Агрикола едва ли был бы нам известен, если бы мы не имели его жизнеописания, составленного Тацитом. Всё, что мы знали бы об этом великом человеке, ограничилось бы несколькими неточными и ещё менее интересными строками у сократителя Диона. Благодаря знаменитому писателю, который стал его зятем, мы полностью осведомлены о нём, можем проследить его жизнь с самых ранних лет и найти в нём образец, который может быть предложен всем, но особенно воинам.

Его звали Гней Юлий Агрикола. Имя Юлий, которое он носил, стало очень распространённым среди римлян после возвышения Цезарей и вовсе не даёт оснований думать, что Агрикола принадлежал к дому Юлиев. Его происхождение было почётным, но не знатным. Он был уроженцем колонии Фрежюса, и оба его деда были прокураторами императора – должность, которая свидетельствует лишь о звании римского всадника. Его отец, Юлий Грецин, был сенатором и прославился строгой добродетелью, примеры которой мы приводили при Калигуле, который и велел его казнить.

Агрикола не мог воспользоваться уроками и примерами столь добродетельного отца, ибо потерял его вскоре после своего рождения, которое произошло 13 июня 789 года от основания Рима, при втором консульстве Гая [1]. Но ему посчастливилось быть воспитанным матерью, исполненной достоинств, которая с величайшей заботой отнеслась к его образованию и дала ему знания во всех благородных искусствах. Она привезла его ещё ребёнком в Массилию – галльские Афины, где царила атмосфера, более благоприятная для чистоты нравов, чем в Риме, и где сочетались греческая утончённость и провинциальная скромность. Дух древней простоты, господствовавший в этом городе, удачно поддержал добрые задатки юного Агриколы и уберёг его от соблазнов и ловушек, которые слишком часто развращают этот податливый и жаждущий удовольствий возраст.

Он предался философии со всем пылом, который столь прекрасная наука может внушить великому уму и возвышенной душе. Его мать сочла, что он слишком увлёкся предметом, который, по её мнению, больше подходил для досуга греков, чем для деятельной жизни римлянина, предназначенного стать сенатором. Злоупотребления, которые допускали тогда многие из тех, кто преподавал философию, искажая её принципы, без сомнения, встревожили эту рассудительную мать. Она удержала сына своими увещеваниями. Разум и размышления смягчили пыл Агриколы, и от изучения мудрости он сохранил самое важное и одновременно самое трудное – умеренность, враждебную всяким излишествам.

Свои первые военные подвиги он совершил в Британии под началом Светония Паулина, о котором часто упоминалось в этом сочинении. Этот полководец, один из величайших военачальников Рима того времени, взял его к себе, согласно римскому обычаю, чтобы направлять и обучать; и молодой офицер заслужил уважение столь строгого судьи. Он был трибуном в легионе, и это звание, связанное с важным командованием, не стало для него, как для многих его товарищей, поводом превратить службу в разгул: он не использовал его ни для прикрытия постыдного невежества, ни для уклонения от трудов, ни для оправдания частых отпусков и увеселительных поездок. Всецело поглощённый своим призванием, он стремился как можно лучше узнать провинцию и дать о себе знать армии: он расспрашивал тех, кого считал опытными, старался следовать за самыми храбрыми и добродетельными; никогда тщеславие не заставляло его искать блестящих возможностей, никогда страх не заставлял его отказываться от опасных. Спокойная и лишённая суеты активность направляла все его поступки.

Можно вспомнить, что командование Светония Паулина в Британии было отмечено великими событиями: сначала – блистательными победами, затем – восстанием провинции, значительными потерями со стороны римлян, тяжёлыми, но в конечном счёте успешными усилиями, чтобы вернуть мятежников к повиновению. Эти перемены дали Агриколе возможность учиться и испытать свои способности; и хотя его вклад в успех ограничивался ролью младшего офицера, он закалился в деле, жажда славы зажглась в его сердце, и он проникся любовью к военному ремеслу – любовью, едва ли способной доставить ему удовольствие в те времена, в которые ему выпало жить, в несчастные времена, когда всякая выдающаяся заслуга подвергалась злобным толкованиям и когда опасность снискать великое имя была не меньше, чем дурную славу.

Вернувшись в Рим, чтобы начать карьеру почестей, он заключил выгодный брак, полезный для его устремлений. Он женился на Домиции Децидиане, в которой знатное происхождение сочеталось с добродетелью. Их брак был очень гармоничным, и их любовь, основанная на взаимном уважении, никогда не омрачалась раздорами.

Получив квестуру, он по жребию был направлен в Азию под начало проконсула Сальвия Титана, брата будущего императора Отона. Это было двойное искушение для коррупции, ибо провинция была богата и словно приглашала к алчности, а сам проконсул, крайне жадный, был бы рад найти угодливость в своём квесторе и охотно купил бы её взаимным попустительством, которое оправдало бы любые его действия. Но добросовестность Агриколы выдержала любое испытание и устояла перед столь сильным соблазном.

По окончании квестуры [должность квестора, отвечавшего за финансовые дела] он провел несколько лет в своего рода бездействии, что было мудростью при таком подозрительном и жестоком принце, как Нерон. Даже должности народного трибуна и претора, которые он исполнял в этот период, не вывели его из того скромного уединения, в которое он погружался по принципу. Трибунат при императорах имел мало функций, так как они присвоили себе его власть; да и претура почти не давала занятий, если только не приходилось отправлять правосудие по гражданским делам. Но этот отдел не достался Агриколе, и исполнение его претуры ограничилось почти исключительно пустяками – играми и зрелищами, которые он должен был устраивать для народа. Он вел себя как мудрый человек, избегая как излишней суровости, отвергающей все, так и расточительности, ничего не щадящей.

После смерти Нерона таланты осмелились проявиться, и Гальба поручил Агриколе деликатную миссию: составить опись даров и пожертвований, посвященных в храмах, и вернуть то, что было из них похищено. Он выполнил это поручение с точностью, и если не исправил всех несправедливостей, то лишь потому, что его власть не распространялась на святотатства, совершенные Нероном.

Не похоже, чтобы он принимал большое участие в гражданских войнах, раздиравших империю после Гальбы. В самом начале войны Отона мать Агриколы была убита войсками флота этого императора в ее владениях в Лигурии. Он поспешил туда, чтобы исполнить сыновний долг, и пока был занят этими заботами, а также восстановлением своих разграбленных и опустошенных земель, узнал, что Веспасиан был провозглашен императором восточными легионами. Тотчас же он присоединился к этой партии, которая была партией общего блага. Но не сказано, чтобы он служил в войсках, сражавшихся за дело, которое он принял; и, судя по рассказу Тацита, он, кажется, прибыл из Лигурии прямо в Рим лишь тогда, когда Муциан управлял столицей империи от имени еще отсутствовавшего Веспасиана.

Муциан сначала поручил ему набирать солдат, а затем, убедившись в его верности и активности, дал ему более важное поручение и отправил командовать двадцатым легионом в Британии. Задача была трудной. Легион, которым предстояло командовать Агриколе, лишь с трудом принес присягу Веспасиану; он плохо поддавался управлению и внушал страх даже главнокомандующему всей армией, не говоря уже о своем собственном начальнике, который – то ли по злому умыслу, то ли по слабости, то ли по вине слишком непокорных и мятежных солдат – скорее подчинялся им, чем управлял ими. Агрикола, избранный для исправления этого зла, легко справился с ним благодаря превосходству своего ума и прямоте своих намерений. Но что еще более достойно уважения и редкости, так это то, что вместо того, чтобы усугублять ошибки своего предшественника, вместо того, чтобы гордиться тем, что привел упрямых к повиновению, он предпочел, чтобы считали, будто он нашел все в порядке, а не восстановил его.

Армия в то время находилась под командованием Веттия Болана, чей характер был слишком мягок и миролюбив для такой гордой и воинственной провинции, как та, которую он должен был держать в повиновении. Агрикола, подчиненный ему, сообразовался с характером своего начальника. Он сдерживал свой пыл, не давал воли своей воинственной горячности; он умел угождать и повиноваться, пренебрегать показным ради полезного.

При Петилии Цереале, сменившем Болана, достоинства Агриколы нашли более широкое поле. Этот полководец, проявивший активность и энергию в войне против батава Цивилиса, найдя те же качества у командира двадцатого легиона, дал ему несколько возможностей отличиться. Агрикола, всегда храбрый, всегда умеренный, совершал великие дела, не тщеславясь ими, не присваивая себе их славы: он полностью приписывал ее тому, чьи приказы исполнял; и таким безупречным поведением он стяжал славу и сумел избежать зависти.

По возвращении в Рим Веспасиан наградил его заслуги почетным отличием и важной должностью: он возвел его в патриции и назначил наместником Аквитании, которая тогда, согласно разделению Галлии, произведенному Августом, включала все земли между Луарой и Пиренеями. Это была спокойная провинция, где воинские доблести не находили более применения. Главным образом приходилось заниматься гражданским управлением, к чему мало готовил человека образ жизни, проведенный в военных походах. И Тацит замечает, что, по мнению многих, военные люди обычно не обладают той тонкостью и проницательностью, которых требуют гражданские дела, потому что военное правосудие мало стесняется формальностями, действует прямолинейнее, часто решает силой и, следовательно, не приучает ум к тонкостям судопроизводства. Агрикола, в совершенно новом для него деле, ничуть не казался неуместным; его природная рассудительность заменяла ему опыт. Он отправлял правосудие с удивительным умением и без всякой надменности; он различал время и место. Если он заседал в суде, его видели серьезным, внимательным, строгим, но в то же время склонным к состраданию. Как только его долг был исполнен, магистрат исчезал, уступая место человеку мягкому, доступному, приветливому. Ни тени высокомерия или дурного настроения; и он умел соблюдать такую мудрую меру, что легкость в общении не уменьшала уважения, подобающего его достоинству, а его строгость – любви, которую питал к нему народ. Хвалить его за честность, говорит Тацит, значило бы оскорблять столь совершенные достоинства. Даже страсть к славе, которой часто увлекаются те, у кого нет других, никогда не вела его ни к показной роскоши, ни к мелким уловкам тщеславия. Никакой зависти к равным, никаких споров с подчиненными. Наместники Цезарей часто утомляли провинции своими придирками; Агрикола всегда избегал столкновений с ними, будучи убежден, что бороться с подчиненными – значит либо побеждать без славы, либо унижаться в случае поражения.

Пробыв в управлении Аквитанией менее трех лет, он был отозван Веспасианом для назначения консулом; он также был удостоен звания понтифика, а после консульства был избран для главного командования в Британии – провинции, которую Агрикола прекрасно знал, так как служил там и в молодости в качестве трибуна, и в зрелом возрасте командиром легиона. Это была единственная страна, где римляне тогда вели войну, и Веспасиан, отправляя его туда, оказывал ему особое доверие и уважение.

Тацит не указывает дат этих событий. Я, следуя г-ну де Тилемону, отношу консульство Агриколы к 828 году от основания Рима, а его прибытие в Британию – к следующему году.

Со времени подвигов Светония Паулина, о которых я рассказал в правление Нерона, в Британии произошло мало важных событий. Петроний Турпилиан, его преемник, довольствовался завоеваниями своих предшественников и не предпринимал новых походов.

Требеллий Максим, который его сменил, подражал его бездействию. Это был человек вялого характера, совершенно неопытный в военном деле. Он ограничился поддержанием мира в провинции благодаря мягкости своего управления. Мир приучил варваров к изнеженности, и они научились вкушать приманку соблазнительных и льстивых пороков. Гражданские войны, последовавшие за смертью Нерона, оправдали лень Требеллия и дали ему законное извинение. Его спокойствие было нарушено лишь раздорами, возникшими между армией и её командиром. Я уже говорил об этом в другом месте и упоминал, что Требеллий спас свою жизнь ценой своей славы и в конце концов был вынужден бежать из Британии. Вителлий назначил ему преемником Болана.

Тот, весьма похожий на своего предшественника, если не считать, что был более добродетельным, не считал, что время гражданской войны подходит для восстановления дисциплины или для преследования врага: он оставил всё в том состоянии, в котором застал, не тревожа ни варваров, ни своих солдат.

Петилий Цериал, после славного завершения войны с батавами, был отправлен Веспасианом в Британию. Увидев, что войска стали более склонны к повиновению, поскольку управление империей обрело устойчивость, он направил их активность против врага. Он возобновил старый план полного завоевания острова и атаковал бригантов [2] – многочисленный и воинственный народ, который всё ещё отстаивал свою свободу, поколебленную победами Остория Скапулы при Клавдии. Он распространил по всей стране страх перед римским оружием и подчинил большую её часть.

Его сменил Фронтин, генерал, полный отваги, сочетавший изучение военного дела с практикой, как видно из его книги «Стратегемы». Он достойно поддержал славу своего предшественника и полностью подчинил народ силуров [3], чьё упорство не смог сломить Осторий и которые нанесли римлянам несколько серьёзных поражений. Фронтину наследовал Агрикола, прибывший в провинцию в середине лета 829 года от основания Рима.

Уже наступившее время года и смена командующего дали римской армии повод считать кампанию завершённой, что, в свою очередь, внушило варварам мысль воспользоваться беспечностью врагов. Агрикола по прибытии узнал, что ордовики [4] почти полностью уничтожили кавалерийский полк, охранявший их границу, и этот подвиг всколыхнул умы жителей провинции: одни открыто одобряли такой достойный пример, другие, хотя и думали так же, но были осторожнее и выжидали, какой курс выберет новый командующий, чтобы сообразовать с ним свои действия.

У Агриколы было множество причин, казавшихся разумными, чтобы отложить активные действия до следующего года: его войска рассчитывали на отдых до конца кампании и были расквартированы по своим стоянкам; многие старшие офицеры считали, что в начале правления не стоит проявлять излишнюю строгость к бриттам и что благоразумнее ограничиться наблюдением за теми, чья верность вызывала сомнения, чтобы не спровоцировать всеобщее восстание поспешными карательными мерами. Но Агрикола не внял этим робким советам. Убеждённый, что столь серьёзное зло требует немедленного исправления, он собрал доступные ему силы и двинулся на ордовиков, которых застал укрепившимися на высоте. Видя, что они не решаются спуститься на равнину, он решил атаковать их. Возглавив авангард, чтобы личным примером воодушевить своих воинов, он быстро выбил варваров с позиции и почти полностью истребил это племя.

Этот первый успех вдохновил его на новое предприятие. Оказавшись близ острова Мона [5], который не смог завоевать Светоний Паулин, он задумал овладеть им. Но поскольку решение было принято внезапно, у него не было кораблей; однако его изобретательность и отвага восполнили этот недостаток. Пролив между большим островом и Моной узок и мелок; среди его вспомогательных войск были бритты, давно покорённые и знавшие броды, привыкшие переплывать узкие проливы и реки в полном вооружении и с конями. Он приказал им совершить переход, оставив обоз. Они выполнили приказ, и враги, полагавшиеся на естественную преграду и не подозревавшие, что можно обойтись без флота, были потрясены неожиданной атакой. Они решили, что нет преграды, которую нельзя преодолеть таким воинам, и предпочли покориться, запросив мира.

Так началось его правление. Все восхищались Агриколой, посвятившим тяготам и опасностям войны то время, которое другие наместники обычно тратили на показную демонстрацию своего величия и приём почтительных визитов от жителей провинции. Но сам он не возгордился. По его мнению, удержание мятежников в повиновении не было ни подвигом, ни победой; он даже не удостоил украсить лаврами ни свои фасции, ни донесения ко двору. И, пренебрегая таким образом славой, он стяжал её ещё большую, ибо все спрашивали себя, каких же великих дел он ожидает в будущем, если хранит молчание о столь значительных успехах.

Агрикола задумал завершить завоевание Британии и действовал как человек выдающийся, понимающий, что одного оружия недостаточно, если несправедливостью отталкивать недавно покорённые народы. Он знал гордость бриттов и решил лишить их всякого законного повода для жалоб и мятежей. Прежде всего он обратил внимание на себя и свой дом: начал с наведения порядка в нём – задача для многих не менее трудная, чем управление провинцией. Он не использовал в государственных делах ни рабов, ни вольноотпущенников. При выборе солдат и офицеров он не руководствовался протекциями или просьбами, будучи убеждён, что лучшие воины будут и самыми преданными своему командиру. Он хотел знать обо всём, но не всё наказывал: прощал мелкие провинности, сохраняя строгость для серьёзных, и даже тогда старался избегать наказания, часто ограничиваясь раскаянием виновного. Он предпочитал доверять должности тем, от кого можно было ожидать безупречного поведения, нежели потом осуждать виновных.

Те, кто поступал хорошо [6], могли быть уверены в его уважении и похвале. Чуждый тщеславию, он не знал низкой зависти, присваивающей себе честь чужих заслуг. Центурион или офицер высшего ранга, отличившийся в деле, находил в нём беспристрастного свидетеля, готового воздать должное его достоинствам. Некоторые упрекали его в излишней резкости выговоров. Мягкий и учтивый с достойными, он был суров с плохими, но и в этом не таил злобы. Не приходилось бояться, что его молчание скрывает тайную обиду: он считал, что благородной душе пристало скорее ранить, чем ненавидеть.

Он проявлял крайнюю заботу об облегчении участи народа – не путем уменьшения податей и налогов, что не было в его власти, а через справедливое распределение [налогов] и искоренение притеснений, которые народ переносил с большим нетерпением, чем сами подати. Ибо мытари [публиканы], народ, во все времена изощренный в умении мучить других ради собственной выгоды, измышляли тысячи тиранических уловок, чтобы сделать сбор податей еще более обременительным. Например, некоторым бриттским племенам, имевшим поблизости лагерь, куда они могли без труда и издержек доставлять зерно, приказывали везти его в отдаленные районы. По прибытии Агрикола отменил все эти и подобные несправедливости и таким образом сумел сделать мир желанным, тогда как прежде – из-за небрежения или попустительства его предшественников – народ боялся его не меньше войны.

С наступлением благоприятного сезона он выступил в поход [7], поддерживая в армии строгую дисциплину, внимательно следя за предотвращением беспорядков и поощряя похвалой сдержанность и скромность солдат. В этом году он не планировал новых завоеваний; его целью было сначала прочно утвердить римское господство среди племен, уже подвергавшихся нападениям, но не покоренных, которые все еще отстаивали свою свободу с оружием в руках. Он добился успеха, сочетая твердость и милосердие: внезапные набеги опустошали земли варваров, а затем он предлагал им в своей доброте всегда открытое убежище, как только они задумывались о подчинении. В то же время он принимал меры предосторожности, чтобы никогда не дать им преимущества над собой. Он лично выбирал места для лагерей, сам разведывал болота и леса на своем пути. Благодаря такой последовательной политике многие племена, до того сохранявшие независимость, стали давать ему заложников, позволять строить на их землях форты и размещать гарнизоны. Таким образом, он завершил начинания своих предшественников и довел до конца все, что они пытались осуществить.

Следующую зиму он посвятил смягчению нравов тех, кого покорил оружием. Бритты в то время жили почти как дикари, без какой-либо культуры, без общественных связей; и эта грубая необузданность питала их воинственность, постоянно подталкивая к войне. Агрикола старался привить им вкус к спокойной жизни, соблазняя удобствами. Он убеждал их украшать свои жилища, строить храмы и общественные площади; и чтобы расходы их не пугали, часть из них брало на себя государство. Не принуждая их напрямую, он хвалил тех, кто с рвением следовал его указаниям, и порицал нерадивых, тем самым пробуждая в них дух соревнования, куда более действенный, чем принуждение. Он заботился о том, чтобы дети знати обучались изящным искусствам, и поощрял в них национальное соперничество, которое впоследствии сохранилось, приписывая бриттам превосходство в уме и талантах над галлами. Эта политика возымела действие: народы, еще недавно отказывавшиеся изучать язык римлян, теперь стремились даже к красноречию на нем. Вскоре римская одежда вошла у них в почет, тога стала обычным делом; наконец, распространились роскошь и изысканные удовольствия. Они научились ценить все, что служит приманкой и пищей для изнеженности: портики, бани, изысканные пиры; и, не понимая последствий этих новшеств, они называли утонченностью то, что было частью их порабощения.

Укрепив таким образом юг острова, Агрикола на третий год [8] двинулся на север, перенеся войну в земли племен, до той поры не знавших римского оружия. Он дошел до Тауса – реки, которую мы теперь называем Твид и которая в нижнем течении служит границей между Шотландией и Нортумберлендом. В конце сезона разразились жестокие бури, от которых римская армия сильно пострадала, но наведенный ею ужас был так велик, что варвары не осмелились напасть. У Агриколы даже оставалось время построить в этой земле укрепленные форты перед отступлением.

Одним из талантов этого полководца было умение выбирать наиболее выгодные позиции для строительства крепостей; и Тацит отмечает, что ни одна из множества возведенных им в разных частях острова не была ни взята врагом, ни вынуждена сдаться, ни покинута бегущим гарнизоном. Он ежегодно обновлял гарнизоны свежими солдатами, что позволяло им не только ничего не бояться, но и беспокоить варваров частыми вылазками. Это приводило бриттов в отчаяние: при прежних полководцах они привыкли компенсировать летние потери зимними успехами, тогда как при Агриколе у них не было передышки, и их били в любое время года.

Четвертый поход [9] Агриколы был посвящен закреплению завоеваний предыдущего года. Он даже продвинулся до рубежа, который можно было бы считать границей, если бы, как говорит Тацит, слава римского имени допускала какие-либо иные пределы, кроме созданных природой. Два залива с реками, в древности называвшиеся Глота и Бодотрия (ныне река Клайд и залив Форт), принимающие море с противоположных сторон, сближаются настолько, что между ними остается лишь небольшой промежуток. Агрикола перекрыл его цепью фортов, так что враги оказались словно загнаны на другой остров. И действительно, много позже император Септимий Север ограничил здесь римские завоевания и притязания, построив стену, руины которой видны и поныне. Но доблесть Агриколы и его войска могла быть остановлена лишь Северным морем.

Однако, обладая столь же благоразумием, сколь и пылом, он [Агрикола] решил не оставлять за собой ничего подозрительного, углубляясь в северные земли, и посвятил свою пятую кампанию [10] усмирению множества стычек с доселе неизвестными племенами, населявшими часть Британии, ближайшую к Ирландии [11]. Он укрепил это побережье войсками, не столько из опасения быть потревоженным вторжением ирландцев, сколько в надежде однажды подчинить их и даже присоединить к Риму.

Эта мысль промелькнула в его уме, и можно поверить, что он осуществил бы ее, если бы обладал неограниченной властью, не стесненной ни временем, ни местом. По возвращении в Рим он часто говорил, что для завоевания Ирландии и удержания ее достаточно одного легиона и умеренного числа вспомогательных войск, добавляя, что это стало бы полезной мерой для обеспечения покорности Британии, которая тогда оказалась бы окружена римскими войсками и не имела бы перед глазами ни одной свободной страны, чье положение вызывало бы у нее зависть и усиливало сожаление.

Поглощенный этими замыслами, свидетельствующими о человеке, способном к великим свершениям, Агрикола весьма благосклонно принял одного ирландского князька, изгнанного из своей страны внутренним мятежом. Он оставил его при себе, чтобы воспользоваться им при случае. Но случай так и не представился – или римляне им не воспользовались, ибо Ирландия никогда не знала их владычества.

Победы Агриколы и его продвижение внушили тревогу племенам, населявшим северную часть Британии, и римский полководец узнал, что они готовят крупные выступления [12]. Решив выступить против них в своей шестой кампании, он сначала отправил флот на разведку и, получив необходимые сведения, разработал план. Он двинул одновременно все сухопутные и морские силы, лично ведя легионы, не слишком удаляясь от побережья, так что солдаты флота и сухопутной армии соединялись в одном лагере. Там каждый хвалился своими подвигами и преувеличивал пережитые опасности: одни рассказывали о неприступных горах, густых и мрачных лесах, другие – о вздымающихся волнах и свирепых бурях, и победители Океана ставили себя гораздо выше тех, кому приходилось побеждать лишь землю и людей.

Но более серьезным и важным последствием было то, что варвары пришли в неописуемый ужас, увидев, что война идет на них и с моря, и с суши. До Агриколы ни один римский полководец не использовал флот против бриттов, и даже если их побеждали на суше, они по крайней мере считали море своим последним убежищем. Теперь и эта надежда была отнята, их замысел раскрыт, и они не знали, как защищаться от врага, господствовавшего над обеими стихиями.

Тем не менее, их мужество не было сломлено. Каледонцы [13], собрав большое войско, решили не просто обороняться, но атаковать римлян и разрушить форты, возведенные Агриколой за Бодотрийским заливом, которые они справедливо считали оковами, сковавшими их рабство. Их приготовления, раздутые молвой, как всегда бывает с новыми и неизвестными угрозами, посеяли страх среди многих в римском лагере. Прикрывая свою робость маской благоразумия, они говорили, что следует отступить за залив и что лучше добровольно отойти, чем быть выбитыми силой.

Но Агрикола, возвышаясь над этими паническими страхами, решил встретить опасность лицом к лицу. Узнав, что варвары разделились на несколько отрядов, он понял, что их замысел – окружить его. Чтобы предотвратить это, учитывая их численное превосходство и прекрасное знание местности, он также разделил свою армию на три части и двинулся тремя колоннами.

Каледонцы, узнав о перегруппировке римских войск, изменили свой план и, собравшись воедино, обрушились на самую слабую из трех дивизий. Они атаковали ночью и, застав врасплох, перебили караульных и ворвались в лагерь. Римляне, опомнившись, оказали сопротивление, но с большим трудом.

Агрикола, предупрежденный разведчиками о передвижении врага, немедленно выступил, отправив вперед самые легкие и подвижные части конницы и пехоты, а сам последовал с основными силами. Первые прибывшие начали тревожить нападающих, атакуя их с тыла, а на рассвете знамена легиона, ведомого Агриколой, сверкнули перед глазами каледонцев. Те, увидев, что вынуждены сражаться на два фронта, пришли в смятение, тогда как у солдат атакованного легиона вновь загорелись отвага и сила. До сих пор они сражались за свою жизнь и лагерь, теперь же – за славу. Они оттеснили варваров и отбили утраченные позиции. У узких ворот кипела яростная схватка, но в конце концов враг был обращен в бегство совместными усилиями римлян снаружи и изнутри, каждый из которых стремился превзойти другого: первые хотели показать, что пришли на выручку, вторые – что не нуждались в помощи.

Поражение бриттов было полным, и если бы не леса и болота, скрывшие их от преследования, этот бой положил бы конец войне.

Римская армия, гордая столь прекрасной победой, расширила свои планы и надежды; она убедила себя, что для её доблести нет ничего недостижимого, что следует углубиться в недра Каледонии и не останавливаться, пока не будет найдено северное побережье, ограничивающее остров. И те благоразумные, которые незадолго до этого советовали отступление, теперь стали самыми самонадеянными и храбрыми на словах. «Таков, – говорит Тацит, – несправедливый закон, которому подчинены военные дела: все приписывают себе честь счастливых событий, а неудачи возлагают на одного».

Бритты не считали себя побеждёнными. Убеждённые, что их поражение было не следствием превосходства доблести римлян, а ловкости полководца, сумевшего воспользоваться моментом, они думали лишь о том, чтобы возобновить войну: вооружали молодёжь, перевозили жён и малолетних детей в безопасные места, укрепляли себя союзами. Так завершилась эта кампания, которая лишь разожгла мужество обеих сторон и подготовила их к новым усилиям в следующем году.

Действительно, в этом году, седьмом году командования Агриколы [14], были нанесены самые сильные удары. Бритты, наконец, научились долгим и горьким опытом, что единодушие необходимо для отражения общей опасности, и вся зима прошла в посольствах от народа к народу и в договорах, по которым они обязались объединить силы для защиты британской свободы. Агрикола, со своей стороны, усилил войска множеством бриттов, набранных из давно покорённых племён, чья верность была испытана долгим миром. Когда настало время действовать, он приказал флоту идти вдоль берегов Каледонии, совершать частые высадки, сея повсюду опустошение и ужас, а сам двинулся в поход с сухопутной армией, оставив тяжёлые обозы в зимних лагерях, и вскоре достиг горы Грампиан [15], занятой врагами.

Те уже насчитывали более тридцати тысяч, и их число непрерывно росло. Со всех сторон в лагерь стекались не только пылкие юноши, но и старые воины, ещё полные сил, приносившие с собой свидетельства былой славы, которую они надеялись увенчать новыми подвигами. Все громко требовали битвы, и чтобы ещё больше разжечь их мужество, Галгак, самый знаменитый среди вождей союзных племён своей храбростью и знатностью, обратился к ним с такими словами:

«Когда я размышляю о причинах, побуждающих нас к войне, и о необходимости, которая нас к ней принуждает, я твёрдо верю, что этот день, собравший вас всех, станет началом восстановления свободы Британии. Мы, рождённые врагами рабства, которого никогда не знали, – последняя надежда того дела, которое защищаем. За нами нет больше земли, и даже море закрыто для нас римским флотом. Так что храбрость и оружие, единственный достойный выбор мужественных людей, в то же время – самое надёжное убежище для робких. Те, кто до сих пор с переменным успехом защищал британскую свободу от римлян, смотрели на нас как на мстителей, готовых их поднять. Рабство даже не приближалось к нашим землям, и мы, находясь в святилище острова, как благороднейшие из всех бриттов, даже не видели позорного зрелища чужого владычества. Но времена изменились! Как бы далеко мы ни находились на краю света, честолюбие наших врагов проникло в последнее убежище свободы народов. Отдалённость, скрывавшая нас от молвы, не укрыла нас от римлян. Край Британии открыт, и они считают славой захватить всё, что было неизвестно.

Так взглянем же на наше положение. Нет народа за нами, и мы заперты между волнами и скалами, с одной стороны, и римлянами, атакующими нас, – с другой. И да не вообразим мы, что покорность и повиновение избавят нас от их тирании! Ненасытные грабители, когда у них не остаётся земель для разорения, они рыщут по морям. Если враг, на которого они нападают, богат – это добыча для их жадности; если беден – их честолюбие находит в этом славу. Ни Восток, ни Запад не могут их насытить. Только они хотят быть владыками всего, и бедность разжигает их алчность не меньше, чем богатства. Грабить, разрушать, убивать – вот что они называют осуществлением своей власти, а их способ установить мир в стране – превратить её в пустыню.

Природа не дала нам ничего дороже детей и близких – их отнимают у нас, набирая в солдаты, чтобы отправить рабами в чужие земли. Честь наших жён и дочерей – неизбежная добыча их жестокости, ещё более опасной, когда они называют себя нашими гостями и друзьями, чем когда ведут против нас войну. Они лишают нас имущества налогами, а хлеба – для снабжения своих лагерей. Они закабаляют даже наши руки и тела, заставляя выполнять рабский труд, и нам приходится под ударами и среди самых унизительных обращений прокладывать дороги в лесах и строить насыпи в болотах. Рабы, рождённые для рабства, продаются лишь раз, и по крайней мере хозяева их кормят; Британия же ежедневно платит за своё рабство, ежедневно кормит своих тиранов. Наша участь куда горше, чем у народов, давно покорённых. Новые рабы – забава даже для своих товарищей по несчастью, и в нас видят лишь жалкую добычу, от которой нельзя получить иного плода, кроме права оскорблять и уничтожать нас. Ведь у нас нет ни пахотных земель, ни рудников, ни гаваней, эксплуатация которых могла бы принести завоевателям прибыль».

Кроме того, возвышение мужества и гордости у тех, кто повинуется, оскорбляет высокомерие власти; а расстояние, которое, казалось бы, обеспечивает нам безопасность, как раз и дает больше поводов для подозрений. Пусть же отчаяние воодушевит мужество тех, кто меня слушает, будь то любящие жизнь или предпочитающие славу. Вспомните ту героиню [16], которая, доведенная до крайности римлянами, во главе союза [17] менее могущественного, чем ваш, сумела захватывать города, разрушать крепости и сбросить позорное ярмо. Какой стыд, если каледонцы, чья свобода до сих пор не знала изъяна, проявят меньше мужества в её защите, чем женщина – в освобождении от рабства!

Неужели вы думаете, что римляне столь же храбры на войне, сколь наглы в мирное время? Лишь наши раздоры и распри дают им преимущество над нами, и свои победы они обязаны лишь нашим порокам. Их армия, сборище самых разных народов, держится в единстве лишь благодаря непрерывным успехам, и одного поражения достаточно, чтобы её рассеять. Разве вы полагаете, что галлы, германцы и – мне стыдно это говорить – даже бритты, проливающие кровь за утверждение чужого господства, но дольше бывшие врагами, чем рабами, способны на искреннюю преданность? Лишь страх связывает их – слабая связь, которая, будучи разорвана, заставит их не бояться, а ненавидеть.

Все стимулы победы – на нашей стороне. Римлян не воодушевляет присутствие их жен; они не боятся упрёков своих матерей за бегство; у многих нет родины, или же она у них – не здесь. Перед вами – горстка легионов, словно заблудившихся на незнакомой земле, где небо, море и леса – всё ново для них, и их испуганные взгляды с трепетом блуждают вокруг.

Не позволяйте ослепить себя блеску золота и серебра на их оружии – это лишь тщетная мишура, бесполезная и для защиты, и для нападения. Даже в их армии мы найдем союзников. Бритты осознают общий интерес, связывающий их с нами в одном деле; галлы вспомнят свою былую свободу; германцы, ещё не до конца покорённые, научатся сбрасывать ненавистное ярмо. И после этого единственного подвига всё будет кончено; останутся лишь слабые гарнизоны, колонии стариков, города, где царят раздоры между гордыми господами и непокорными подданными. Перед вами – генерал и солдаты: от этого сражения зависят подати, поборы и все горести рабства, которые вы либо навеки возьмёте на себя, либо сбросите в этот же миг. Итак, идя в бой, помните и о славе предков, и о будущем ваших потомков.

Варвары слушали эту речь с восторгом и отвечали на неё ликующим гулом и неистовыми, но нестройными криками. Их боевой пыл был неудержим, и вождю едва удавалось сдерживать их нетерпение. Пока он распределял каждому его место в строю, самые отчаянные уже вырывались из рядов и бросались на римлян.

Хотя у Агриколы были превосходные и отлично подготовленные войска, он всё же счел нужным в этот решающий момент напомнить им о причинах, по которым им следует сражаться доблестно. И вот какую речь вкладывает в его уста Тацит:

Дорогие соратники, вот уже седьмой [18] год мы одерживаем одну победу за другой. Под знамёнами Римской империи, с верным и благородным мужеством, вы не переставали побеждать бриттов. В стольких походах и битвах вам требовалось то доблестное усилие против врагов, то неутомимое терпение, чтобы побороть саму природу. У меня есть все основания хвалить своих солдат, а вам – не жаловаться на своего командира: ведь мы превзошли пределы, которых достигали прежние полководцы и войска. Теперь мы знаем о самых отдалённых уголках острова не по смутным слухам и неясным рассказам – мы занимаем их своими легионами и лагерями. Мы открыли Британию и покорили её.

Во время долгих переходов, когда вам приходилось бороться с горами, лесами и реками, я слышал, как храбрейшие из вас спрашивали друг друга: «Когда же мы встретим врага? Когда нам дадут сразиться?» Вот они идут на вас, вынужденные покинуть свои глухие убежища. Теперь исполнение ваших желаний – в ваших руках; ваша доблесть получила простор для проявления. Однажды победив, вы откроете себе дорогу ко всему; но если потерпите поражение – всё обернётся против вас.

«Ибо если, с одной стороны, несомненно славно пройти столь обширные земли, пересечь бескрайние леса, переправиться через озера и реки, куда доходит океанский прилив, то, с другой стороны, все это становится препятствиями для бегства, и наши преимущества оборачиваются трудностями и опасностями. Мы не знаем местность так же хорошо, как враги, у нас нет такого же изобилия провианта: наши руки и оружие – вот наши единственные ресурсы. Что до меня, я давно принял и утвердил решение считать бегство – будь то для армии или для полководца – верным путем к гибели. Две незыблемые максимы: почетная смерть предпочтительнее жизни, покрытой позором; кроме того, безопасность и слава идут рука об руку и неразделимы. И умереть, если придется, там, где заканчивается ограда мира, – это участь, которая может быть только славной.

Если бы враг был вам незнаком, если бы вам предстояло сразиться с народами, с которыми вы никогда не мерялись силами, я привел бы вам для ободрения примеры других армий; но здесь вспомните ваши собственные трофеи, спросите ваши глаза. Это те же самые варвары, которые в прошлом году, предприняв тайный набег против одного из наших легионов, не выдержали вашего приближения и были обращены в бегство вашими первыми криками: это самые трусливые и быстрые в бегстве из всех бриттов; и если они еще существуют, то обязаны этим лишь легкости своих ног. Подобно тому как в больших охотах, когда решено прочесать лес, сила одолевает храбрых зверей, тогда как те, на кого страх действует сильно, пугаются шума приближающейся упряжки и забиваются в чащу: так же и самые сильные бритты были сразу раздавлены; оставшиеся – лишь стадо трусов. Если вы наконец нашли их, то не потому, что они вас ждали; но, не имея возможности отступать дальше, они остаются по необходимости неподвижными и дрожащими, предоставляя вам возможность одержать победу столь же легкую, сколь и славную.

Завершите столь славный путь; увенчайте пятьдесят лет войны одним триумфальным днем; докажите республике, что ни затягивание войны, ни частые мятежи побежденных нельзя вменить в вину армии.

Пока Агрикола еще говорил, в глазах солдат горел огонь; и как только он закончил, полные уверенности, они бросились к оружию. Построение, которое полководец дал своей армии, примечательно тем, что первую линию он составил исключительно из вспомогательных войск – восемь тысяч пехотинцев в центре, три тысячи всадников на флангах; легионы оставались в резерве у входа в укрепление. Агрикола видел в этом двойную выгоду. Это должна была быть великая слава – победить, не пролив ни капли римской крови; а если первая линия дрогнет, она найдет мощную поддержку во второй.

Армия бриттов, заняв возвышенность с уклоном, выстроилась амфитеатром; так, что первая линия, расположенная внизу, поддерживалась и возвышалась другими рядами, которые росли в высоту вместе с холмом: кавалерия и боевые колесницы заполняли середину равнины, производя большой шум и грохот. Поскольку варвары превосходили числом, Агрикола опасался, что они растянутся и смогут окружить его армию. Чтобы предотвратить это, несколько офицеров советовали ему выдвинуть легионы; но он не пугался легко и, будучи более склонен к оптимизму, остался при своем плане, ограничившись лишь расширением фронта первой линии, раздвинув ряды.

Сначала битва велась на расстоянии, и бритты защищались без труда: соединяя ловкость с храбростью, они отражали снаряды римлян и обрушивали на них град своих; но ситуация изменилась, когда две когорты тунгров и три батавов, по приказу Агриколы, приблизились к врагам и вынудили их сражаться мечами. Бритты были в большом невыгодном положении в этом виде боя, потому что их щиты были малы, а мечи чрезмерно длинны и не имели острия: когда их теснил враг, колющий их, они не могли ни парировать удары, ни наносить их. Батавы же, напротив, были очень опытны и искусны в такой атаке и легко расправлялись с бриттами. Нанося повторные удары, толкая их своими широкими щитами, направляя острие мечей в их лица, они вскоре привели их в расстройство. Другие когорты, воодушевленные их примером, поддержали их усилия, и каждая на своем участке изрубила противостоящих врагов.

Британская кавалерия [19] и боевые колесницы разделили участь пехоты. После некоторого сопротивления они были разбиты; и римляне уже очистили всю равнину.

В этот момент те бритты, которые, находясь на высоте, до сих пор были лишь зрителями битвы, начали спускаться и окружать победителей. Агрикола оставил четыре кавалерийских полка для непредвиденных нужд и приказал им выдвинуться навстречу этой новой атаке и предотвратить ее. Это решило исход битвы. Бритты тем менее выдержали удар римской кавалерии, что сами наступали с большей стремительностью и пылом. Они не смогли сохранить строй, были мгновенно рассеяны, и победоносная кавалерия, обратив против варваров их же собственную уловку, растянулась, чтобы зайти в тыл тем, кто еще сражался. Так было завершено полное поражение армии бриттов. Никто больше не думал о сопротивлении, и все, разбегаясь, искали спасения в бегстве.»

Победители устроили великую резню, преследуя бегущих с мечами в спину. Однако в некоторых стычках негодование возвращало мужество побеждённым. Особенно когда они оказались близ лесов, несколько отрядов сплотились и, укрывшись в лесной тьме, внезапно нападали и убивали тех, кто слишком жадно и без должной осторожности бросался за ними в погоню. Агрикола, чья бдительность не упускала ничего, почувствовал опасность и принял мудрые меры, дабы излишняя самоуверенность не обернулась бедой для его победоносного войска. Он окружил лес кольцом надёжной пехоты, конницу расставил на дорогах, а в самую глушь отправил всадников, которые спешились, чтобы проникнуть в чащу. Благодаря этим мерам преследование завершилось без риска; и бритты, уже не надеявшиеся на внезапность, вновь рассеялись, избегая друг друга и полагая, что в одиночном бегстве больше безопасности, чем в движении группой, которое могло привлечь внимание. Римляне преследовали побеждённых до ночи, устали брать пленных и убивать и вернулись в лагерь. Потери бриттов оценили в десять тысяч человек; римляне же потеряли лишь триста сорок, включая одного знатного офицера.

Легко представить, что последовавшая ночь стала для победителей временем радости и покоя. Бритты же провели её в оплакивании своего поражения и поисках друг друга. Слышались плач женщин, яростные крики мужчин; они тащили раненых, едва способных идти; звали тех, чьи силы не подкосила ни одна рана; бросали свои дома и в отчаянии сами поджигали их; выбирали убежища, казавшиеся безопасными, но тут же покидали их; собирались вместе, чтобы сообща принять какое-то решение, а затем расходились [20], каждый по своим делам. То вид самых дорогих людей смягчал их, то приводил в ярость; и достоверно известно, что некоторые убили своих жён и детей, утверждая, будто оказывают им последний знак любви и сострадания.

На следующий день римляне в полной мере насладились зрелищем своей победы. Гробовая тишина, безлюдные холмы, дымящиеся дома – всё говорило им, что врагов больше не осталось. Разосланные разведчики никого не встретили. Агрикола убедился, что войско бриттов полностью рассеяно, побеждённые бежали в разные стороны и не помышляют о соединении; а поскольку сезон был уже поздний и не позволял углубляться в страну, преследовать беглецов во всех их убежищах и завершать покорение, он повёл войска на юг, в землю орестов [21]. Получив от этого народа заложников, он продолжил путь, двигаясь медленно, чтобы дать племенам, через которые проходил, лучше разглядеть мощь его армии и оставить в их умах более глубокий след ужаса. Так он вернулся на зимние квартиры.

Во время этого похода он отправил свой флот обогнуть остров с севера. Впервые римский флот предпринял это плавание, которое, увенчавшись успехом, не оставило сомнений, что Британия – остров. Так выражается Тацит [22], подтверждая, что до тех пор, как я отмечал в другом месте, у римян не было полной уверенности в этом. Флот Агриколы открыл Оркнейские острова и даже достиг Туле, который, по словам Тацита, до того был «скрыт во льдах и туманах». Этот Туле никак не может быть Исландией, слишком удалённой от тех мест, и, видимо, следует понимать Шетландские острова. Всё плавание прошло благополучно, и флот, покрытый славой, прибыл в порт Трутуле [23].

Мысль обогнуть Британию была внушена Агриколе памятным происшествием предыдущего года. Когорта, набранная в земле усипиев в Германии, была переброшена в Британию. Эти варвары, тосковавшие по родине и с трудом переносившие вынужденное изгнание, убили центуриона и старослужащих, данных им для обучения и наставления, захватили три корабля, погрузились на них и заставили кормчих остаться с ними. Один из этих кормчих всё же сумел бежать, двое других вызвали подозрение усипиев, которые их убили и оказались в незнакомом море на кораблях, которыми не умели управлять. Они решили плыть по ветру и двигались, не зная куда, вызывая крайнее изумление везде, где приставали; ибо нужда в провианте заставляла их часто высаживаться и вступать в схватки с разными племенами бриттов, не позволявшими грабить себя безнаказанно. В этих стычках усипии то побеждали, то отступали, пока не оказались в столь ужасной нужде, что стали поедать друг друга, сначала выбирая самых слабых, а затем решая жребием. Наконец, обогнув остров, они попали в Германское море, где были захвачены частью свевами, частью фризами. Некоторых из них продали господам, которые привезли в Италию, где их плавание принесло им большую известность. Это было тогда столь же удивительным чудом, как впоследствии стало путешествие в Ост-Индию, когда мыс Доброй Надежды впервые обогнул Васко да Гама.

Агрикола, отчитываясь перед Домицианом о своей победе над каледонцами и состоянии римских дел в Британии, ограничился простым изложением фактов, без всякой рисовки. Но скромность его донесений не смогла предотвратить зависть, которую внушил подозрительному принцу сам масштаб подвигов. Домициан был встревожен и смущён в глубине души, хотя внешне выражал радость. Он не мог скрыть от себя, что его недавний триумф над германцами был жалкой комедией, вызвавшей лишь насмешки публики; тогда как здесь речь шла о подлинной и блистательной победе, заслужившей и привлёкшей уважение всех римлян. Быть затмённым частным лицом – для него это было верхом муки и, как он воображал, опасности. Он говорил себе, что напрасно заглушал голос красноречия и наложил молчание на все изящные искусства, если нашёлся человек, завладевший воинской славой; что другие достоинства ещё можно как-то терпеть, но воинская доблесть – исключительная прерогатива государя.

Эти размышления сильно его тревожили; и, что в характере, подобном его, было признаком недоброго умысла, он держал их при себе. Но его раскусили. Он же старался, насколько возможно, оставаться непостижимым: погрузился в мрачные думы и решил отложить свою ненависть, ожидая, пока блеск славы и любовь солдат не угаснут со временем. Он велел даровать Агриколе знаки триумфатора [24], честь статуи – всё, что при императорах давалось частным лицам вместо триумфа, на который они уже не могли претендовать. В то же время он отозвал его, не позволив завершить завоевание Британии. Но чтобы это отозвание не выглядело немилостью, каковой оно и было, он распустил слух, что предназначает Агриколе управление Сирией, одной из важнейших провинций империи, которая как раз освободилась. Говорили даже, что вольноотпущенник, обычно исполнявший у принца тайные поручения, был послан с назначением на этот пост и должен был вручить его Агриколе, если застанет его ещё в Британии; но встретив его в Ла-Манше, вернулся, даже не поговорив с ним. Тацит не подтверждает этот факт и полагает, что он мог быть выдуман, исходя из характера Домициана, но находит его правдоподобным.

Между тем Агрикола передал провинцию преемнику в безопасности и спокойствии. По прибытии в Рим он особенно старался, чтобы его въезд в город не привлёк внимания толпы, которая могла бы выйти ему навстречу; это побудило его обмануть усердие друзей, желавших встретить его за воротами. Он въехал в Рим ночью, явился ночью во дворец; и там, после холодного поцелуя, полученного от Домициана без единого доброго слова, затерялся в толпе придворных. Всё остальное его поведение было выдержано в том же духе. Он боялся, что блеск его воинской славы режет глаза праздным гражданам, и стремился затмить и подавить этот блеск простотой, к которой свёл свой образ жизни: скромный быт, непринуждённые манеры, два-три друга в свите; так что те, кто привык судить о великих людях по внешнему блеску и пышности, увидев и понаблюдав Агриколу, спрашивали себя: неужели это тот самый полководец, чьё имя так знаменито? Лишь немногие понимали тайные причины столь мудрой и глубокой политики.

Он прожил ещё девять с лишним лет в этом спокойствии, которое не избавило его от опасностей, но по крайней мере уберегло от кровавой развязки. Вскоре после возвращения в Рим его не раз заочно обвиняли перед Домицианом и заочно оправдывали. Эти обвинения против человека безупречного поведения, на которого никто не жаловался, имели единственной основой его слишком яркую славу, зависть принца и злостные похвалы, которыми коварные враги осыпали того, кого хотели погубить. Кроме того, неудачи войн, безрассудно начатых и ещё хуже ведомых, не позволяли забыть Агриколу. Когда римские армии были разгромлены в Мёзии, Дакии и Паннонии, все требовали назначить Агриколу: все сравнивали его энергию, умение, опытность с вялостью, неспособностью, безрассудством других полководцев. И эти речи дошли до ушей Домициана, чьи вольноотпущенники – одни из привязанности и рвения, другие из зависти и злобы – твердили одно и то же, равно способствуя озлоблению против Агриколы принца, восприимчивого лишь к дурным впечатлениям. Так Агрикола – и собственными доблестями, и пороками других – был вознесён на вершину славы, которая могла стать для него пропастью.

Настало время, когда он [Агрикола] оказался в очереди на получение провинции – выпадали проконсульства Азии и Африки. Эти две должности, одинаково полезные и почетные, были для частных лиц вершиной благополучия. Они могли достаться только бывшим консулам, получавшим их по старшинству; жребий же применялся лишь для того, чтобы определить, кто из двух старейших получит Азию или Африку. Агрикола не сомневался, что, если он пожелает воспользоваться своим правом, это раздражит подозрительность принцепса; а Цивика, проконсул Азии, недавно казненный под ложным предлогом замысла мятежа, был для него уроком, а для Домициана – поводом повторить этот пример.

Чтобы склонить Агриколу к решению, к нему явились посланцы принцепса и сначала спросили, примет ли он управление провинцией. Получив уклончивый ответ, они стали восхвалять покой и безмятежность и предложили свое посредничество, чтобы его отказ был принят благосклонно. Наконец, притворяясь друзьями и давая советы, даже намекая на опасности, они привели его к Домициану.

Этот принцепс приготовился разыграть комедию. Приняв надменный тон, он с гордым и высокомерным видом выслушал просьбу Агриколы освободить его от управления провинцией и, удовлетворив ее, не устыдился принять благодарность за столь гнусную милость. Однако он не дал ему обычного в таких случаях денежного подарка, который сам иногда выдавал, – то ли потому, что обиделся, что Агрикола не попросил об этом, то ли из страха показаться купившим его покорность тайным запретам.

«Свойственно человеческому сердцу, – говорит Тацит, – ненавидеть того, кого оскорбили». Эта несправедливая склонность достигла крайней степени в Домициане, человеке злобном и коварном; и, поскольку он к тому же был глубоко скрытен, было трудно исцелить тщательно замаскированную рану. Однако Агрикола обезоруживал его кротостью и непоколебимым терпением, избегая громких заявлений и тщеславной демонстрации свободы, которая, ища славы, часто находит смерть.

Агрикола мирно скончался 23 августа в год консульства Коллеги и Приска [25]. Тацит отмечает, что это событие взволновало все сословия. Даже народ и самые равнодушные проявили участие. Во время его болезни толпы осаждали его дом, спрашивая о его состоянии; о нем говорили на площадях и в местах прогулок; а когда он умер, никто не радовался, все искренне скорбели. Сострадание усиливалось слухами, что он был отравлен. Тацит не подтверждает этого, да и сам Агрикола не верил в это. Напротив, среди утешений, поддерживавших его в последние мгновения, он выражал радость, что своей смертью избавляет Домициана от нового преступления.

Несомненно, что этот жестокий и завистливый принцепс был рад избавиться от человека, чьи заслуги вызывали у него постоянную тревогу. Это явно доказывают частые визиты его врачей и ближайших вольноотпущенников, которые навещали Агриколу. Домициан обычно не оказывал частным лицам таких знаков внимания, и это, конечно, было скорее любопытством, чем заботой о больном. Особенно в последний день он требовал сообщать о каждом изменении, предвещавшем близкий конец, и для этого расставил гонцов от дома Агриколы до дворца. Разве стал бы он так спешить за вестью, которая должна была бы опечалить его? Он делал вид скорби, но никто не обманывался. Его ненависть была в безопасности, и все знали, что, как свойственно трусливым душам, ему легче было скрывать радость, чем страх.

В завещании Агрикола последовал тому же политическому расчету, что и при жизни, назначив наследниками Домициана вместе с женой и дочерью. Император был польщен этим, видя в этом знак уважения. Постоянная лесть так испортила его, что, как говорит Тацит [26], он не понимал: добрый отец не делает государя наследником, если только тот не злодей.

У Агриколы не осталось потомства, кроме дочери, вышедшей замуж за Тацита. У него был сын, родившийся в Британии, но он прожил лишь год. Агрикола перенес эту утрату [27] без слабости и без показного мужества, а война отвлекла его от горя.

Тацит отсутствовал в Риме четыре года, когда умер Агрикола. Вероятно, какая-то должность удерживала его в провинции. Он выражает сожаление об этом с такой искренностью, что я считаю несправедливым опустить его слова. Он обращается к умирающему тестю:

«Увеличивает нашу скорбь и горе твоей дочери то, что нам не позволено было ухаживать за тобой в болезни, облегчить твои последние мгновения, броситься в твои объятия, чтобы, если возможно, удержать тебя, ускользающего от нас. Мы хотя бы приняли бы твои последние наставления с глубоким почтением, чтобы навеки запечатлеть их в памяти. Горько, что нас лишили этого утешения; это наша личная рана – мы потеряли тебя за четыре года до того, как смерть похитила тебя у нас. Конечно, о лучший из отцов, нежная любовь твоей жены окружила тебя почестями, подобающими великому мужу. Но на твоих похоронах пролито меньше слез, и твой угасающий взгляд чего-то недополучил».

Скорбь Тацита, столь глубоко выраженная, не была, однако, слабостью. Вместо бесплодных жалоб он призывает семью Агриколы следовать его добродетелям. «Нельзя, – говорит он, – бесславить героя слезами. Лучше воздадим ему дань восхищения, почтим его бессмертными похвалами. Так его близкие должны доказать свою преданность. Эти чувства – не только мои. Я прошу его жену и дочь помнить, что нет лучшего способа чтить его память, чем постоянно вспоминать его дела и слова, запечатлевая в душе образ его добродетелей, а не сохраняя в красках или мраморе бренное изображение его черт. Не то чтобы я запрещал такие памятники, – добавляет он, – но главное – душа. Ее можно выразить не чуждым и безжизненным материалом, а живым подражанием ее нравам».

Кроме этого долга, исполняемого сердцем, Тацит выполнил другой, потребовавший его таланта. Портрет, который он нарисовал пером, превосходит все, что могли бы создать лучшие художники или скульпторы для увековечивания памяти Агриколы. Он даже описал его внешность:

«Рост его был соразмерен, но не высок; черты лица не суровы и не страшны, а исполнены большего обаяния, чем обычно у мужчины и воина; выражение лица было приятным, излучающим честность и искренность, так что его нельзя было видеть, не полюбив, не восхитившись тем, как в нем сочетались величие и доброта».

Агриколе не было и пятидесяти шести лет, когда он умер, – в возрасте, когда он мог рассчитывать на долгие годы жизни. «Но чего ему еще было желать? – говорит Тацит. – Он достиг высших благ – добродетелей. Как консулярий, украшенный триумфальными отличиями, он не нуждался в новых почестях. Он не жаждал богатств, имея достаточно для своего положения. Его семья жила в благополучии. Его смерть была тем счастливее, что избавила его от зрелища бедствий, которые Домициан обрушил на родину в последние годы, когда, удвоив жестокость, он уже не довольствовался периодическими ударами по республике, а, казалось, стремился уничтожить ее одним ударом».

Поводом, обострившим свирепость Домициана, стало восстание Луция Антония; с этого события я возвращаюсь к нити истории.

Примечания:

[1] У Тацита (Агрикола, 44) сказано, что Агрикола родился при третьем консульстве Гая и умер при консульстве Коллеги и Приска на пятьдесят шестом году жизни. Эти даты противоречат друг другу, так как между ними проходит всего пятьдесят четыре года. Следовательно, в одной из них есть ошибка. Я предполагаю, что ошибочна дата рождения.

[2] Они занимали северную часть Англии от Идена до Хамбера.

[3] Силуры обитали между Северном и Ирландским морем.

[4] Племена Северного Уэльса.

[5] Остров Англси.

[6] ТАЦИТ, «Агрикола», 22.

[7] 830 год от основания Рима.

[8] 831 год от основания Рима.

[9] 832 год от основания Рима.

[10] 833 год от основания Рима.

[11] Сейчас это Галлоуэй и прилегающие земли.

[12] 834 год от основания Рима.

[13] Племена северной Шотландии.

[14] 835 год от основания Рима.

[15] Грампианские горы – горная цепь, пересекающая Шотландию от одного моря до другого.

[16] Боудикка.

[17] В тексте названы бриганты. Но это ошибка. Боудикка была царицей иценов, а не бригантов. Она объединила несколько племён в своей борьбе.

[18] В тексте указан восьмой год, но, несомненно, по ошибке, что явно доказывает подсчёт кампаний Агриколы.

[19] Рассказ Тацита здесь запутан, и, вероятно, текст подвергся искажению. Я взял лишь то, что ясно.

[20] Вместо sperare, которое стоит в тексте, очевидно, следует читать separare.

[21] Эти племена помещают по эту сторону залива Клайд, близ Идена, примерно в районе, ныне называемом Эттердейл.

[22] ТАЦИТ, «Агрикола», 10.

[23] Это название неизвестно географам. Считают, что оно ошибочно, и исправляют на Rutupe – Ричборо в графстве Кент, что, однако, вызывает сомнения.

[24] 836 год от основания Рима.

[25] 844 год от основания Рима.

[26] ТАЦИТ, «Агрикола», 28.

[27] ТАЦИТ, «Агрикола», 28.