, чем то, что проходит с видимостью всеобщего одобрения».

Если в сенате не обсуждались подобные гнусные дела, то не обсуждалось вообще ничего [10]. Это august собрание созывали лишь для насмешки или чтобы погрузить его в горечь: оно никогда не принимало серьёзных решений, и часто его принуждали соглашаться с самыми тягостными постановлениями.

Все те, чьи трагические судьбы я только что изложил, были учениками стоической школы; и их осуждение навлекло гнев на философию. Домициан особым сенатским постановлением изгнал всех философов из Рима и Италии. «Он не желал, – говорит Тацит [11], – видеть перед собой ни малейших следов чести и добродетели»; и чтобы избавиться от неприятного зрелища, он изгонял тех, кто преподавал мудрость, и заставлял умолкнуть все изящные искусства.

Философов в Риме было великое множество [12], и они рассеялись, бежав одни – в отдалённые области Галлии, другие – в пустыни Ливии или Скифии. Некоторые нашли более удобным отказаться от столь опасного занятия и примириться с нравами века.

Среди беглецов можно назвать Диона, прозванного Хрисостомом, или Златоустом, который удалился в страну даков. Он жил, если верить Филострату, трудами рук своих, копая землю, нанимаясь для возделывания садов, и не имея иного утешения, кроме «Диалога» Платона и «Речи» Демосфена, которые взял с собой. Филострат [13] упоминает также Понтия Телезина, который, будучи консулом при Нероне, познакомился с Аполлонием Тианским и с тех пор, привязавшись к философии, предпочёл при Домициане покинуть Рим как философ, нежели оставаться в нём в звании бывшего консула.

Но самым знаменитым из всех, кого указ против философов заставил покинуть Рим, был Эпиктет, украшение Стои, самый известный и совершенный из учеников Зенона. Его пример доказывает, что превратности судьбы – не препятствие для того, чтобы стать великим человеком. Эпиктет был рабом у нескольких господ, в частности у Эпафродита, который, по-видимому, был знаменитым вольноотпущенником Нерона. Он был хромым и увечным, всегда жил в бедности; однако возвышенность его гения, глубина его максим и убедительность, с которой он их излагал, создали ему высокую репутацию и привлекли множество почитателей и последователей. Его «Энхиридион» – единственное дошедшее до нас его сочинение – вовсе не заслуживает презрительной критики, которой удостоил его один из наших поэтов. Сухая и строгая мораль не по вкусу питомцам муз. Пожалуй, человеческому разуму трудно продвинуться дальше, чем это сделал Эпиктет в этом небольшом труде, в вопросах отрешенности, умеренности, душевного равновесия; но столь прекрасное здание не имеет ни прочного основания, ни твёрдого завершения. Язычники никогда не знали ни связи морали с познанием Бога, которое должно служить её основой, ни истинного блаженства, которое должно быть её целью. Эпиктет удалился в Никополь в Эпире и вернулся в Рим после смерти Домициана.

Он дожил до времён Адриана, который ценил и любил его, и оставил по себе великое имя; ни один философ со времён основателей школ не удостаивался столь глубокого почитания. У некоторых оно доходило до суеверия; и Лукиан справедливо высмеивает глупца, купившего за три тысячи драхм (полторы тысячи франков) лампу Эпиктета. Лампа была глиняной, но покупатель воображал, что, работая ночью при свете лампы Эпиктета, он впитает мудрость того, кому она принадлежала.

Артемидор, зять Музония Руфа, не раз упоминавшегося в этом повествовании, также был в числе тех, кого ненависть Домициана к философам удалила из Рима. Плиний [14] изображает Артемидора как истинного философа, чья мораль не ограничивалась пустыми умствованиями, но влияла на его поступки. Он ценил его настолько, что, узнав о его пребывании в предместье, готового к отъезду, но задержанного необходимостью уплатить долги, взятые по самым похвальным и благородным причинам, занял нужную сумму и подарил её ему. Знатные и богатые друзья Артемидора делали вид, что не слышат его просьб о помощи. Плиний воспользовался случаем оказать благодеяние, причём в обстоятельствах, когда он сильно рисковал. В то время он был претором, и это достоинство привлекало к нему внимание; кроме того, гроза уже разразилась вокруг него, унеся нескольких его друзей смертью или изгнанием. Ему самому угрожала опасность, проживи Домициан дольше; ибо после смерти этого императора среди его бумаг нашли донос, который Меций Кар дал на Плиния [15].

Вместе с философией Домициан изгнал и изящные искусства. Все, что блистало, бросало на него тень, и даже красноречие не осмеливалось проявляться. Отсюда последовало некое оцепенение умов, которое держало таланты в бездействии и почти подавляло их рост [16]. Сульпиция, римская матрона, сочинившая сатиру на эту тему, вопрошает свою музу: неужели Юпитер желает отнять у римлян искусства, которые даровал им; неужели он хочет, чтобы они, ввергнутые в молчание и лишенные всякой культуры, вернулись к грубости первобытных времен и младенчеству человеческого рода, когда люди умели лишь питаться желудями и утолять жажду чистой водой.

Тацит, писавший при Траяне, жалуется, что свобода, вновь обретенная при этом добром принце и его предшественнике Нерве, с трудом возрождала тот прекрасный огонь, который был потушен насилием. «Слабость человеческой природы такова, – говорит он, – что исцеление происходит гораздо медленнее, чем нанесение ран. И подобно тому, как телам требуется долгое время для роста, тогда как разрушить их можно в мгновение ока, так же легче подавить активность умов и изящные искусства, зависящие от нее, чем возродить их. Даже сладость бездействия незаметно проникает в душу, и лень, которую сначала ненавидели, со временем, благодаря привычке, становится любимой». Более того, добавляет он, за пятнадцать лет – а это немалая часть человеческой жизни – многие заплатили дань природе, и самые выдающиеся умы погибли от жестокости принцепса. «Нас осталось мало, и мы пережили не только других, но в некотором смысле самих себя, ведь из середины нашей жизни были вырваны столько лет, в течение которых, осужденные на молчание, мы достигли одни – старости, другие – последнего предела возраста».

Доносчики были орудиями, которыми Домициан держал весь Рим в страхе и угнетении. Я уже назвал некоторых из них – Бебия, Массу, Метия Кара. Плиний и Ювенал [17] упоминают других: Веиенто, Катулла Мессалина – чудовище жестокости, слепого и, в силу самой потери зрения, лишенного всякого чувства уважения, жалости и стыда. Но самым известным в «Письмах» Плиния является Регул, чья чернота, уже доказанная величайшими злодеяниями, полностью раскрывается в следующем эпизоде.

Плиний [18] защищал в суде центумвиров дело, которое он взялся вести по просьбе Арулена Рустика, а Регул выступал против него. Касаясь одного из пунктов обвинения, Плиний ссылался на мнение Метия Модеста, человека безупречной честности, в то время находившегося в изгнании. Регул воспользовался этим и спросил: «Вы цитируете Модеста? А что вы думаете об этом человеке?» Плиний сразу распознал яд в этом коварном вопросе. Какой позор, если бы он ответил, что плохо думает о честном человеке! Какая опасность, если бы он выразил уважение к изгнаннику! Сам Плиний, рассказывая об этом, считает, что боги помогли ему. Он ответил: «Я обязан ответить на ваш вопрос, только если это относится к делу, которое предстоит решить центумвирам». Регул не отступил. «Я снова спрашиваю вас, – сказал он, – что вы думаете о Модесте». «Свидетелей допрашивают об обвиняемых, – парировал Плиний, – а не о тех, кто уже осужден». Регул настаивал в третий раз. «Я больше не спрашиваю вас, – заявил он, – что вы думаете о личности Модеста, но о его преданности принцепсу». Плиний выдержал и этот третий удар с той же осмотрительностью. «Я не считаю, – ответил он, – что вообще позволено допрашивать о тех, кто уже осужден». Здесь видна ужасная злоба Регула, который хотел заставить Плиния либо опозориться, либо погубить себя. Этот же человек, столь же трусливый, сколь и злобный, после смерти Домициана униженно извинялся перед Плинием и умолял его о примирении.

Ужас, который эти доносчики сеяли в Риме, парализовал все умы. «Воистину, – говорит Тацит, – мы явили великий пример рабского терпения, и если наши предки видели крайности свободы, то мы испытали крайности рабства. Инквизиция, царившая среди нас, лишила нас даже свободы частных бесед. Мы потеряли бы память вместе с голосом, если бы могли так же легко забывать, как молчать».

Домициан довершил свои злодеяния, начав гонения на Церковь Иисуса Христа. Я уже отмечал, что, вероятно, поводом для этих гонений стали розыски иудеев в связи с налогом, который они должны были платить в казну. Светоний говорит, что эти розыски распространились и на тех, кто, следуя принятому обязательству, жил по иудейским обычаям в городе – выражение, вполне естественно обозначающее христиан, которых в то время еще смешивали с иудеями.

Другой мотив – мнимые интересы государства – подстегнул жестокость Домициана. Потомки Давида внушали ему беспокойство. Он боялся, что оставшиеся из рода этого святого царя поднимут иудейскую партию, а идеи о Царстве Христовом, смешавшиеся в сознании принцепса, далекого от понимания этой тайны, усилили его тревогу и побудили возобновить указы, некогда изданные его отцом Веспасианом против потомков Давида. Те скрывались, чтобы избежать гонений. Однако двое были обнаружены и доставлены в Рим офицером: это были внуки апостола святого Иуды, родственники Иисуса Христа, происходившие, как и Он, из рода Давидова. Они предстали перед императором, и их допрос, записанный Гегесиппом [19], почти современником тех событий, заслуживает того, чтобы быть приведенным здесь полностью.

Домициан спросил их, принадлежат ли они к роду Давида. Они признали это. Затем он расспросил их об их состоянии и имуществе, которым они владели. Они ответили, что у них обоих вместе есть имущество стоимостью в девять тысяч денариев [20], но не в деньгах, а в землях: тридцать девять акров, обрабатываемых их руками, давали им средства для уплаты податей и скромного пропитания. В подтверждение своих слов они показали свои руки, огрубевшие от труда и покрытые мозолями, как обычно бывает у тех, кто работает топором и ведет плуг. Домициан понял, что такие люди едва ли могут быть для него опасны. Однако он пожелал узнать что-нибудь о Царстве Христовом.

Они ответили ему, что это Царство – не земное и не временное, но небесное и духовное, и оно откроется лишь в конце времен, когда Христос, придя во славе, будет судить живых и мертвых и воздаст каждому по делам его. Эти ответы полностью излечили Домициана от его страха: он презрел этих простых и бедных людей и отпустил их, не причинив им никакого вреда.

Я забежал вперед в своем рассказе, ибо приказы о гонениях были отданы императором за год до его смерти, а на то, чтобы разыскать и доставить из Иудеи в Рим внуков апостола святого Иуды, потребовалось время; следовательно, их допрос едва ли мог произойти задолго до конца правления и жизни Домициана. За это время многие мученики уже прославились исповеданием имени Иисуса Христа. Я упомяну лишь самых известных.

Всем известно, что именно тогда святой Иоанн Евангелист был брошен в котел с кипящим маслом у Латинских ворот в Риме, но, чудесным образом избавленный от ужасных мучений, был сослан на остров Патмос, где написал Апокалипсис.

Домициан нашел христиан даже в собственной семье и не пощадил их так же, как и чужих. Флавий Клемент [21], его двоюродный брат, будучи консулом вместе с ним в 95 году от Рождества Христова (846 году от основания Рима), был, по словам Диона, обвинен в «атеизме» и казнен по окончании консульства. Нетрудно понять, что означало у язычников обвинение в «атеизме» – оно указывало лишь на отвращение к культу ложных богов. Историк поясняет это сам, добавляя, что многие другие были осуждены за то, что переняли «нравы иудеев», то есть христиан. Светоний упрекает Клемента в «лености», которая, по его словам, делала его совершенно презренным. Так язычники называли равнодушие к земным благам, проистекавшее из любви и надежды на небесные.

Флавия Домитилла, жена Клемента и племянница императора, была втянута в обвинение против мужа и удостоилась славы пострадать, если не смертью, то изгнанием за имя Иисуса Христа. Она была сослана на остров Пандатерию.

Наши церковные историки упоминают и другую Флавию Домитиллу, деву, дочь сестры Клемента, которая также была изгнана и заключена…

От брака Клемента и Домитиллы родились два сына, которых Домициан прочил в свои преемники и потому переименовал, назвав одного Веспасианом, а другого – Домицианом. Все, что мы знаем об этих юных принцах, это то, что Квинтилиан был назначен императором их воспитателем. Дальнейшая их судьба неизвестна, и в истории о них больше не упоминается.

Гонение, воздвигнутое Домицианом против Церкви [22], прекратилось лишь с окончанием его правления. Он не был из тех, кто способен отступить или смягчиться из соображений человечности и справедливости. Напротив, его злоба распространялась на всех без разбора, а подозрительность росла по мере того, как он сам становился все более ненавистным. Он омывал кровью свою окровавленную руку. После казни множества знатных особ он предал смерти и Ациния Глабриона, бывшего консулом вместе с Траяном пять лет назад и носившего имя, уважаемое еще со времен республики. Глабрион, зная, как опасна слава его происхождения, старался притупить ее блеск, предаваясь занятиям, недостойным его, и подражал хитрости древнего Брута, искавшего спасения в презрении [23], поскольку законы не могли его защитить. Он выходил на арену против зверей и преуспевал в таких боях – не было ни медведя, ни льва, которого бы он не победил. Но то, что он использовал как средство безопасности, стало причиной его гибели. Домициан, заставив его сразиться со свирепым львом на играх в Альбе, был поражен и напуган силой и ловкостью, с которыми Глабрион одолел грозного зверя. Он испугался, что такие таланты могут быть обращены против него самого, и под ложными предлогами (которых у него никогда не было в недостатке) отправил Глабриона в изгнание, где затем велел его убить.

Другой консулярий, Сакудиен Орфит, был подвергнут такой же жестокости. Филострат упоминает некоего Руфа, сосланного по приказу Домициана на остров, и добавляет, что Нерва был отправлен в Тарент. Все трое были достойными людьми и считались достойными императорской власти – как, впрочем, Нерва впоследствии и стал. Но если верить Филострату, подозрения Домициана против них не были беспочвенны, поскольку они состояли в переписке с Аполлонием Тианским, который неустанно призывал их избавить мир от угнетавшего его тирана.

Ювентий Цельс, знаменитый юрист, хитростью избежал осуждения и смерти. Он был одним из первых, кто вступил в заговор против Домициана, и, видя, что его вот-вот разоблачат, добился тайной аудиенции у императора. Он пал к его ногам, назвав его «Господином и Богом», и, поклявшись в своей невиновности, добавил, что докажет свою преданность, разыскивая тех, кто злоумышляет против жизни государя, и донося на них. Эти обещания польстили Домициану: он дал Ювенцию отсрочку, и тот выиграл время. Пока он под разными предлогами оттягивал дело, ссылаясь на недостаток доказательств, Домициан был убит, избавив его от опасности.

Этот принц жил в постоянном страхе: все заставляло его трепетать. Он часто говорил, что участь государей достойна сожаления, потому что заговоры против них признают реальными лишь после того, как они становятся их жертвами. Мысль, в которой есть доля истины, но крайне опасная в уме правителя. Чтобы предотвратить угрозу (если бы это было в его силах), он обезопасил себя со стороны военных – не только щедро одаривая их, но и вводя дисциплинарные меры против возможных мятежей. Так, он запретил двум легионам стоять лагерем вместе в мирное время, опасаясь, что объединенные силы придадут им слишком много смелости. Обычно солдаты и офицеры хранили свои сбережения – будь то императорские дары, личные накопления или военная добыча – в казне, находившейся рядом с Орлом. Эта казна послужила источником средств для мятежа Л. Антония. Домициан, желая избежать подобного, запретил солдатам и офицерам вносить более тысячи сестерциев (125 ливров), чтобы не допустить скопления крупных сумм. Эти меры были мудрыми и достигли цели: гибель пришла к нему не от военных.

Мы видели, как он защищался от знати и сената – насилием, жестокостью, тиранией. Он сделал себя предметом их глубочайшей ненависти. Не было сенатора, который не желал бы ему смерти и не был бы готов убить его при первой возможности. Плиний рассказывает, что Коррелий, чью мудрость и добродетель он очень хвалит, будучи уже старым и больным, измученный жестокой подагрой, однажды сказал ему: «Как вы думаете, почему я упорно терплю эти муки, хотя мог бы освободиться от них добровольной смертью? Затем, чтобы пережить этого ненавистного тирана хотя бы на один день». Плиний добавляет: «Если бы тело Коррелия соответствовало его мужеству, он совершил бы то, о чем лишь мечтал». Вполне вероятно, что большинство сенаторов чувствовали то же самое. Но люди, имеющие положение, состояние, семью, связаны этими узами – им есть что терять, и они не рискуют легкомысленно. Так Домициан безнаказанно бросал вызов ненависти сената.

С его вольноотпущенниками и домочадцами дело обстояло иначе. Он их боялся и, чтобы подать устрашающий пример, обвинил Эпафродита, вольноотпущенника Нерона, в том, что тот не защитил своего господина, а, напротив, помог ему покончить с собой. И хотя Домициан долго пользовался его услугами и, подобно Нерону, доверил ему прием прошений, адресованных императору, он велел предать его смертной казни. Даже префекты преторианской гвардии не были избавлены от его жестоких подозрений, и он без колебаний приносил их в жертву малейшим своим опасениям. По той же причине он пролил кровь своих родственников.

Здесь его кровавая политика его подвела. Став предметом ужаса для всех приближенных, он вооружил против себя тех, чьим долгом было охранять и защищать его. Против него сложился заговор, состоявший исключительно из его домочадцев. Во главе стояла его жена; два префекта претория, Норбан и Петроний Секунд, были в курсе; Парфений, его камергер, которому он настолько доверял, что разрешал являться перед ним с мечом; Сигерий, другой камергер; Энтелл, хранитель императорского архива; Стефан, управляющий Домициллы, и другие, также связанные с императором особыми узами, – все они сплели заговор и привели его в исполнение.

Домиция была страстно любима Домицианом, который, как я уже говорил, отнял ее у ее мужа Элия Ламы. В начале своего правления [24] он имел от нее сына и пожаловал ей титул Августы. Но когда Домиция безрассудно увлеклась актером Парисом, он едва не наказал ее смертью и отказался от этого намерения лишь благодаря увещеваниям Урса, человека выдающегося ума и положения. Он ограничился тем, что развелся с ней, но вскоре слабостно принял ее обратно. Есть основания полагать, что она не слишком старалась заслужить прощение и любовь мужа лучшим поведением. В конце концов она довела его до такой ненависти, что, если верить Диону, Домициан твердо решил лишить ее жизни. Тот же историк добавляет, что все названные мною лица также находились под угрозой и знали об этом. Светоний ничего подобного не сообщает; он не указывает на конкретную опасность, кроме как в случае со Стефаном, управляющим Домициллы, которого в тот момент преследовали за растрату имущества его госпожи. В остальном он предполагает, что у заговорщиков были лишь общие опасения, не связанные с личными угрозами каждому из них, и я охотнее полагаюсь на его свидетельство [25].

Не похоже, чтобы они спешили с исполнением замысла. Они дали себе время разработать план и, прежде чем убить Домициана, хотели обеспечить преемника на трон. Они зондировали некоторых сенаторов, но те отказались, не решаясь участвовать в таком рискованном деле, хотя и сохранили тайну. Наконец они обратились к Нерве, почтенному старцу, облеченному почестями, который в то время находился в изгнании в Таренте, если верить Филострату. Однако последующие события, более весомые, чем авторитет этого склонного к вымыслам писателя, заставляют нас предположить, что Нерва был в Риме. Домициан, встревоженный его достоинствами, приказал бы его казнить, если бы не был обманут астрологом, другом сенатора, который убедил принца, что звезды предрекают скорую смерть того, чья жизнь его беспокоит. Нерва, знавший, чего ему ждать от Домициана, и разделявший тогдашние представления о законности избавления Рима от тирана, принял предложение.

Заговорщикам оставалось лишь согласовать способ и момент нападения, и тут они столкнулись с немалыми трудностями, ибо Домициан был крайне боязлив и потому чрезвычайно осторожен. Его всегда преследовал страх насильственной смерти, и, говорят, ничто так не побудило его смягчить указ о вырубке виноградников, как греческий дистих, ходивший повсюду. Первоначально сочиненный против козла, он был переделан с небольшим изменением против Домициана. В нем виноградная лоза говорит: «Хотя бы ты сгрыз меня до корня, я все равно принесу достаточно плодов для возлияний на голову Цезаря, когда его принесут в жертву». По той же причине страха Домициан отказался от особой почести, предложенной сенатом: чтобы, когда император будет исполнять обязанности консула, римские всадники в парадных одеждах с копьями в руках шли впереди него среди ликторов. Тщеславие Домициана делало его жадным до подобных почестей, но на этот раз страх взял верх и не позволил ему допустить к своей особе вооруженных всадников.

Если бы не Светоний и Дион, мы бы не поверили, что у Домициана были не просто предчувствия, а ясные и точные предупреждения о роде смерти, которой он погибнет, о роковом дне и часе. Они нагромождают знамения, предсказания и факты, которые могли бы поразить, будь они хорошо доказаны. Я выбираю самое яркое.

Астролог по имени Асклетарион, говорят они, предсказал способ и день смерти Домициана. Его выдали и привели к принцу, где он сознался в этом. На вопрос о его собственной судьбе он ответил, что скоро будет растерзан голодными собаками. Домициан, желая уличить его во лжи, приказал сжечь его, что и было немедленно исполнено. Но хлынул сильный дождь, погасивший огонь, и собаки, найдя полуобгоревший труп, набросились на него и растерзали. Император узнал об этом от шута, который обычно развлекал его городскими новостями и рассказал эту за ужином.

Если рассказ наших авторов точен и если они не приукрасили его вымышленными деталями, нельзя не восхититься таким точным соответствием между предсказанием и событием; но известно, как легко доверчивые люди, любители чудесного, сами того не замечая, приукрашивают подобные невероятные истории буквально на ходу. Достоверным кажется то, что Домициан, веривший в астрологию и всевозможные предсказания, в последние дни перед смертью был одержим мыслью о близкой и смертельной опасности.

Он принял новые меры предосторожности, чтобы избежать неожиданного нападения. Еще при Нероне в каменоломнях Каппадокии был найден камень необыкновенной природы [26], белый, как мрамор, и в то же время прозрачный или, вернее, светящийся; ибо, по свидетельству Плиния-натуралиста [27], в храме, построенном Нероном из этого камня, было светло даже при закрытых дверях. Домициан решил воспользоваться этим открытием; и чтобы никто не мог приблизиться к нему даже сзади незамеченным, он приказал облицевать листами этого столь полезного для его целей камня стены портиков, где он обычно прогуливался.

Он всегда был малодоступен, но теперь погрузился в уединение и мрак больше, чем когда-либо. Однако все эти предосторожности оказались бесполезны, ибо он не желал прибегнуть к единственному верному средству – стать любимым. В этих стенах, говорит Плиний [28], за которыми он надеялся обезопасить свою жизнь, он запер вместе с собой измену, козни и карающего Бога. Возмездие за его преступления отстранило стражу, сломало преграды и проложило себе путь через узкие и тщательно запертые проходы, словно они были широко распахнуты.

Заговорщики, все из его же дома, как я уже отмечал, после долгих совещаний наконец назначили день и час. Стефан, самый сильный из них, взял на себя нанести первый удар; и вот как все произошло.

18 сентября, около пятого часа дня, Домициан, который, как говорят, боялся этого времени, считая его роковым, спросил, который час. Ему ответили, что уже полдень, и это обрадовало его, ибо он решил, что опасность миновала. Он собирался отправиться в баню, когда его камергер Парфений сообщил, что Стефан, управляющий Домициллы, просит аудиенции по делу крайней важности, не терпящему отлагательства. Император приказал всем удалиться, вошел в свою комнату и велел впустить Стефана, у которого левая рука была перевязана. Он носил ее так уже несколько дней, якобы из-за болезни, чтобы иметь возможность спрятать в повязке кинжал, что и сделал, не вызвав подозрений. Он сказал императору, что пришел раскрыть заговор против его жизни, и подал ему записку с подробностями. Пока Домициан внимательно, даже с ужасом читал ее, Стефан выхватил кинжал и вонзил его ему в живот. Рана не была смертельной, и Домициан набросился на убийцу, повалил его на землю и стал звать на помощь, требуя меч, который должен был лежать у его изголовья.

Мальчик-слуга, находившийся в комнате и, по обычаю, присматривавший за ларами, бросился к кровати, но нашел лишь ножны [29]: Парфений заранее убрал клинок. Все двери были заперты, так что никто не мог прийти на помощь принцепсу; а те, кто должен был довершить убийство – вольноотпущенник Парфения, гладиатор и два младших офицера – беспрепятственно набросились на Домициана, который отбивался от Стефана, то пытаясь вырвать у него кинжал, то стараясь вонзить ему в глаза свои израненные пальцы, чтобы вырвать их. Подкрепление убийц быстро прекратило борьбу, нанеся Домициану семь ударов.

Между тем на шум прибежали несколько офицеров охраны, но слишком поздно, чтобы спасти принцепса; зато они тут же убили Стефана.

Примечательная деталь, если она верна, связана со смертью Домициана: Аполлоний Тианский, находившийся тогда в Эфесе, якобы узнал о ней в самый момент убийства. Филострат рассказывает, что Аполлоний в полдень вел беседу в саду, где собрался весь Эфес, чтобы послушать его. Вдруг он замолкает, словно пораженный ужасом, понижает голос и говорит рассеянно, будто перед его глазами возникло что-то, поглотившее все его внимание. Он молчит несколько мгновений, затем, устремив взгляд в землю, делает три-четыре шага и восклицает: «Бей тирана! Бей!» Слушатели были крайне изумлены. «Мужайтесь, господа, – говорит Аполлоний, – тиран был убит сегодня. Что я говорю – сегодня? В этот самый момент, клянусь Минервой! В тот миг, когда я замолчал, он понес кару за свои преступления». Эфесцы сочли эти слова безумными, но через несколько дней из Рима пришло известие о смерти Домициана, подтвердившее их.

Филострат утверждает, что это достоверный факт; Дион же считает, что в нем нельзя сомневаться. У нас нет причин отрицать его, ибо это не выходит за пределы возможностей демонов, с которыми Аполлоний общался посредством магии. Я лишь замечу, что Филострат и Дион – столь доверчивые писатели, что вес их свидетельств едва ли может перевесить нелепость подобного чуда. Мое недоверие покажется еще более оправданным, когда вы прочтете подробную статью об Аполлонии Тианском, которую я дам по примеру г-на де Тиллемона. Но прежде я должен закончить то, что мне осталось сказать о Домициане.

Этот принц, когда был убит, имел сорок четыре года, десять месяцев и двадцать шесть дней; следовательно, он родился в 802 году от основания Рима, 24 октября. Он царствовал пятнадцать лет и пять дней. Его тело не удостоилось никаких почестей после смерти; и даже, если бы не позаботились скрыть его от мести сената, оно рисковало быть подвергнутым бесчестию. Его поспешно вынесли в гробу за город. Его кормилица, по имени Филида, совершила скромные похороны в своем загородном доме на Латинской дороге; затем она тайно перенесла прах в храм дома Флавиев и смешала его с прахом Юлии, дочери Тита, чье детство она также воспитывала.

Он был высокого роста, хорошо сложен; его лицо выражало скромность, и он очень легко краснел. Он гордился этим и, в речи к сенату, похвалялся этим в таких выражениях: «До сих пор, сенаторы, вы одобряли и мои чувства, и стыдливость, которая царит на моем лице». Но внутреннее состояние полностью противоречило этой внешней скромности. По словам Тацита [30], его привычный румянец служил ему защитой от стыда, который уже не имел внешних проявлений.

Он рано облысел и очень стыдился этого; так что обижался, если при нем упоминали об этом даже в шутку или всерьёз по отношению к другому. Именно поэтому Ювенал, желая унизить его, называет его «Нероном Лысым». Тем не менее, Домициан в небольшом сочинении, которое он написал о заботе за волосами и адресовал своему лысому другу, утешал его и себя, мужественно принимая их общую участь. «Разве ты не видишь, – писал он, применяя к себе слова Ахилла у Гомера [31], – насколько я превосхожу тебя лицом и станом? Однако мои волосы разделяют ту же участь, что и твои, и я стойко переношу неприятность видеть, как моя шевелюра стареет, в то время как я ещё молод. Это урок, который учит нас, что ничто не бывает ни приятнее, ни короче, чем то, что служит украшению».

Из этого отрывка, не лишённого ни вкуса, ни изящества, видно, что Домициан был способен хорошо писать и говорить, если бы захотел приложить усилия. В молодости он, как я уже не раз упоминал, старался казаться любителем поэзии, но это была чистая притворство. Став императором, он проявлял лишь равнодушие к изящным искусствам. В отличие от первых Цезарей, чей пример, несомненно, следовали его отец и брат, он пользовался чужими руками для составления писем, указов и речей: он даже ничего не читал – ни поэзии, ни истории, за исключением «Записок Тиберия», где изучал принципы тирании. Единственным доказательством его внимания к литературе была забота о восстановлении библиотек, уничтоженных пожарами, которые неоднократно опустошали Рим. Он собирал экземпляры отовсюду и посылал искусных переписчиков в Александрию, чтобы скопировать недостающие книги и исправить те, что у него были. Таким образом, Домициан принадлежал к числу тех, кто любит иметь книги как украшение, как предмет обстановки, украшающий их залы, но не извлекая из них пользы для ума.

Он был настолько вял и беспечен, что пренебрегал физическими упражнениями; лишь стрельбу из лука он освоил с большим искусством – слабая заслуга для императора.

Мы видели, что он почти не обладал качествами, необходимыми для высшего положения, и имел все пороки тиранов. Его сравнивали с Нероном. Как заметил г-н де Тиллемон, он, кажется, был более похож на Тиберия – мрачным нравом, обдуманной злобой, политикой столь же коварной, сколь и жестокой.

Сенат, ненавидевший и боявшийся его при жизни, обрадовался его смерти. Как только она стала известна, сенаторы поспешили к месту собрания и там излили свою ненависть к его памяти самыми яростными проклятиями: они требовали, чтобы его тело было сброшено на Гемониевы ступени; приказали немедленно сорвать все его бюсты, портреты и статуи, разбить их, стереть его имя из фаст и со всех публичных памятников. До нас дошло несколько примеров исполнения этого сенатского постановления. Народ, который не был объектом насилий и преступлений Домициана и, с другой стороны, не имел причин любить его, мало интересовался его судьбой. Солдаты, чью привязанность он старался завоевать уступчивостью и щедростью, горько оплакивали его; они готовы были причислить его к богам и немедленно наказать убийц. Мы увидим последствия их волнений при Нерве, после того как я исполню своё обещание относительно Аполлония Тианского.

[1] См. «Римскую историю», т. VI, стр. 509.

[2] ТАЦИТ, «История», I, 2.

[3] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», IX, 13.

[4] СВЕТОНИЙ, «Домициан», 10.

[5] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», VII, 33.

[6] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», I, 5.

[7] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», I, 14.

[8] ТАЦИТ, «Агрикола», 43.

[9] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Панегирик», 76.

[10] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», VIII, 14.

[11] ТАЦИТ, «Агрикола», 1.

[12] ФИЛОСТРАТ, «Жизнь Аполлония Тианского», VII, 4.

[13] ФИЛОСТРАТ, «Жизнь Аполлония Тианского», VII, 11.

[14] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», III, 11.

[15] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», VII, 26.

[16] ТАЦИТ, «Агрикола», 3.

[17] ЮВЕНАЛ, «Сатиры», I и IV; ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», II, 24.

[18] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», I, 5.

[19] Скалигер в своих замечаниях к хронике Евсевия (n. MMCXII) опровергает этот рассказ Гегесиппа, но на весьма шатком основании. Он предполагает, что, согласно этому древнему автору, потомство Давида к тому времени свелось лишь к двум внукам апостола святого Иуды. Однако Гегесипп лишь говорит, что их обвинили в принадлежности к роду Давида. Эти ученые мужи первого разряда не всегда внимательно проверяют свои утверждения, и потому впадают в ошибки, которых избежали бы при должной осторожности, даже обладая куда меньшими знаниями. У г-на де Тиймона, в статье о святом Иакове Младшем и святом Иуде, можно увидеть, как эти два святых брата были родственниками Иисуса Христа.

[20] Четыре тысячи пятьсот ливров.

[21] По-видимому, Флавий Клемент был сыном Флавия Сабина, убитого после пожара Капитолия, и братом другого Флавия Сабина, казненного Домицианом в начале своего правления. Его жена Флавия Домитилла, вероятно, была дочерью сестры Домитиллы, умершей до прихода Веспасиана к власти.

[22] Гегесипп и Тертуллиан писали, что Домициан отменил свои указы о преследовании Церкви. Однако Евсевий («Церковная история», III, 18) свидетельствует, что святой Иоанн был освобожден из ссылки лишь при Нерве. Дион же сообщает, что этот император запретил преследования за «иудейство», то есть христианство. Такой запрет не понадобился бы, если бы Домициан уже издал подобный. Возможно, Гегесипп и Тертуллиан ошиблись, поскольку гонения Домициана были недолгими; также маловероятно, что они продолжались в последние месяцы его правления.

[23] ТИТ ЛИВИЙ, I, 56.

[24] Текст Светония в этом месте испорчен. Я привожу наиболее правдоподобное, на мой взгляд, толкование.

[25] Рассказ Диона лишен правдоподобия. Он повествует, что Домициан, задумав убить свою жену и нескольких придворных, записал их имена на табличках; некий мальчик-слуга, с которым император играл, похитил эти таблички из-под изголовья, пока тот спал; Домиция, встретив этого мальчика, прочла таблички и показала их всем заинтересованным. Этот эпизод явно предвосхищает события времен императора Коммода. Кроме того, историк помещает значительный промежуток между обнаружением табличек и убийством Домициана, что маловероятно: будь таблички утеряны, император сразу бы заметил их исчезновение и опередил заговорщиков.

[26] Этот камень назвали словом, отражавшим его свойство – фенгит (светящийся), от греческого φέγγος (свет, сияние). Неизвестно, известен ли он сегодня.

[27] ПЛИНИЙ, «Естественная история», XXXVI, 22.

[28] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Панегирик», 49.

[29] Г-н де Тиймон переводит как «ножны», что легче понять. Однако слово capulus, используемое Светонием, вряд ли допускает такое толкование.

[30] ТАЦИТ, «Агрикола», 45.

[31] «Илиада», XXI, ст. 108.