ЛЕТОПИСЬ ПРАВЛЕНИЯ ДОМИЦИАНА.

СЕКСТ ФЛАВИЙ СИЛЬВАН. – Т. АННИЙ ВЕР ПОЛЛИОН. От основания Рима 832. От Р. Х. 81.

Домициан наследует Титу, умершему 13 сентября. Его начало правления отмечено некоторыми видимыми добродетелями.

ДОМИЦИАН АВГУСТ VIII [1]. – Т. ФЛАВИЙ САБИН. От основания Рима 833. От Р. Х. 82.

К этому году можно отнести различные указы, подробности которых будут изложены в истории.

ДОМИЦИАН АВГУСТ IX. – К. ПЕТИЛЛИЙ РУФ II. От основания Рима 834. От Р. Х. 83.

Три весталки осуждены, но им предоставлено право выбрать себе вид смерти.

Путешествие Домициана в Германию для войны с хаттами. Он возвращается, не увидев врага, и требует триумфа. Можно предположить, что именно тогда он принял или подтвердил прозвище «Германский».

ДОМИЦИАН АВГУСТ X. – … САБИН. От основания Рима 835. От Р. Х. 84.

Коллегой Домициана, возможно, был Оппий Сабин, вскоре погибший в войне с даками.

Великая победа Агриколы над каледонцами. Триумфальные почести дарованы победителю.

ДОМИЦИАН АВГУСТ XI. – … ФУЛЬВИЙ. От основания Рима 836. От Р. Х. 85.

Предполагают, что Фульвий, консул вместе с Домицианом, – это Т. Аврелий Фульв, дед императора Антонина Пия.

Возвращение Агриколы в Рим.

ДОМИЦИАН АВГУСТ XII. – СЕР. КОРНЕЛИЙ ДОЛАБЕЛЛА. От основания Рима 837. От Р. Х. 86.

Учреждение Капитолийских игр.

Начало войны с даками, согласно Евсевию.

Насамоны побеждены и истреблены.

ДОМИЦИАН АВГУСТ XIII. – … САТУРНИН. От основания Рима 838. От Р. Х. 87.

Продолжение войны с даками в этом и последующих годах.

ДОМИЦИАН АВГУСТ XIV. – Л. МИНУЦИЙ РУФ. От основания Рима 839. От Р. Х. 88.

Секулярные игры.

Лже-Нерон.

…ФУЛЬВИЙ II. – … АТРАТИН. От основания Рима 840. От Р. Х. 89.

Указ об изгнании астрологов из Рима.

ДОМИЦИАН АВГУСТ XV. – … КОКЦЕЙ НЕРВА II. От основания Рима 841. От Р. Х. 90.

К этому году можно отнести окончание войны с даками. Домициан, купив мир у варваров, требует триумфа.

М. УЛЬПИЙ ТРАЯН. – … АЦИЛИЙ ГЛАБРИОН. От основания Рима 842. От Р. Х. 91.

Домициан празднует триумф над даками и германцами. Игры по этому поводу. Он устраивает для знатных сенаторов мрачный пир, где всё напоминало о смерти, и отпускает их, насладившись их страхом.

Он переименовывает месяцы сентябрь и октябрь в «Германик» и «Домициан», так как начал править в первом из них, а родился во втором. Новые названия продержались лишь до конца его правления.

Кажется, он тогда закрыл храм Януса.

Корнелия, старшая из весталок, заживо погребена.

ДОМИЦИАН АВГУСТ XVI. – К. ВОЛУЗИЙ САТУРНИН. От основания Рима 843. От Р. Х. 92.

Домициан приказывает вырубить множество виноградников и запрещает сажать новые без разрешения властей.

Мятеж Л. Антония [2], командовавшего на Верхнем Рейне. Он разбит и убит.

Усиление жестокости Домициана по этому поводу. Изменения в армии.

…ПОМПЕЙ КОЛЛЕГА. – … ПРИСК. От основания Рима 844. От Р. Х. 93.

Смерть Агриколы.

Бебий Масса обвинен в вымогательстве Гереннием Сенеционом и Плинием Младшим.

К этому году можно отнести войну с сарматами, после которой Домициан возложил на Капитолии лавровый венок.

…АСПРЕНАТ. – … ЛАТЕРАН. От основания Рима 845. От Р. Х. 94.

Домициан казнит Геренния Сенециона, Гельвидия Приска, Арулена Рустика.

Фанния, вдова Гельвидия Приска-старшего (отца упомянутого выше), и Аррия, мать Фаннии, отправлены в изгнание, как и Юний Маврик, брат Арулена.

Изгнание философов, среди которых тогда выделялся Эпиктет.

Поэма Сульпиции, римской матроны, об изгнании философов.

Квинтилиан заканчивает в это время «Наставления оратору».

ДОМИЦИАН АВГУСТ XVII. – … ФЛАВИЙ КЛЕМЕНТ. От основания Рима 846. От Р. Х. 95.

Возбуждение гонения на христиан. Оно считается вторым. Флавий Клемент, коллега и близкий родственник Домициана, и Флавия Домитилла, жена Клемента и его родственница, становятся жертвами этого гонения. Клемент казнен, Домитилла сослана на остров Пандатария.

Святой Иоанн, после чудесного спасения от мучений в кипящем котле, был сослан на остров Патмос, где написал Апокалипсис.

Исследования, проведенные по приказу Домициана против потомков Давида.

Ювенций Цельс вместе с несколькими другими составил заговор против Домициана. Он был раскрыт, но благодаря неоднократным заверениям в своей невиновности, а также обещанию выяснить подробности заговора и предоставить сведения, получил отсрочку, которая продлилась до самой смерти Домициана.

Ацилий Глабрион был казнен.

Домициан также приказал умертвить Эпафродита за то, что тот ранее помог Нерону покончить с собой.

Г. ФУЛЬВИЙ ВАЛЕНС. – Г. АНТИСТИЙ ВЕТ. 847 г. от основания Рима. 96 г. от Р. Х.

Консул Валенс был девяностолетним стариком.

Домициан был убит в своем дворце 18 сентября несколькими вольноотпущенниками. Его жена Домиция участвовала в заговоре, а Нерва, который сменил его на престоле, также был осведомлен.

Говорят, что его гибель была ему предсказана, и что Аполлоний Тианский, находясь в Эфесе, узнал и объявил о ней в самый момент совершения убийства.

Домициан умер, ненавидимый сенатом, безразличный народу, но оплакиваемый солдатами.

Поэты Силий Италик, Стаций, Ювенал и Марциал процветали при Домициане. Первый и двое последних пережили его.

К Домициану, сменившему Тита, вполне применимо то, что Тит Ливий [3] сказал о Гиерониме, сменившем Гиерона: нужно только поменять имена. Даже самый умеренный и добрый правитель едва ли смог бы завоевать любовь после Тита, который был обожаем своими подданными; но Домициан своими пороками словно стремился заставить всех сожалеть о своем брате. В своей личности и правлении он соединил все, что может сделать власть презренной и ненавистной. Низко тщеславный, ненасытный в титулах, памятниках и лестных похвалах, его тщеславие породило в нем зависть к любому, кто выделялся чем-либо, и любая заслуга становилась в его глазах преступлением. Это был мрачный и замкнутый характер, не способный никого любить. Он боялся своего отца, как раб, ненавидел брата, а друзья обоих нашли в нем гонителя. Трусливый и подозрительный, он был жесток из-за малодушия и принес в жертву своим вечным страхам и недоверию бесчисленное множество знатных голов. Расточительный и мот, нужда толкала его на вымогательства и грабежи. Коварство и обман сочетались в нем с тиранической жестокостью, и никто не умел так искусно скрывать свои убийственные ненависти под ласковыми манерами. Чрезвычайно капризный, его можно было оскорбить лестью, а можно было оскорбить отсутствием лести. У него было достаточно ума, чтобы не доверять льстецам, и слишком много высокомерия, чтобы не требовать лести. Мягкий и беспечный, он доходил в лени и бездельи до того, что проводил целые часы, убивая мух в своем кабинете; и всем известны слова Вибия Криспа, который на вопрос, есть ли кто-нибудь с императором, остроумно ответил: «Нет, даже мухи нет».

На войне Домициан не проявлял ни храбрости, ни способностей, и, будучи столь же презираем внешними врагами, сколь ненавидим внутри страны, триумфы, которыми он хотел себя увенчать, стали лишь доказательствами его позорных поражений. Ко всему этому добавьте крайнюю распущенность, юность, проведенную в разврате, а в более зрелом возрасте – прелюбодеяния, кровосмешения и слабость к бесстыдной жене, которую он отнял у мужа и которая, продолжая свои похождения, тем не менее умела держать его в плену до самой смерти, пока, будучи под угрозой казни, не опередила его и не приказала убить.

Таков портрет Домициана, оставленный нам историей, и факты, которые мне предстоит изложить, подтвердят его сходство с оригиналом.

Сначала он не проявлял всех своих пороков, но не стеснялся в вопросах тщеславия, которое, вероятно, принимал за любовь к славе. Так, с самого начала он принял все почетные титулы, которые императоры обычно откладывали, чтобы дать себе время их заслужить. Он осмелился заявить в сенате, что верховная власть, которой он начал пользоваться, была возвращена ему его отцом и братом, которым он якобы великодушно уступил ее: как если бы случайное присутствие в Риме во время смерти Вителлия и почести, оказанные ему тогда исключительно как сыну Веспасиана, могли служить основанием для его притязаний против самого Веспасиана, чье положение единственно и обеспечило ему эти почести.

Он добился назначения консулом на десять лет подряд, ревниво желая отмечать годы своим именем и лишая частных лиц этой скромной привилегии. Однако он занимал консульство лишь семь раз подряд; остальные три распределились на последние восемь лет его правления. И поскольку он уже был консулом семь раз – при Веспасиане и Тите, – он льстил себя славой, собрав на своей голове семнадцать консульств, числа, которого ни один римлянин до или после него не достиг.

Увлекаясь ребяческой пышностью, он вместо двенадцати ликторов, положенных консулам, брал двадцать четыре; а после триумфа председательствовал в сенате только в триумфальной одежде. То же тщеславие, которое заставляло его жаждать консульства, побуждало его, по прихоти воображения, пренебрегать его обязанностями. Он никогда не оставался консулом дольше четырех месяцев; чаще всего слагал полномочия уже 13 января; и, не выполнив никаких функций, отказывался от должности не по обычному церемониалу – на заседании сената или даже народа, – а простым эдиктом, вывешенным на углу площади; так что, как говорит Плиний [4], единственным признаком того, что он исполнял консульские обязанности, было наличие лишь одного консула.

Он восстановил несколько зданий, уничтоженных пожаром – либо при Нероне, либо во время последнего пожара; но он указал на них только свое имя, опустив имена первоначальных строителей. Он наполнил весь мир своими статуями, по выражению Диона, и не допускал, чтобы ему воздвигали на Капитолии статуи, которые не были бы из серебра или даже золота и определенного веса. Перед ними приносили в жертву такое количество животных, что улицы, ведущие к Капитолию, часто были завалены [их трупами]; и, как говорит Плиний [5], столько же крови животных проливалось в честь изображения тирана, сколько он сам проливал человеческой крови, чтобы удовлетворить свою жестокость. Он был так ревнив к уважению, подобающему его статуям, что приговорил к смерти женщину, чьей единственной виной было то, что она разделась перед изображением императора. Он истощил общественное терпение чрезмерным количеством триумфальных арок, которые он воздвиг в разных кварталах города в честь своих мнимых побед; и на одном из этих памятников было написано греческое слово, означающее: «Довольно».

После того как он был разбит и отброшен германцами, он принял прозвище «Германик», как будто победил их; и дал это имя сентябрю, месяцу, в котором он пришел к власти, а октябрь назвал «Домицианом» – в честь своего рождения. Он двадцать два раза за время своего правления провозглашал себя императором, или победоносным полководцем, хотя его правление было отмечено почти исключительно поражениями.

Титул «господина и владыки», который Август и Тиберий отвергали с некоторым ужасом, не удовлетворял высокомерие Домициана; он добавил к нему титул «Бога»: и однажды, диктуя форму писем, которые его управляющие должны были рассылать от его имени, он начал такими словами: «Вот что повелевает наш Господь и Бог». Этот кощунственный стиль стал нормой при его правлении; он сам им пользовался; и, объявляя эдиктом о примирении с своей женой Домицией, которую он возвращал после развода, он выразился так: «Мы позволили ей вернуться в наш храм [6]». Никто не смел говорить с ним или писать ему, не употребляя этой святотатственной лести, свидетельства чему мы находим у Марциала [7].

После такого безумия, пример которому подал лишь Калигула, почти излишне добавлять, что он превратил дом, где родился, в храм, посвященный своей семье и роду Флавиев, и учредил коллегию жрецов для отправления культа. В этом он лишь подражал тому, что уже было установлено в честь Юлиев, Клавдиев и Домициев.

Различные черты, которые я только что собрал, относятся не к одному времени, как легко заметить, и я объединил все, что могло способствовать изображению крайнего тщеславия и высокомерия Домициана. Он проявлял этот порок, как я уже говорил, в то время как скрывал другие; ибо начало его правления ознаменовалось действиями и несколькими постановлениями, достойными похвалы.

К ним можно отнести почести, которые он воздал памяти своего брата, и похоронную речь этого любезного принца, произнесенную со слезами, если бы не было очевидно, что это была чистая комедия. Никто не обманулся; и замешательство придворных было немалым, потому что они боялись, выражая скорбь, оскорбить его истинные чувства, а проявляя радость – показать, что разгадали его лицемерие. Но вот некоторые действительно достойные похвалы моменты его правления.

Он пристально и строго следил за магистратами, как городскими, так и провинциальными, и держал их в таком страхе, что никогда они не были более умеренными и точными в избегании несправедливости; тогда как мягкость правления его преемников Нервы и Траяна позволила многим из тех, кто находился у власти, отступать от правил и навлекать на себя позорные обвинения.

Он сам отправлял правосудие с большой неподкупностью. Он часто напоминал судьям о верности, с которой они должны исполнять свой важный долг, и наказывал тех, кто поддался подкупу. Он не раз лично пересматривал дела, по которым были вынесены несправедливые приговоры, и, сидя на своем трибунале на форуме, своей верховной властью отменял решения, в которых предпочтение было отдано протекции, а не праву. Он вернул в рабство и отдал хозяину раба, который в течение многих лет незаконно пользовался свободой и даже достиг звания центуриона в войсках. Когда эдил запятнал себя подозрениями в алчности и вымогательстве, Домициан побудил народных трибунов преследовать этого магистрата за лихоимство и требовать у сената судей для его осуждения.

Приняв звание цензора, он, по примеру своего отца, сохранял его в течение всего правления и исполнял его обязанности посредством различных указов, направленных на исправление нравов. Он запретил женщинам скандального поведения пользоваться носилками, получать завещания и вступать в наследство, которое могло бы им принадлежать. Он изгнал из сената бывшего квестора, который имел неумеренную страсть к декламации и театральным танцам. Он вычеркнул из списка судей римского всадника, который, разведясь с женой за прелюбодеяние, потом снова принял ее. Он восстановил в полной силе закон Скантиния, направленный против разврата, нарушающего законы природы, и наказал за это преступление нескольких сенаторов и всадников. Его также следует похвалить за запрет кастрации по всей империи, хотя, возможно, мотивом для этого мудрого и справедливого закона была злоба: утверждали, что он хотел упрекнуть своего брата за склонность и благосклонность, которые тот проявлял к этим своего рода чудовищам, столь недостойным защиты со стороны мудрого и добродетельного принца; и это подозрение не лишено правдоподобия.

Достоверно известно, что личное поведение Домициана не позволяет думать, будто во всем, что он делал для поддержания и восстановления чистоты нравов, им двигала любовь к добродетели. Поэтому мы считаем себя вправе приписать желанию опорочить правление своего отца и брата ту строгость, с которой он наказал трех весталок, чьи проступки они простили: Домициан приговорил их к смерти, предоставив им, однако, выбор способа ухода из жизни. Две из них были сестрами по имени Оцеллаты; третью звали Варонилла. Вскоре мы расскажем о казни другой весталки, о которой у нас есть более подробные сведения.

Эта строгость плохо сочеталась с нравами Домициана; так же как нельзя ожидать, что узурпатор имени и высших почестей Божества проявит горячее рвение против простой небрежности в вопросах религии. Один из вольноотпущенников принца использовал камни, предназначенные для строительства Капитолия, чтобы возвести памятник своему сыну. Этот благочестивый понтифик не смог стерпеть такое осквернение: он послал солдат разрушить памятник и приказал выбросить в море прах, который в нем находился. Он проявил такую же непоследовательность в своих действиях по отношению к астрологам: он верил в их лживое искусство, но тем не менее издал указ об изгнании их из Рима.

Легко понять, что Домициан щеголял суровостью. Он уничтожал клеветнические памфлеты, порочащие репутацию знатных лиц обоих полов, и наказывал их авторов; он регулировал порядок в театрах; запретил пантомимам выступать на сцене, разрешив им исполнять свое искусство только в частных домах. Заметив, что вина в избытке, а хлеба не хватает, он решил, что виноградники отвлекают от обработки земель, и потому запретил закладывать новые виноградники в Италии, а в провинциях приказал выкорчевать половину уже существующих. Светоний говорит, что он не настаивал на строгом исполнении этого указа; и, как видно из Филostрата [8], Азия получила от него освобождение от этого правила. Однако доказательством того, что запрет Домициана соблюдался по крайней мере в некоторых странах, служит разрешение, данное спустя сто восемьдесят лет императором Пробом галлам, испанцам и паннонцам сажать и возделывать виноград.

Жадность не была его врожденным пороком. До своего восшествия на престол он не проявлял никаких ее признаков, а после, в течение долгого времени, скорее избегал всякого грабежа и даже склонялся к щедрости. Первый совет, который он дал своим чиновникам и на котором настаивал с наибольшей силой, был – воздерживаться от всякой грязной наживы; и чтобы избавить их от искушения, он щедро их одаривал. Он отказывался от наследства тех, кто назначал его своим наследником, если у них были дети; оставлял владельцам некоторые участки земли, которые, будучи включены в округа, предназначенные для раздачи солдатам, выводимым в колонии, остались нераспределенными. Он не настаивал на своих правах на эти излишки и считал их утраченными для тех, кто ими владел. Зная, что налоги часто обременительны для частных лиц, он не взыскивал их с суровостью. Он даже пресекал ложное рвение доносчиков-стяжателей, которые под предлогом пополнения императорской казны притесняли граждан несправедливыми судебными преследованиями. Не довольствуясь лишением их добычи, он подвергал их наказанию, предусмотренному законами против клеветников. И по этому поводу с его lips сорвалось слово, достойное лучших правителей: «Государь, который не наказывает доносчиков, приманивает и поощряет их».

Но эти поступки, хотя и похвальные сами по себе, не проистекали из твердых основ добродетели: Домициан действовал великодушно по склонности, а не из принципов, и изменившиеся обстоятельства полностью изменили его поведение. Он любил роскошь и, растратившись на безумные расходы, вынужден был восполнять пустоту, оставленную дурным хозяйствованием, тираническими поборами. Имущество живых и мертвых конфисковывалось по самому ничтожному поводу. Для этого достаточно было, чтобы нашелся обвинитель, как бы низок и опорочен он ни был, который выдвинул бы туманное обвинение в каком-либо действии или слове, нарушающем уважение к величию императора. Казна забирала богатые наследства, если хотя бы один свидетель заявлял, что слышал, как умерший называл Цезаря своим наследником. Особенно страдали иудеи из-за налога, наложенного на всю их нацию: их тащили в суды, облагали штрафами, подвергали тысячам унижений, и, вероятно, именно это породило гонения на христиан. Мы поговорим об этом в своем месте.

Расходы, о которых я сказал, что они разорили Домициана, – это прежде всего строительство. Восстановление Капитолия, вновь уничтоженного пожаром при Тите, было необходимым делом, но Домициан осуществил его с непомерной роскошью. Мы можем судить о total расходах хотя бы по одному только золочения, которое превысило сумму двенадцати тысяч талантов, то есть, по нашей оценке, тридцать шесть миллионов ливров. И Домициан вложил этот же вкус к показной расточительности во все свои многочисленные постройки. «Если, – говорит Плутарх, – после восхищения великолепием Капитолия отправиться осматривать во дворце Домициана то портик, то бани, то его гарем, то к нему можно применить слова поэта Эпихарма о мотe: „Ты не благотворителен; тобой владеет мания: ты любишь давать“. Точно так же можно было сказать Домициану: „Ты не набожен и не великолепен; ты любишь строить и, подобно Мидасу, все превращать в золото и драгоценные камни“».

Другим видом разорительных расходов для Домициана были зрелища: он неустанно устраивал их всех видов и с огромными затратами. Чтобы избежать утомительных повторений, я прошу читателя вспомнить здесь то, что я говорил об играх Тита и всех предыдущих императоров: Домициан превзошел их великолепием.

Это общее представление о вещах, по существу пустых, могло бы удовлетворить тех, кто ищет в истории лишь пользу; но поскольку писатели, на которых я сейчас опираюсь, в отличие от Тацита, рассматривали как важное то, что возвышенный гений этого великого историка считал достойным лишь городских хроник, будем в этом отношении следовать единственным сохранившимся источникам и позаимствуем у них некоторые подробности.

Пока Домициан устраивал морское сражение, в котором с обеих сторон участвовало так много кораблей, что они почти образовывали два полноценных флота, начался сильный и продолжительный дождь. Его страсть к зрелищам была настолько велика, что он оставался на месте, несмотря на дождь, до самого конца и не позволил никому уйти. Он несколько раз менял верхнюю одежду, но зрители, не имевшие такой возможности, промокли насквозь, и некоторые из них заболели и умерли.

К четырем фракциям цирка, которые, как я уже упоминал, различались по цветам, он добавил две новые – одну, украшенную золотом, и другую – пурпурную. Однако это нововведение не прижилось, и вскоре вернулись к привычному числу – четырем.

Зрелища часто занимали даже ночи, и Домициан устраивал гладиаторские бои и охоты при свете факелов.

Слабый пол также участвовал в играх, которые, казалось бы, по своей природе были предназначены исключительно для мужчин. В состязаниях по бегу девушки боролись за награду, а женщины сражались на арене, как гладиаторы. Домициан присутствовал на всех этих играх, часто держа у своих ног маленького ребенка, чьей особенностью была чрезвычайно маленькая голова, непропорциональная телу. Он беседовал с этим ребенком, иногда на серьезные темы, и однажды его даже слышали спрашивающим, знает ли тот, почему он назначил Метия Руфа префектом Египта в последнем своем распоряжении.

Он отпраздновал столетние игры, будучи консулом в четырнадцатый раз, в 839 году от основания Рима (88 год от Рождества Христова). Этим он превзошел даже нелепое усердие Клавдия в проведении этой церемонии. Между играми Августа и Клавдия прошло шестьдесят четыре года, а Домициан устроил свои спустя сорок один год. Основание для расчета сроков этих игр было объяснено Тацитом [9], который в тот год был претором. Однако часть труда Тацита, содержащая историю правления Домициана, утрачена, так что мы знаем об этом лишь то, что можно вывести из дат. Домициан отпраздновал свои игры спустя сто пять лет после игр Августа. Таким образом, его способ исчисления столетия не совпадал ни с общепринятым, ни с тем, который определял век в сто десять лет.

Не довольствуясь уже существующими играми, которых в Риме и так было немало, он учредил новые, одновременно гимнастические, музыкальные и конные [10], или, вернее, возродил учрежденные некогда Нероном и отмененные после его смерти. Игры Домициана сохранились, вероятно, потому, что он посвятил их не своему имени, как это сделал Нерон, а в честь Капитолийского Юпитера. Они проводились каждые пять лет, подобно Олимпийским играм, с которыми имели много общего. Они были учреждены Домицианом в двенадцатое его консульство, в 837 году от основания Рима (86 год от Р. Х.). На этих играх разыгрывались награды за красноречие и поэзию. Домициан, который из политических соображений некоторое время притворялся поклонником Муз, из тщеславия продолжал делать вид, что любит их. Поскольку характер и система Капитолийских игр были скорее греческими, чем римскими, Домициан председательствовал на них в греческом одеянии, носил греческий плащ и обувь, а также золотую корону с изображениями Юпитера, Юноны и Минервы. Его сопровождали жрец Юпитера и коллегия жрецов, учрежденных им для культа Флавиев, все одетые так же, как и он, с той лишь разницей, что в их коронах было изображение императора.

Каждый год в своем альбанском поместье Домициан с большой пышностью отмечал праздники Минервы. Он избрал эту богиню своей покровительницей и, хотя, согласно мифологии, она была девой, называл себя ее сыном. Он настолько дорожил этим званием, что, по словам Филострата, один магистрат из Тарента был привлечен к суду и обвинен в преступлении за то, что не упомянул его в жертвоприношении. На этих праздниках также устраивались состязания поэтов и ораторов, и Стаций, не сумевший победить на Капитолийских играх, трижды получал награду на соревнованиях в честь Минервы.

Эти праздники, состязания и игры, сами по себе требовавшие огромных расходов, влекли за собой и третий вид трат, не менее разорительных для казны. Речь идет о раздачах, лотереях, подобных тем, что я описывал при Тите и Нероне, а также о распределении вин, мяса и прочих продуктов, неизменно сопровождавшем зрелища. Мудрость министров Нерона отменила обычай публичных пиров, устраивавшихся по особым случаям, заменив их гораздо менее обременительной для казны практикой рассылки приглашенным корзин с продуктами. Домициан восстановил эти пиры и даже устроил грандиозное угощение для всего народа после того морского сражения, которое было омрачено дождем.

Наконец, желая заручиться поддержкой солдат в противовес ненависти сената и знати, он возложил на казну тяжелое бремя, увеличив жалованье войска на четверть – с 225 до 300 денариев в год. Он осознавал неудобство этого повышения и пытался компенсировать его сокращением численности армии. Но страх перед варварами заставил его отказаться от этой меры, и, как я уже говорил, выходом для него стали безудержные грабежи и жестокость по отношению к самым богатым гражданам.

Жестокость Впрочем, жестокость была в его природе и не нуждалась в дополнительных стимулах. Он от рождения был злобен, и ссылаться, как это делает Светоний [11], на его мнимую мягкость, основываясь на его детской прихоти, вызванной стихом Вергилия [12], – нелепо. Поэт осуждает как нечестие употребление в пищу мяса столь полезного животного, как бык, используемый в земледелии, и молодой Домициан, уже присвоивший себе почти верховные права в отсутствие отца, якобы хотел издать указ, запрещающий забивать быков. Этот детский порыв, мимолетный и не имевший последствий, не может служить основой для суждения о его характере. Но мы видели, что он гордился своей суровостью, а такая склонность, когда ею кичатся и предаются ей по вкусу, очень близка к жестокости. Он открыто пренебрегал милосердием и часто говорил, что правители, которые мало наказывают, могут считать себя счастливее, но не лучше других. Известно, до чего может довести подозрительность тех, кто облечен верховной властью. А Домициан был чрезвычайно мнителен и не скрывал этого. Намекая на слова Демосфена, он говорил, что если недоверие – защита народа от тиранов, то для тиранов оно – защита от всех. Он даже находил варварское удовольствие в стонах и слезах страдающих. «Нерон, – пишет Тацит [13], – по крайней мере, щадил свои глаза: он ограничивался приказами о своих несправедливых и жестоких расправах, но не становился их зрителем. При Домициане же высшей мукой было видеть и быть видимым». Он лично председательствовал на заседаниях сената, где ему предавали его жертв. Он сам допрашивал обвиняемых и приказывал приводить к нему узников для личного дознания, держа в руке конец цепи, которой они были скованы.

Жестокость в нём [Домициане] не была порывом, увлекающим его; это был расчётливый и хладнокровный порок, так что никогда не следовало бояться его больше, чем когда он притворялся кротким и добрым. Решив распять одного из своих управляющих, он призвал несчастного в свои покои, заставил его сесть рядом с собой и, отпустив его радостного и довольного, даже послав ему вслед блюдо со своего стола, на следующий день приказал его распять.

Аррецин Клемент, человек консульского звания, пользовался его дружбой ещё при жизни Веспасиана, с которым он был в родстве. Домициан долгое время осыпал его милостями и даже использовал как преданного исполнителя своих тиранических замыслов. Но в конце концов возненавидел его, хотя история не сохранила причину этого. Известно лишь, что он обычно наказывал своих пособников за преступления, которые сам же заставлял их совершать, полагая, что их казнь снимает с него вину и перекладывает всю ненависть за злодеяния на тех, кто был лишь орудием в его руках. Вероятно, по этой причине он решил погубить Клемента и тайно подготовил против него обвинение, по своему обыкновению снабдив доносчиков и свидетелей нужными материалами. Пока заговор зрел, Домициан осыпал свою жертву ещё большими ласками, чем прежде. Однажды, прогуливаясь с Клементом в носилках и заметив своего доносчика, он сказал: «Не хочешь ли, чтобы мы завтра выслушали этого презренного раба?» На следующий день он начал процесс и приговорил обвиняемого к смерти.

Он находил удовольствие в том, чтобы соединять жестокость с оскорблением, и никогда не выносил смертного приговора, не сопроводив его лицемерными заверениями в милосердии. Однажды, когда в сенате решался вопрос о наказании обвиняемых в мнимом оскорблении величества, Домициан начал с заявления, что по решению сената в этом деле он поймёт, действительно ли его любят. Этого было достаточно, чтобы потребовать самой суровой кары. Обвиняемые были приговорены к наказанию по всей строгости древних законов – бичеванию и последующей казни. Домициан, вполне довольный слепым повиновением сената, но всё же опасаясь, что столь жестокая расправа вызовет ропот и негодование в народе, разыграл спектакль мнимого милосердия. Вот его собственные слова, приведённые Светонием [14]:

«Сенаторы, позвольте мне испросить у вас снисхождения, которое, конечно, будет стоить дорого вашей преданности императору. Но всё же, прошу вас, дайте обвиняемым право свободного выбора способа смерти. Таким образом, вы избавите свои глаза от печального зрелища, и все признают, что моё присутствие в сенате принесло свои плоды».

Именно эта видимость умеренности, пока её не разгадали, внушила сенаторам смелость потребовать от Домициана установления правила, по которому император не мог бы казнить члена сената единолично, на основании лишь своей военной власти. Мы видели, что Тит сам установил такой закон, и впоследствии его примеру следовали добрые правители. Уважение к сенату побуждало их отказываться от части своих прав и передавать верховную власть над своими членами в руки этого почтенного собрания. Благодаря этому сенатор крайне редко рисковал быть приговорённым к смерти, поскольку, как я уже не раз отмечал, древние римские законы предусматривали смертную казнь лишь за немногие преступления.

Но Домициан и не думал ограничивать свою власть из уважения к сенату, который он ненавидел. Хотя он прекрасно понимал, что всегда останется хозяином положения и что для него почти безразлично, казнить ли сенатора собственной волей или через решение сената, он не желал предоставлять привилегию, которая казалась ему подозрительной, и не допускал ни малейшего ущемления прав, делавших его грозным.

Всю тяжесть его деспотизма испытали на себе многие знатные сенаторы, осуждённые по самым ничтожным поводам, чьей единственной виной была зависть подозрительного тирана. Приведу несколько подробных примеров.

Флавий Сабин, его двоюродный брат, зять его родного брата и коллега по консульству, был настолько близок к трону, что не мог не возбудить жестоких подозрений Домициана. Тот особенно раздражался из-за того, что слуги Сабина носили белые туники, как у императора. Наконец, случилось несчастье: когда Домициан назначил его консулом, глашатай по чистой невнимательности провозгласил его императором вместо консула. Домициан воспользовался этим предлогом, чтобы избавиться от ненавистного родственника, которого его ревнивые подозрения рисовали ему как соперника, и приказал казнить Сабина за невинную ошибку, в которой тот даже не был виноват.

Также лишился жизни Сальвий Кокцеян, племянник императора Отона, за то, что отмечал день рождения своего дяди; Саллюстий Лукулл, наместник Британии, – за то, что позволил называть новые копья «лукулловыми»; Метий Помпозиан – за то, что его гороскоп предрекал ему императорскую власть. Это пустое поверье, не помешавшее Веспасиану осыпать Метия милостями, стало в глазах Домициана преступлением, достойным смерти. Подозрения этого низкого и трусливого человека разжигались и другими ничтожными обстоятельствами, едва ли заслуживающими упоминания. У Метия были географические карты всего мира; он любил читать составленные им выдержки из Тита Ливия, содержащие речи царей и полководцев; он дал двум своим рабам имена Магона и Ганнибала. Подобные пустяки погубили человека консульского звания. Домициан сначала сослал Метия на Корсику, а затем приказал его убить.

Элий Ламия носил знаменитое имя, а Домициан ещё и оскорбил его, отняв у него жену, как только получил власть благодаря восшествию своего отца на престол. Ламия отплатил ему насмешками. Когда Домициан однажды похвалил его прекрасный голос, тот ответил: «Увы, вам следовало бы похвалить скорее моё молчание». Когда Тит уговаривал его жениться вновь, Ламия сказал: «Что, и ты хочешь жениться?» Эти шутки глубоко засели в памяти Домициана, и, достигнув верховной власти, он казнил Ламию.

Светоний не сообщает нам, какою смертью погибли те, чей злосчастный конец я только что изложил по его словам. Однако мы знаем из других источников, что Домициан прибегал не только к мечу и пыткам, но часто пользовался и ядом. Он любил скрывать свои кровавые жестокости под разными предлогами. То он отправлял в изгнание тех, кого обрекал на смерть, чтобы их трагическая гибель вдали от Рима не привлекала внимания; то применял различные уловки, чтобы вынудить их покончить с собой, стараясь представить вынужденную необходимость как их добровольное решение.

Его месть не щадила даже простых людей, тех, кто по своему положению или возрасту менее всего мог внушать опасения. Он справедливо ненавидел мима Париса, в которого его жена, императрица, безумно влюбилась, и никто не вправе удивляться, что он приказал убить этого наглого актера прямо на улице. Но на этом он не остановился. Парис был чрезвычайно любим народом, обожествлявшим его талант, и когда некоторые осмелились возлить благовония и бросить цветы на место его убийства, Домициан отправил их вслед за тем, кого они оплакивали и чью память так безумно чтили. Его ненависть распространилась даже на юного ученика этого мима, который, к несчастью, походил на своего учителя и ловкостью в игре, и внешностью. Домициан не постыдился приказать убить этого ребенка, которому не было и четырнадцати лет и который в тот момент был болен.

Один литератор, написавший историческое сочинение, в котором употребил двусмысленные выражения, – те хитроумные обороты, что лишь наполовину высказывают то, что тем не менее прекрасно понимают, – был донесен на него. Домициан приговорил автора к смерти, а переписчиков и продавцов его книги предал мучительной казни на кресте. Матерн [15], названный Дионом софистом, также поплатился жизнью за несколько вольных высказываний против тиранов, сорвавшихся у него во время декламации.

Простолюдин, присутствовавший на гладиаторских играх, позволил себе слово, которое император счел оскорбительным. Чтобы понять его смысл, нужно знать, что гладиаторы делились на разные категории, которые, подобно цирковым партиям, вызывали симпатии и поддержку зрителей. Домициан покровительствовал тем, кого называли мирмилонами, а этот простолюдин принадлежал к числу сторонников гладиаторов, именовавшихся фракийцами. Он неосторожно сказал: «Фракиец мог бы справиться с мирмилоном, но не может противостоять власти того, кто покровительствует его противнику». За одно это слово Домициан приказал схватить неосмотрительного зрителя и немедленно бросить его на растерзание бешеным псам, прикрепив к нему табличку с надписью: «Сторонник фракийцев, изрекший нечестивые речи».

Плиний, намекая на этот случай (а возможно, и на другие подобные), раскрывает, что творилось в уме Домициана и какое извращение толкало его на такую чудовищную жестокость. «О, как он был безумен! – пишет Плиний [16]. – Как мало понимал он истинную честь, этот принцепс, который искал в амфитеатре поводов для обвинений в оскорблении величества; который считал себя униженным, если мы не выказывали почтения его гладиаторам; который видел оскорбление в их адрес как личное; который смешивал их интересы с интересами своей мнимой божественности! Он отождествлял себя с богами, а своих гладиаторов – с собой!»

Пристрастие Домициана к жестокости убедило его, что казнь весталки, заживо погребенной по древнему обычаю, станет украшением его правления. Он уже принудил трех весталок покончить с собой, но такие смерти стали слишком обыденными: ему хотелось чего-то необычного. Тогда он обвинил Корнелию, старшую весталку, которую уже прежде подозревали в нарушении обета, но тогда оправдали. Теперь же, виновна ли она была или нет, она пала жертвой этого последнего суда. Домициан председательствовал на нем как верховный понтифик и настоял на том, чтобы она понесла всю строгость древнего закона.

Он был вольн́ погреб́ть её за́живо, но не в си́лах был́ заста́вить её призна́ть себя́ престу́пницей. Она́ протестова́ла против́ своёй невино́вности до после́днего мгнове́ния. Когда́ она́ спуска́лась в роково́й склеп, её пла́тье зацепи́лось; она́ оберну́лась и подтяну́ла его́ к себе́ с тако́й осмотри́тельностью, что́ э́то да́ло вы́годное представле́ние о её сты́дливости и скро́мности; и когда́ пала́ч про́тянул ей ру́ку, что́бы помоч́ь ей спусти́ться, она́ с негодова́нием отказа́лась от по́мощи, кото́рой, как она́ счита́ла, в како́й-то ме́ре оскверни́ла бы себя́.

Эти обстоя́тельства расположи́ли умы́ смотре́ть на ка́знь Корне́лии не как на акт справедли́вости, а как на проявле́ние тира́нии; и то, что́ всё бо́льше утвержда́ло э́тот взгляд, бы́ло то, что́ ри́мский вса́дник по и́мени Це́лер, обвинённый и осужде́нный как соо́бщник и вино́вник престу́пления веста́лки, как и она́, упо́рно отрица́л свою́ вину́; и когда́ его́ би́ли ро́згами до сме́рти, он не сказа́л ничего́, кро́ме: «Что́ я сде́лал? Я ничего́ не де́лал». Е́сли ве́рить Ди́ону, не́сколько дру́гих бы́ли втя́нуты в то́ же обвине́ние и подвер́гнуты таки́м жесто́ким му́кам, что́ оди́н из понти́фиков, по и́мени Гельвий Агри́ппа, присутствовавший при э́том, бы́л тро́нут и потрясён до тако́й сте́пени, что́ умер на ме́сте.

Жа́лобы бы́ли всео́бщими; Домициа́н бы́л ненави́дим; и как бы́ он ни при́вык презира́ть мне́ние пу́блики, в тако́м гну́сном де́ле он смуща́лся, теря́лся и не зна́л, к како́му сре́дству прибе́гнуть.

Он обру́шился на Вале́рия Лициниа́на, бы́вшего пре́тора и одно́го из лу́чших адвока́тов Ри́ма, кото́рый укры́л в свои́х поме́стьях вольноотпу́щенницу Корне́лии. По э́тому подозре́нию Лициниа́н бы́л привлечён к отве́тственности; и в то же вре́мя ему́ та́йно дали́ поня́ть, что́, е́сли он хо́чет избежа́ть ка́зни, ему́ остаётся то́лько призна́ть всё. Он так и сде́лал; и Геренний Сенецио́н, взявшийся за его́ защи́ту, пришёл к импера́тору и сказа́л: «Из защи́тника я преврати́лся в про́стого переда́тчика заявле́ния; Лициниа́н всё признаёт». Домициа́н пришёл в восто́рг; его́ ра́дость выдала́ его́, и он не смог сдержа́ться, воскли́кнув: «Лициниа́н оправда́л нас!» Он доба́вил, что́ сле́дует щади́ть стыд престу́пника, прише́дшего в чу́вство, и не утомля́ть его́ форма́льностями уго́ловного проце́сса. Он разреши́л ему́ спасти́, что́ мо́жет, из свое́го иму́щества, пре́жде чем оно́ бу́дет конфискова́но, и предоста́вил ему́ изгна́ние, мяѓкое, как награ́да.

Та́к зако́нчилось э́то де́ло, кото́рое оставля́ет тень на невино́вности веста́лки, но выявля́ет жесто́кость Домициа́на.

Позво́льте мне доба́вить здесь то, что́ Пли́ний расска́зывает о судьбе́ Лициниа́на. После́ сме́рти Домициа́на он не бы́л возвращён, как други́е изгна́нники; но он получи́л разреше́ние от ми́лостивого Не́рвы перее́хать в Сици́лию. Там он откры́л шко́лу рито́рики; и в нача́ле свои́х уро́ков он произнёс вступи́тельную речь, в кото́рой, жа́луясь на Сча́стье, обрати́лся к ней со сле́дующими слова́ми: «Капри́зная боги́ня! Каки́м жесто́ким игра́м ты предаёшься? Ты превраща́ешь профессоро́в в сена́торов, а сена́торов – в профессоро́в». Он жил и преподава́л при Трая́не.

Я возвраща́юсь к Домициа́ну, от жесто́костей кото́рого, одна́ко, спасли́сь два выдаю́щихся челове́ка, но благода́ря ги́бкому поведе́нию и отсу́тствию каки́х-либо ограниче́ний. Пега́с [17], знамени́тый юриско́нсульт, префе́кт го́рода, названный Ювена́лом о́чень досто́йным челове́ком и доброде́тельным толкова́телем зако́нов, уме́л склоня́ть и обезору́живать правосу́дие в отноше́нии защищённого престу́пления. Ви́бий Кри́сп бы́л прия́тным старико́м, чьи́ нра́вы подража́ли его́ мягко́й красноре́чивости. Он бы́л спосо́бен дава́ть хоро́шие сове́ты своему́ импера́тору, е́сли бы не́ было ничего́ рис́кованного; но он никогда́ не сопротивля́лся тече́нию и не бы́л ре́внителем свобо́ды, гото́вым пожертвовать свою́ жи́знь за защи́ту и́стины и справедли́вости. Благода́ря э́той усту́пчивости он сохрани́л свое́ ме́сто при дворе́ при́нца, у кото́рого разгово́р о дожде́ и хоро́шей пого́де ча́сто реша́л судьбу́ дру́га, и он дожи́л до восьмидесяти́ лет.

Домициа́н бы́л не ме́нее невозде́ржан в развра́те, чем в жесто́кости, и да́же ча́сто сме́шивал э́ти два по́рока: э́то прояви́лось осо́бенно в ужа́сном поведе́нии по отноше́нию к Ю́лии, до́чери его́ бра́та. Снача́ла его́ хотели́ жени́ть на ней; но, охва́ченный стра́стной любо́вью к Доми́ции, он упо́рно отка́зывался согласи́ться на э́то: и после́ того́, как та́ же Ю́лия вы́шла за́муж за Фла́вия Саби́на, его́ двою́родного бра́та, он разврати́л её, пока́ Ти́т ещё жил. Наконе́ц, когда́ она́ оста́лась без отца́ и без му́жа, он уже́ не скрыва́л свою́ кровосмеси́тельную страсть к племя́ннице; и всё же он при́чинил ей сме́рть, заста́вив её сде́лать або́рт.

Ю́лия явля́ется приме́ром, но не преде́лом невозде́ржности Домициа́на. Не́ было тако́го беспоря́дка, в кото́рый он бы не погружа́лся жа́дно. Он отсчи́тывал свои́ эксце́ссы в э́том ро́де с са́мой мо́лодости; он горди́лся ими; и да́же, ста́в импера́тором, он дошёл до того́, что́ и́скал свои́х удово́льствий сре́ди са́мых опоро́ченных же́нщин и сре́ди тех, кото́рые де́лают себя́ пу́бличными же́ртвами проститу́ции.

Он не бы́л одина́ково невозде́ржан в отноше́нии еды́. Он де́лал свои́й гла́вный приём пи́щи в обе́д, вопреки́ обы́чаю ри́млян, а ве́чером съеда́л лишь не́сколько фруктов и выпива́л стака́н ви́на. Тем не ме́нее он устра́ивал великоле́пные у́жины для́ лу́чших сена́торов; но так как он уже́ напо́лнял себя́ пи́щей зара́нее, он приходи́л к столу́ без аппети́та, е́л ма́ло и остава́лся недолго. Никаки́х развлече́ний, затя́гивающихся да́леко за ночь: гости́ расходи́лись до захо́да со́лнца; и в ожида́нии сна́ Домициа́н гуля́л оди́н в галере́е. Я не приво́жу всё э́то в ка́честве доказа́тельства возде́ржанности: э́то бы́ла высокоме́рность, мра́чный нрав, ди́кий хара́ктер, кото́рый не то́лько не име́л доброты́ доброде́тели, но в кото́ром по́рок бы́л печа́льным, ди́ким и вра́гом о́бщества.

Таки́м бы́л Домициа́н в ми́рное вре́мя, в свои́х ли́чных посту́пках, во вну́треннем управле́нии госуда́рством. Его́ тщесла́вие побуди́ло его́ жела́ть отличи́ться на войне́. Мы ви́дели, что́ у него́ бы́ла э́та при́чуда с того́ са́мого моме́нта, как его́ оте́ц дости́г импе́рии, и Муциа́ну стои́ло бо́льших уси́лий удержа́ть его́: я уже́ говори́л, что́ э́то зависе́ло не от него́, что́ Веспасиа́н не посла́л его́ во главе́ а́рмии на по́мощь Вологе́зу, ца́рю па́рфян, про́тив ала́нов. Едва́ он уви́дел себя́ импера́тором, как реши́л удовлетвори́ть жела́ние, так до́лго сдерживаемое; и уже́ на тре́тий год свое́го ца́рствования он предприня́л, без како́й-либо необходи́мости, экспеди́цию про́тив ка́ттов, герма́нского наро́да, о кото́ром я ча́сто име́л случа́й говори́ть.

Фронтин, написавший свои «Стратегемы» в правление Домициана, весьма хвалит мудрость и энергичную быстроту, с какими велась эта война. «Германцы, – говорит он [18], – были вооружены; а Домициан, желая застать их врасплох и зная, что они сделают более значительные приготовления, если предвидят, что им придется иметь дело с таким грозным полководцем, скрыл свои намерения под предлогом переписи, которую он якобы проводил в Галлии. Этой хитростью он обманул германцев и, напав на них, когда они этого не ожидали, смирил гордость этих варварских племен и обеспечил спокойствие провинций империи».

Но, согласно писателям, не имевшим интереса льстить Домициану, и, вероятно, в соответствии с истиной, он вернулся, даже не увидев врага. Его подвиги свелись к опустошению за Рейном земли союзников, после чего он удостоился величайших почестей и пожелал отпраздновать триумф. Но у него не было пленных, которых он мог бы провести закованными в цепи перед своей колесницей; он восполнил этот недостаток, приказав купить среди соседних народов рабов, о которых позаботился, чтобы им причесали волосы и одели всю их особу на германский манер: посредством этого жалкого ухищрения он удовлетворил свое тщеславие триумфом, о котором внутренне знал, что все над ним смеются. Можно предположить, что именно по этому случаю он принял прозвище «Германский», если только не присвоил его себе ранее в силу поездки, которую совершил в Лион в первый год правления своего отца, во время войны Цивилиса. Г-н де Тиллемон относит мнимую победу Домициана над хаттами к 83 году от Р. Х. [19], а его триумф – к тому же или следующему году.

К этому же времени можно отнести печальную судьбу Хариомера, царя херусков, который, лишившись своих владений из-за хаттов, тщетно умолял о помощи Рим и получил лишь денежное пособие вместо войск, которых он просил. Херуски, некогда с помощью своего героя Арминия занимавшие столь славное место среди германцев, были сокрушены этим несчастьем, к которому их изнеженность проложила путь. «Они погрузились в сон, – говорит Тацит [20], – в праздности долгого мира: они испытали, что этот покой слаще, чем безопасен и выгоден; ибо среди честолюбивых и могущественных соседей оставаться в бездействии – плохой выбор. Когда дело доходит до борьбы, слава умеренности и честности переходит на сторону Фортуны». Таким образом, продолжает историк, херусков, которых прежде называли народом, любящим добродетель и справедливость, ныне именуют трусами и глупцами, а хатты вместе с победой приобрели репутацию мудрых.

Тот же фрагмент Диона, откуда мы взяли сведения о Хариомере, упоминает также мнимую пророчицу по имени Ганна, которая давала прорицания среди германцев, подобно Веледе, о которой мы говорили в другом месте, деву, как и она, и совершившую путешествие в Рим, где удостоилась великих почестей от Домициана.

Со стороны Дуная происходили некоторые движения, о которых у нас очень мало сведений, но которые можно рассматривать как предвестия Дакийской войны – самой важной из тех, в которых Домициан пожелал лично участвовать.

Даки, называемые греками гетами, населяли области между Дунаем на юге и востоке, горами Карапатами на севере и Тиссой на западе: это то, что мы ныне называем Трансильванией, Валахией, Молдавией и частью Венгрии. В древности их прославляли как весьма воинственный народ, и два обстоятельства способствовали поддержанию и укреплению их мужества: первое – их суровый, бедный, трудолюбивый образ жизни, далекий от всех удовольствий, о которых они даже не имели представления; второе – господствовавшее среди них убеждение, что смерть есть лишь переход и, покидая эту жизнь, они отправляются к Залмоксису, который из их законодателя стал их богом. Это убеждение действовало на них столь сильно, что они шли на смерть веселее, чем другие отправляются в путешествие.

До сих пор я мало упоминал о даках, потому что они еще не вели войны против римлян от своего имени и своими собственными силами, а лишь смешавшись и объединившись с соседними народами – паннонцами, далматами, жителями Мезии. Так, они были в числе народов, побежденных М. Крассом в 723 году от основания Рима. Затем Тиберий одержал над ними значительные победы, пока его брат Друз сражался с германцами. Наконец, в великой войне, посредством которой тот же Тиберий покорил Паннонию, даки понесли значительные потери, от которых настолько ослабели, что этот некогда могущественный народ, способный выставить армию в двести тысяч воинов, сократился до сорока тысяч вооруженных людей. Ко времени, когда писал Страбон [21], они были почти полностью подчинены римлянам; и лишь благодаря отвлечению внимания, вызванному народами Германии, они сохраняли остатки свободы. О даках больше не упоминается до начала войны между Веспасианом и Вителлием. Мезия, оказавшись тогда лишенной легионов, служивших ей защитой, подверглась их вооруженному нападению; и это вторжение могло иметь серьезные последствия, если бы спор за империю не был быстро решен битвой при Кремоне. Усмиренные Муцианом, они вернулись к вынужденному спокойствию и оставались мирными в правление Веспасиана и Тита. При Домициане они вновь взялись за оружие, будь то раздраженные его несправедливостями или же воодушевленные презрением к его трусости.

В то время у них [даков] был царь Децебал, князь выдающихся достоинств, одинаково способный и к совету, и к действию; умевший выбрать момент для нападения и для отступления; искусный в устройстве засад и в построении битвы; способный воспользоваться победой и сохранить ресурсы после поражения. Он был обязан своим высшим положением блеску своих талантов. Дурас, которому принадлежало командование, уступил ему власть, проявив редчайшую умеренность, как тому, кто мог употребить ее наилучшим образом для пользы и славы народа.

Децебал, стремясь оправдать высокое мнение о себе, воспользовался случаем беспорядков, возникших среди некоторых народов по соседству с Дунаем [22]. Наиболее слабые, умоляя, получили защиту римского императора, а царь даков встал на сторону противоположной партии. Он перешел Дунай, вторгся в Мезию; и когда Оппий Сабин, командовавший легионами этой провинции, выступил ему навстречу, Децебал дал ему сражение, разбил, убил его, затем опустошил всю страну и овладел несколькими укреплениями и замками, занятыми римлянами.

Эта неудача побудила Домициана лично выступить против даков, или, вернее, приблизиться к их землям; ибо он остановился в одном из городов Мезии, участвуя в военных действиях лишь через своих легатов. Это все, что мы знаем об этом походе Домициана; и вообще история войны с даками для нас полна неясностей и неопределенностей: мы не знаем точно ни даты ее начала, ни конца, ни ее продолжительности. Что касается подробностей событий, у нас есть лишь несколько фрагментов Диона, несколько безвкусных и бесталанных сократителей, да разбросанные там и сям слова у поэтов того времени. Г-н де Тиллемон составил из них связное повествование, насколько это было возможно: я беру в проводники этого знаменитого ученого.

Помимо первого поражения, о котором я говорил, римляне потерпели в этой войне еще одно кровавое поражение. Пока Домициан, вернувшись в Рим, вымещал на сенате свои неудачи против врагов империи, Корнелий Фуск, префект претория, командовал легионами, противостоявшими дакам. Это был пылкий, стремительный характер, чью горячность и огонь мы уже видели в действии в пользу Веспасиана против Вителлия; впрочем, человек без способностей и без опыта в войне, к которой он, если верить Ювеналу, готовился лишь роскошной жизнью в своем мраморном дворце [23]. Этот генерал, видя под своим началом цветущую армию, отдался своему пылу, перешел Дунай и вступил в битву, в которой погиб вместе с большей частью своих войск. Разгром был полным: римляне потеряли оружие и обозы, и оставили в руках варваров одного из своих орлов и множество пленных.

При этом известии Домициан решил вернуться на место событий, и не раскаялся в своем походе. Юлиан, которому он поручил командование армией, одержал победу над Децебалом. Дион отмечает, что этот генерал, чтобы выявить и храбрость солдат, отличившихся каким-либо доблестным поступком, и трусость тех, кто плохо исполнял свой долг, приказал всем написать на своих щитах свои имена и имя своего командира. Даки были полностью разбиты; и Везина, занимавший второе место в народе, смог избежать гибели, лишь спрятавшись и затерявшись среди груды мертвых тел.

Децебал опасался последствий этой победы врагов, которая открывала им его страну и ставила под угрозу его столицу: однако он отвлек их хитростью, к которой удивительно, как римляне позволили себя обмануть. Роща прикрывала столицу даков: Децебал приказал срубить верхушки деревьев и повесить на них различные части вооружения, которые издали создавали у римлян впечатление, что армия защищает подходы к городу, и они отступили.

Опасность была лишь отсрочена; и Децебал, не менее благоразумный и мудрый в несчастье, чем смелый в удаче, понял, что ему нужен мир. Поэтому он предпринял шаги для его достижения; и тогда как прежде, предлагая мир, он требовал диктовать его условия с высокомерием, осмеливаясь настаивать, чтобы все римляне платили ему поголовную дань, теперь он ограничился мольбами и просил справедливых условий. У Домициана был прекрасный шанс закончить войну с честью; он упустил его из-за упрямства и гордыни. Он отверг предложения Децебала; и в то же время, вместо того чтобы теснить его, обратил силу своего оружия против двух германских народов, квадов и маркоманов, которым он предъявил претензии за то, что они не прислали ему помощи против даков. В это новое предприятие он вложил всю надменность, которой его опьянил успех. Он не пожелал выслушать изъявления покорности германцев; он оскорбил их послов: и результатом стало то, что, побежденный ими, он оказался вынужден не давать мир Децебалу, а покупать его у него, передавая ему крупные суммы наличными, обязуясь платить ему ежегодно настоящую дань, хотя и избегая этого термина; и поставляя ему, в ущерб интересам империи, множество мастеров по всем искусствам войны и мира.

Кажется [24], что Домициан был в Риме во время переговоров о этом мире. Покрытый настоящим позором, он старался сохранить видимость. С этой целью он хотел, чтобы Децебал лично явился принести ему homage в столицу империи; но гордый дак отверг это предложение и согласился лишь послать своего брата Дегиса, который передал Домициану несколько оружий и пленных и получил от него диадему от имени царя даков. В сенате также была зачитана весьма почтительная письмо Децебала; но с большим основанием подозревали, что оно было подделано, и что Домициан, стремившийся лишь к обману, приказал составить его по своему усмотрению.

После столь славных подвигов Домициан громко объявил себя победителем: он принял титул Дакийского; ему был присужден триумф, и он действительно отпраздновал триумф над даками и германцами. Эти германцы могли быть только квадами и маркоманами, которыми он был разбит. Все было принесено в жертву, чтобы прославить эти победы и увековечить их память: игры, зрелища, чрезмерные восхваления поэтов, триумфальные арки, статуи в несметном количестве, как я уже упоминал. Другим видом трофея стал памятник, воздвигнутый в Фуме, в земле даков, где был убит Корнелий Фуск. Возвращение мира империи было отмечено закрытием храма Януса. Нужно было пышностью прикрыть то, что само по себе заслуживало лишь глубочайшего презрения.

Ибо к позору военных неудач следует добавить стыд за личное поведение Домициана: ничто в мире не было столь малодушным. Его редко видели верхом; он почти всегда передвигался в носилках. Если он путешествовал по воде, то боялся шума весел; он требовал, чтобы лодка, в которой он лежал в изнеженной позе, буксировалась другими судами, где гребцы выполняли свою работу. Именно так он спускался по Рейну или Дунаю – не только, как говорит Плиний, на виду у римских орлов, но и под взорами врагов, привыкших переплывать эти великие реки или пересекать их по льду, как по удобным дорогам.

Пример принца был весьма способен развратить дисциплину, а его ревнивые подозрения окончательно её разрушили. Считая всех подданных своими врагами, потому что он сам был их врагом и бичом, он не смел никому доверять, и по этой причине никогда не давал полной власти тем, кого ставил во главе своих армий. Отсюда – никакой твёрдости в командовании [25], а следовательно, и никакого повиновения. Офицер не пользовался уважением, солдат не знал удержу; среди войск царили своеволие, неразбериха и беспорядок. Генералы, постоянно опасаясь двора, меньше остерегались вражеских засад, чем козней своего императора, для которого любая заслуга была подозрительна и чьей милости можно было добиться лишь унижением мужества и чувств. Неудивительно, что армии, управляемые таким образом, терпели поражения от врага. А Домициан, в котором заключался корень всего зла, возлагал на своих полководцев ответственность за неудачи; если же случался успех, он приписывал всю славу исключительно себе.

Справедливо страшась и ненавидя тех, кто занимал высокое положение, он ещё больше озлобил народ притеснениями [26], которые чинил на всём своём пути. Он не путешествовал – он грабил и опустошал; так что земли, через которые он проезжал, выглядели разорёнными, словно их побил град и буря, или как будто они подверглись нашествию тех самых варваров, перед которыми Домициан так трусливо бежал.

Таким образом, он повсюду нёс злобный и тиранический дух, который был его главным пороком. Во время празднеств, устроенных по случаю его триумфа над даками, он добавил одно, вкус к которому мог быть лишь у свирепого принца, способного находить забаву в тревогах и страданиях других.

Пригласив на пир первых лиц сената и всаднического сословия, он велел провести их в зал, затянутый чёрным – стены, своды, пол; ложа были голыми и выкрашены в чёрный цвет. Когда гости заняли свои места, каждый обнаружил перед собой небольшую колонну, подобную тем, что обычно ставили на могилах: на ней было выгравировано имя того, для кого она предназначалась, а также погребальный светильник. Никто не мог пользоваться услугами своих слуг, оставшихся снаружи; вместо них появились маленькие обнажённые дети, вымазанные чёрной краской с головы до ног, изображавшие адские тени. Выстроившись вокруг стола, они исполнили танец, полный чего-то пугающего и мрачного; затем каждый встал рядом с тем гостем, которому должен был прислуживать. Подавали именно те блюда, которые традиционно подносили умершим на погребальных церемониях. Посуда, сервировка – всё было чёрным и навевало лишь тоску. Глубокое молчание, словно в обители мёртвых, царило среди собравшихся; говорил один Домициан, и беседовал он лишь о смерти и кровавых событиях. Можно представить, какой ужас вселил в души гостей этот зловещий спектакль, устроенный по приказу жестокого принца; каждый из них думал, что настал его последний час. Наконец Домициан отпустил их, но не в сопровождении их слуг: он передал их в руки незнакомцев, которые посадили их в разные повозки и развезли по домам. Оказавшись у себя, они начали приходить в себя, как вдруг им объявили о посланце императора; никто не сомневался, что им принесут смертный приговор – но это был финал комедии. Император дарил им всё, что было на пиру: одному – одну из тех колонн, которые после очищения от краски оказывались серебряными; другому – искусно сделанную драгоценную посуду; кроме того, каждому вручали того самого слугу-ребёнка, но уже омытого от чёрной краски, одетого изящно и предстающего во всей своей прелести. Те, кто получил эти дары, сочли их дорогой платой за смертельный страх, который им пришлось пережить; а в народе насмехались над этим спектаклем, словно предназначенным умиротворить тени тех, чью смерть император причинил – будь то своей трусостью и бездарным командованием в Дакии или жестокостью в Риме.

Я уже говорил, что невозможно точно установить даты событий Дакийской войны; она должна была происходить между 86 годом от Р.Х. и 91-м [27]: нельзя начать её раньше или закончить позже, и позволительно думать, что она заняла большую часть этого промежутка.

Прежде чем перейти к подвигам Агриколы в Британии, которые составят важную статью и послужат приятным разнообразием, представив наконец похвальные деяния и образ человека, бесконечно достойного уважения благодаря сочетанию талантов и добродетелей, мне остаётся рассказать о двух других, менее значительных войнах.

Насамоны, народ Ливии, обитавший выше Сирт, не вынеся суровости, с которой взыскивались подати, восстали, убили сборщиков налогов и их служащих; а Флакк, наместник Нумидии, приведя войска для наказания их мятежа, был ими самими разбит и потерпел полное поражение, вплоть до потери своего лагеря. Но этот большой успех стал как раз причиной их гибели. Найдя в римском лагере обильные запасы вина, они с варварской жадностью набросились на него и опьянели. Флакк, узнав об этом, вернулся с остатками войск, застал их в таком состоянии и истребил до последнего человека. Домициан чрезвычайно возгордился этой победой и употребил в сенате надменное выражение: «Я пожелал, чтобы насамоны перестали существовать – и их больше нет». Это событие, по замечанию г-на де Тиллемона, следует отнести к 86 году от Р.Х.

Поход Домициана против сарматов произошёл несколькими годами позже. Учёные относят его ко времени после окончания Дакийской войны и колеблются лишь между 92 и 93 годами от Р. Х. Эти народы уничтожили легион вместе с его командиром. Дело показалось Домициану достойным его личного присутствия. Должно быть, его подвиги не были особенно значительны, раз он не счёл их достойными триумфа и по возвращении в Рим ограничился тем, что торжественно пронёс и возложил в Капитолии ветвь лавра.

Ещё я должен добавить, что ложный Нерон едва не стал причиной войны с парфянами. Самозванец, хотя обман уже должен был износиться (поскольку он был третьим, кто его использовал), был благосклонно принят парфянским царём, который едва не вступился за него и лишь с большим трудом согласился выдать его римлянам. Г-н де Тиллемон замечает, что это событие, из-за которого не обнажили ни одного меча, вероятно, послужило поводом для триумфов, которые Силий Италик приписывает Домициану – над Гангом, бактрийцами и всем Востоком. Светоний датирует его двадцатым годом после смерти Нерона, следовательно, оно приходится на 839 год от основания Рима, 88 год от Р.Х.

Наконец, я не должен упустить один особый род преступления, дотоле неслыханный, который стал бичом для Рима и всей империи. Злодеи додумались вооружиться отравленными иглами, которыми они умертвили множество людей, нападая на них в самый неожиданный момент. Некоторые из этих убийц были раскрыты и поплатились жизнью за свою чёрную злодеяность.

Теперь я перехожу к Агриколе, чью жизнь описал Тацит, его зять. Я приведу здесь почти целиком этот драгоценный фрагмент – последний, который великий и возвышенный историк предоставил мне для моего труда.

Примечания:

[1] Имя Домициана упоминается в наших записях всего дважды. Однако помимо двух обычных консульств он пять раз был замещающим консулом.

[2] Я отношу восстание Луция Антония к этому году, чтобы приблизить его ко времени смерти Агриколы. Эти два события, судя по всему, не должны быть сильно разнесены во времени, поскольку оба отмечены как период самых жестоких и ужасающих злодеяний Домициана: одно – Дионом Кассием и младшим Виктором, другое – Тацитом («Агрикола», 44). Дион упоминает о восстании Луция Антония только после завершения рассказа о войне с даками. Триумф Домициана над даками относится к предыдущему году. Эти причины побудили меня отклониться от мнения г-на де Тиллемона, который датирует восстание Луция Антония на пять лет раньше.

[3] ТИТ ЛИВИЙ, XXIV, 5.

[4] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Панегирик», 65.

[5] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Панегирик», 52.

[6] Pulvinar – этим термином обозначалось ложе, на которое укладывали статуи богов во время священных пиршеств, а также ниша, где они помещались.

[7] МАРЦИАЛ, V, 8.

[8] ФИЛОСТРАТ, «Жизни софистов», I, 21, 6.

[9] ТАЦИТ, «Анналы», XI, 11.

[10] То есть место, где предлагались награды за борьбу, музыку, поэзию и конные скачки.

[11] СВЕТОНИЙ, «Домициан», 9.

[12] ВЕРГИЛИЙ, «Георгики», II, 536.

[13] ТАЦИТ, «Агрикола», 45.

[14] СВЕТОНИЙ, «Домициан», 11.

[15] Этот Матерн вполне может быть тем самым, который в диалоге, написанном при Веспасиане и обычно публикуемом среди сочинений Тацита, защищает дело поэтов и поэзии. Правда, звание софиста ему не подходит, но я не слишком доверяю точности Диона, а сходство характеров меня поражает. Матерн из «Диалога об ораторах» написал трагедию, героем которой был Катон, и сочинил её с такой свободой, что тонкие уши власть имущих были оскорблены. Ему советовали смягчить или даже убрать некоторые места, но он ответил: «Я опубликую свою пьесу такой, какой её написал; и если Катон сказал не всё, то Фиест, над которым я сейчас работаю, довершит остальное». («Диалог об ораторах», 3).

[16] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Панегирик», 33.

[17] ЮВЕНАЛ, «Сатиры», IV.

[18] ФРОНТИН, «Стратегемы», I.

[19] 834 год от основания Рима.

[20] ТАЦИТ, «О происхождении германцев», 36.

[21] СТРАБОН, VII, стр. 305.

[22] Нигде не встречается связи между указанными здесь событиями и войной с даками. Но обстоятельства времени и места позволяют мне выдвинуть эту гипотезу.

[23] ЮВЕНАЛ, «Сатиры», IV, ст. 112.

[24] Это предположение, кажется, подтверждается эпиграммой Марциала, где упоминается дань Дегеса (V, эпигр. 3).

[25] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Письма», VIII, 14.

[26] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, «Панегирик», 20.

[27] 837 и 842 годы от основания Рима.