ФАСТЫ ПРАВЛЕНИЯ ТИТА.

ВЕСПАСИАН АВГУСТ IX. – ТИТ ЦЕЗАРЬ VII. ГОД Р. 830. ОТ Р. Х. 79.

Тит одним указом подтверждает все пожалования и милости, дарованные его предшественниками.

Его мягкость и умеренность по отношению к Домициану. Он изгоняет доносчиков. Отправляет Беренику прочь.

Извержение Везувия. Смерть Плиния Старшего.

ТИТ АВГУСТ VIII. – ДОМИЦИАН ЦЕЗАРЬ VII. ГОД Р. 831. ОТ Р. Х. 80.

Сильная чума.

Ужасный пожар в Риме.

Освящение амфитеатра, начатого Веспасианом и завершенного Титом, который по этому случаю устраивает для народа великолепные игры.

СЕКСТ ФЛАВИЙ СИЛЬВАН [1]. – Т. АННИЙ ВЕР ПОЛЛИОН. ГОД Р. 832. ОТ Р. Х. 81.

Тит умирает тринадцатого сентября.

После смерти Веспасиана его старший сын Тит был без затруднений признан императором сенатом и солдатами. Не то чтобы Домициан, чьи амбиции были необузданны, не желал оспаривать власть у брата или по крайней мере разделить её с ним. Он задумывал предложить солдатам двойное вознаграждение по сравнению с тем, что давал Тит; он утверждал, что завещание их отца было подделано и что Веспасиан намеревался, чтобы оба его сына совместно правили империей. Эти заявления полностью опровергались всем поведением Веспасиана, который всегда проводил резкое различие между своими двумя сыновьями, разделяя власть и управление со старшим и обращаясь со вторым с такой строгостью, которую не раз приходилось смягчать благодаря увещеваниям и мольбам Тита. Таким образом, жалобы Домициана не имели иного эффекта, кроме как всё больше выявлять его дурное сердце и внушать Титу подозрения, которым ему следовало бы, ради своей безопасности и блага империи, уделять больше внимания.

Нет никого, кто не знал бы этого императора под славным титулом «Утешение человеческого рода». Он заслужил его своей неизменной и всеобщей добротой; и всё, что мы можем сказать о его правлении, сводится почти исключительно к доказательствам этого прекрасного характера.

Сразу же он заявил о себе указом, продиктованным его благожелательным нравом. Его предшественники, начиная с Тиберия, установили правило считать все пожалования [2], сделанные из имущества республики теми, кому они наследовали, аннулированными со смертью дарителей; частные лица, получившие их, должны были добиваться подтверждения у нового принцепса. Тит избавил их от этой обременительной необходимости и общим эдиктом подтвердил все пожалования своих предшественников. Его пример стал законом и был соблюден последующими правителями.

Вступая в должность великого понтифика, он заявил, что принимает это священное достоинство как обязательство сохранить свои руки чистыми и никогда не запятнать их кровью какого-либо гражданина. Он сдержал слово; и в течение своего правления, к сожалению, слишком короткого, он не приговорил к смерти никого, хотя у него не раз был повод проявить законную месть.

Два патриция были уличены в заговоре против него. Тит, верный своим принципам милосердия и клятвенно утверждавший, что предпочел бы погибнуть сам, чем убивать, призвал виновных и убеждал их оставить безумный замысел достичь власти, которой распоряжается лишь порядок судьбы. Он пообещал им даровать всё, чего бы они ни пожелали; и поскольку мать одного из них отсутствовала в Риме, он отправил к этой даме гонца, чтобы успокоить её тревогу и заверить, что жизнь её сына вне опасности. Наконец, он пригласил заговорщиков на дружескую трапезу с собой; а на следующий день, присутствуя на гладиаторских играх, посадил их рядом с собой. И когда ему, по обычаю, подали оружие бойцов, чтобы он мог осмотреть, в хорошем ли оно состоянии, он доверчиво вручил его тем, кто совсем недавно строил планы против его жизни.

Его брат не переставал устраивать ему козни: он почти открыто подстрекал войска к мятежу; строил планы, чтобы удалиться от двора. Но Тит так и не смог решиться не только казнить столь преступного брата, но даже ограничить его свободу или выказать ему меньше уважения: он сделал его своим соправителем в консульстве. С первого дня своего правления он объявил ему, что, не имея сыновей, считает его своим преемником, и продолжал придерживаться того же языка. Более того, в тайных беседах он часто со слезами умолял его ответить, наконец, на его доброту и платить ему дружбой за дружбу.

Князь, столь исполненный мягкости, был далек от того, чтобы принимать или терпеть гнусные доносы, которые, превращая в преступления оскорбления величества простые, часто невинные слова, долгое время были бичом честных людей. Он полностью отменил этот обычай и выразился на этот счет следующим образом: «Эти мнимые преступления касаются либо меня, либо моих предшественников. Что до меня, то я не могу быть ни оскорблен, ни унижен, ибо не совершаю ничего достойного порицания; а речи, не имеющие иной опоры, кроме лжи, заслуживают лишь презрения. Что же касается императоров, правивших до меня, то пусть они сами мстят за свои обиды – если, конечно, они действительно причастны правам Божества». Таким образом, доносчики не только не находили у него доступа, но и те, кто еще оставался от бесчинств прежних правлений, испытали на себе справедливую строгость Тита. Одни были просто изгнаны из Рима; другие, более виновные, после бичевания на площади и позорного шествия по амфитеатру, были либо проданы в рабство, либо сосланы на пустынные острова. Он даже принял меры на будущее и мудрыми постановлениями попытался обуздать преступные козни тех, кто использовал законы для угнетения невинных и умножения собственного богатства.

Он был так склонен к благодеяниям, что, даже если не считал возможным удовлетворить просьбу, все же давал надежду; и когда его приближенные осмелились заметить ему, что он, возможно, обещает больше, чем может выполнить, он ответил: «Ни один гражданин не должен уходить от своего государя неудовлетворенным». Всем известны слова, которыми он выразил сожаление о том, что пропустил день, не отметив его никаким благодеянием: «Друзья мои, – сказал он за ужином, – я потерял день» – фраза, навеки запечатленная в анналах человечества и достойная большей славы, чем все победы Александра и Цезаря.

После этого излишне добавлять, что Тит никогда никому не причинил несправедливости, никогда не лишал законного владельца его имущества. Он даже не принимал установленных обычаем подношений, считавшихся добровольными знаками народной любви к своему государю.

Будучи по натуре столь же общительным, какими первые граждане Рима были когда-то по необходимости, если он устраивал гладиаторские бои, то позволял толпе самой решать число и выбор бойцов. Купаясь в термах, которые построил, он допускал туда и простой народ. Впрочем, Светоний замечает, что даже в самых непринужденных ситуациях он умел сохранять свое достоинство и не унижал величия верховной власти; и мы уже видели, что Тацит дает ему ту же характеристику.

Его мягкое и простое обращение в частной жизни покоряло сердца всех, кто его окружал. Он заслужил право иметь друзей – преимущество, крайне редкое в столь высоком положении; и он выбирал их так хорошо, что те, кому он доверял, сохранили свое влияние и при добродетельных государях, правивших после него.

Он понимал цену дружбы и исполнял ее обязанности. Будучи почти ровесником Британника, он воспитывался вместе с этим юным принцем, имел тех же учителей и получил те же наставления. Они были так близки, что рассказывали, будто во время рокового пира, оборвавшего жизнь сына Клавдия, Тит, сидевший рядом с ним, выпил часть отравленной чаши и долго после этого тяжело болел. Став императором, он не забыл того, чье общество украшало его детство: он приказал изготовить две статуи Британника – одну золотую, которую поместил во дворце, и другую, из слоновой кости, конную, чтобы ее носили вместе с изображениями богов и великих мужей во время торжественных игр на арене.

«Что кажется мне чрезвычайно примечательным, так это то, что верховная власть, чьи соблазны часто оказывались губительными для характеров, казавшихся добродетельными в частной жизни, усовершенствовала хорошие качества Тита и исправила его недостатки; ибо при правлении его отца его поведение не было безупречным и полностью свободным от пятен. Ему особенно ставили в вину различные проявления суровости при исполнении обязанностей префекта претория и большой беспорядок в нравах. Дело зашло так далеко, что, если верить Светонию, люди составляли себе мрачное представление о вступлении Тита на высший пост и опасались увидеть в нем нового Нерона.

Я не сомневаюсь, что в этих словах есть преувеличение и что желание создать эффектный контраст между Титом-цезарем и тем же Титом-императором заставило сильно сгустить краски при изображении его прежнего поведения. Мы видели, что предполагаемые акты суровости, в которых его упрекали при жизни отца, были актами правосудия против преступников и необходимыми мерами для обеспечения жизни принца и общественного спокойствия. Привычка к справедливости и доброте уже давно укоренилась в нем, когда он взял бразды правления империей: в этом нам предоставило несколько доказательств иудейская война.

Не так легко оправдать Тита по обвинениям, касающимся распущенности нравов. Его дом, пока был жив Веспасиан, состоял в значительной части из пантомимов, евнухов и толпы молодых рабов, назначение которых целомудренное перо не осмеливается назвать. Его любовь к Беренике, воспетая самым нежным из наших поэтов, известна у нас всем: именно в этом важном пункте вседозволенность верховной власти его исправила.

Одним из первых проявлений власти, врученной в его руки, было удаление Береники, которую он любил и которая любила его. Эта принцесса, дочь Агриппы Первого, сестра Агриппы Второго, была сначала замужем за Иродом, царем Халкиды, своим дядей, а после смерти Ирода – за Полемоном, царем Киликии, от которого она отделилась [3]. Ее поведение было далеко не безупречным, и ее даже подозревали в кровосмесительной связи с братом: но она обладала грацией, умом, ловкостью, благородством чувств, великолепными манерами; и этими разными чарами она сумела понравиться Титу, который познакомился с ней во время Иудейской войны. Она последовала за ним в Рим после взятия Иерусалима и, живя с ним во дворце, считалась предназначенной стать его законной супругой, присваивая себе заранее все влияние и все почести. Тем не менее, кажется, Тит прервал свои отношения с ней еще при жизни отца и даже удалил ее, но, вероятно, с обещанием вернуть. Как только она узнала, что этот принц стал полностью хозяином своих действий, она приехала в Рим и обнаружила, что основа ее надежд стала их крушением: Тит, став императором, проникся чувствами, соответствующими его положению. Более строгий к себе с тех пор, как его поступки зависели только от его воли, он был поражен неудобством брака, который не понравился бы всем римлянам. Известно, что они не признавали иного благородства, кроме своего собственного, и что короли и королевы были для них не более чем коронованными рабами. Брак Антония с Клеопатрой был единодушно осужден: и какое сравнение между Клеопатрой, могущественной царицей, происходившей из длинного ряда царей, и Береникой, которая имела только титул царицы и чья сестра Друзилла вышла замуж за Феликса [4], вольноотпущенника Клавдия! Тит, убежденный, что его главный долг – не давать тем, кто ему подчиняется, никакого повода для обоснованной критики и жалоб, победил себя и, пожертвовав своим влечением ради государственного интереса, отослал Беренику навсегда.

Светоний не утверждает прямо, что Тит удалил от своего двора всю эту развратную толпу, которая долго пятнала его репутацию; но этот принц так от нее отстранился, что, когда его пантомимы имели блестящий успех на сцене и привлекли аплодисменты, соответствующие страсти, которую толпа питала к их искусству, Тит не проявил к этому никакого интереса и даже воздерживался от того, чтобы смотреть их выступления.

Его также упрекали в расточительности на пирах, которые он часто затягивал до полуночи в компании друзей, любивших стол и хорошую кухню: он распространил свою реформу и на этот пункт, как и на другие предосудительные стороны своего поведения. Он желал, чтобы веселье и свобода царили на его пирах, но без всякого излишества, и одна лишь добродетель давала право на его дружбу.

Наконец, некоторые обвиняли его в жадности к деньгам, и Светоний утверждает как о непреложном факте, что он участвовал в грязных торговых операциях, которые вел его отец. Однако мы видели, что уже тогда он осуждал их непристойность: но, став полновластным правителем, он полностью смыл это пятно поступками, не только свободными от всякого несправедливого вымогательства, но щедрыми и великолепными.

Таково изменение, которое верховная власть произвела в Тите. Он убедил себя, что первое место ограничивает его свободу и что, по мере того как он может больше, ему позволено меньше. Это он ответил человеку, удивленному тем, что он отказал ему в том, о чем сам ходатайствовал перед Веспасианом. «Есть большая разница, – сказал он ему, – между ходатайством перед другим и самостоятельным решением; между поддержкой просьбы и обязанностью ее удовлетворять».»

Счастье, которым наслаждались римляне под властью принца, занятого исключительно заботой об их благополучии, было омрачено тремя великими бедствиями: извержением Везувия, эпидемической и заразной болезнью и страшным пожаром в Риме. Первое из этих трех бедствий является одновременно самым значительным и самым губительным, и оно приобрело для нас новый интерес благодаря недавнему открытию города, погребенного под землей этим яростным катаклизмом и вновь найденного почти в целости спустя семнадцать столетий. По этим причинам я считаю, что не должен опасаться подробностей в описании столь памятного события.

И прежде всего замечу, что до времени, о котором я говорю, гора Везувий не была известна теми violentными извержениями пламени, которые впоследствии так [5] часто повторялись и причиняли столько опустошений. Если подобное и случалось прежде, память об этом не сохранилась; судить об этом можно лишь по догадкам. Открытый кратер вулкана, огонь, видимый ночью, и дым, поднимавшийся днем, земля, покрытая на некотором расстоянии пеплом и обожженными камнями, частые землетрясения в окрестностях – все это позволяло заключить, что здесь скрывается пламя, которое некогда было сильнее и яростнее, но затем угасло за недостатком вещества, способного его питать. Это можно вывести из совокупных свидетельств поэта Лукреция, Диодора Сицилийского и Страбона, которые все писали и умерли до царствования Тита. Плиний Старший, которому предстояло погибнуть при извержении, о котором я рассказываю, холодно упоминает Везувий в нескольких местах своей «Естественной истории», не отмечая никаких особенностей, которые делали бы эту гору примечательной. Сенека, посвятивший всю шестую книгу своих «Естественных вопросов» исследованию причин землетрясений и в частности того, которое при Нероне, во время консульства Регула и Вергиния, опустошило Кампанию и нанесло огромный ущерб городам Помпеи и Геркулану, по-видимому, не обратил никакого внимания на соседство Везувия, о котором не говорит ни слова. Таким образом, люди жили в полной безопасности и не считали, что им следует опасаться умеренного огня, выходившего через довольно узкое отверстие, последствия которого даже казались благотворными, судя по красоте и плодородию окрестных полей.

24 августа [6] первого года правления Тита, что соответствует 79 году от Рождества Христова, в час пополудни появились предвестники ужасного бедствия, которое должно было научить соседей Везувия бояться его. Плиний Младший, находившийся тогда со своим дядей в Мизене, сообщает, что там увидели нечто вроде огромного облака необычной формы, которое, подобно сосне, сначала поднялось на значительную высоту, образовав как бы ствол, от которого расходились ветви. Это облако то было белым, то становилось грязным и покрывалось пятнами, в зависимости от того, несло ли оно с собой пепел или землю. Откуда оно появилось? Этого в Мизене не знали; и Плиний Старший, командовавший римским флотом в этом порту, немедленно приказал снарядить легкое судно и отправился, будучи столь же храбрым, сколь и любознательным наблюдателем, чтобы вблизи исследовать необычное явление.

Все было ужасающим: violentные толчки земли, сотрясение гор до самых их оснований, подземные громовые раскаты, протяжные ревы, от которых дрожал берег, раскаленная, почти горящая почва, кипящее море, небо в огне – казалось, все стихии вступили в войну, жертвами которой должны были стать люди.

Эта яростная встряска была следствием огня, разгоревшегося в недрах земли и с трудом пробивавшего себе путь наружу.

Наконец он преодолел препятствия: с грохотом выбросил камни чудовищной величины, которые, вылетев из жерла вулкана, падали обратно под собственной тяжестью и скатывались по склону горы. Появились языки пламени, вскоре за ними последовал густой дым, затмивший воздух, скрывший солнце и превративший день в страшную ночь.

Тогда ужас достиг предела; каждый думал, что настал его последний час; расстроенное воображение усугубляло действительную опасность призрачными страхами перед фантомами и великанами, которые, как казалось, мерещились в темноте; люди убеждали себя, что природа полностью перевернулась, что мир гибнет и вот-вот вернется в хаос: одни покидали свои шатающиеся дома, готовые рухнуть на них, и искали спасения на улицах и в полях; другие бежали из полей в города и дома; те, кто был в море, изо всех сил старались достичь суши, а те, кто был на суше, устремлялись к морю; каждому казалось, что место, где его не было, обещало лучшее убежище.

Между тем налетели огромные тучи пепла, заполнившие воздух, землю и море; они донеслись до Рима в таком количестве, что затмили там дневной свет, и удивление было столь же велико, как и ужас, потому что причина столь странного явления оставалась неизвестной в столице. Пепел перелетел даже моря и, если верить Диону, достиг Африки, Сирии и Египта; но вблизи он стал жестоким бедствием и самой губительной частью казни, обрушившейся на несчастную страну. Он падал таким густым и быстрым дождем, что Плиний Младший [7], находившийся тогда в окрестностях Мизена, более чем в пяти лье от Везувия по прямой линии, вынужденный сесть с матерью у дороги из страха быть раздавленным толпой беглецов в темноте, рассказывает, что им приходилось время от времени вставать, чтобы стряхнуть пепел, который без этой предосторожности покрыл бы их и даже задушил; а его дядя, подошедший гораздо ближе к опасности и находившийся тогда в Стабиях, где он спал, был разбужен друзьями и слугами, предупредившими его, что двор дома наполняется пеплом, смешанным с обгоревшими и неровными камнями, так что он рисковал оказаться вскоре осажденным и запертым без возможности выйти.

Города Помпеи и Геркуланум испытали бедствие, которое едва не постигло дом, откуда спасся Плиний, и были погребены под ужасными грудами пепла. Этот пепел, размягченный дождями, обычно сопровождающими извержения Везувия, и смешанный с потоками расплавленных веществ – металлов, серы, руд всех видов, стекавших с вершины горы и затвердевавших при остывании, образовал плотную массу, заполнившую улицы и пустоты зданий. Поднявшись выше их наибольшей высоты, она так полностью погребла эти несчастные города, что глаз уже не мог различить ни малейшего следа их. Не нужно и говорить, что тот же пепел нанес огромный ущерб землям, людям и скоту. Дион утверждает, что он убивал птиц в воздухе и рыб в море.

Кажется, бедствие бушевало с полной силой в течение трех дней и утихло лишь на четвертый; ибо Плиний Старший умер на второй день пожара, и только на третий день после его смерти наступило достаточно спокойствия, чтобы отправиться на поиски его тела и воздать ему последние почести.

Авторы не сообщают, было ли число погибших значительным. Опасность предупредила угрозами, прежде чем стать крайней, и у людей было время бежать на достаточно большое расстояние, чтобы спасти свою жизнь. Поэтому мы не считаем нужным верить Диону относительно участи жителей Помпей и Геркуланума, которых он утверждает, будто бы застал врасплох пеплопад в театрах их городов. Народ этих мест, столь близких к опасности, несомненно, рассеялся по окрестностям; кроме того, театр Геркуланума, раскопанный и исследованный, как я уже говорил, несколько лет назад, не представил любопытным взорам ни одного мертвого тела. Однако более чем вероятно, что, если бы они там были, они сохранились бы в затвердевшей массе, которая окружила и пропитала их, подобно тому как там нашли виноград, орехи, фундук, пшеницу, хлеб, оливки, пирог диаметром в фут – все обгоревшее внутри, но сохранившее внешнюю форму.

Поскольку мне пришлось упомянуть об этом открытии города Геркуланума, найденного после стольких веков на глубине десяти туазов [около 20 метров], я не знаю, простит ли меня читатель, если я не дам ему здесь некоторого представления о столь необыкновенном событии. Я буду использовать в основном собственные слова одного писателя [8], столь же выдающегося в литературе, сколь и в судебном ведомстве, который побывал на месте, все видел своими глазами и счел за удовольствие поделиться с публикой своими наблюдениями, а также наиболее важными сведениями из наблюдений других.

В начале этого века некоторые жители деревни Резина, расположенной на берегу моря недалеко от Везувия, копая колодец, нашли несколько кусков античного желтого мрамора и греческого мрамора разных цветов. В 1711 году принц д’Эльбёф, приведенный в Неаполитанское королевство приключениями, не относящимися к моему предмету, нуждаясь в мраморной пыли для изготовления статуй в загородном доме, который он строил в Портичи, деревне близ Резины, приказал копать землю у воды в том же колодце, где уже находили фрагменты мрамора. Тогда обнаружили храм, украшенный колоннами из восточного мрамора и статуями, которые были извлечены и отправлены принцу Евгению Савойскому. Подобное открытие должно было пробудить желание продолжить поиски; однако они прервались до декабря 1738 года, когда король Обеих Сицилий дон Карлос, имеющий загородную резиденцию в Портичи, приказал продолжить раскопки в пещере, начатые принцем д’Эльбёфом, и прорыть боковые штольни. На глубине десяти туазов [~20 м] раскопки вышли прямо к центру театра, части которого постепенно открывались взорам. Затем прорыли подземные ходы во всех направлениях, но низкие и узкие, так что объекты можно было различать лишь при свете факелов, что делало наблюдение трудным и неполным. Эти трудности не помешали постепенно обнаружить почти весь город Геркуланум; и убедились, что он не был разрушен или поглощен, а просто покрыт и погребен веществами, выброшенными вулканом. Стены в большинстве мест сохранили почти вертикальное положение или, по крайней мере, наклонились только в сторону моря, будучи сдвинуты тяжестью земли, обрушенной Везувием.

Поскольку город Геркуланум не был разрушен [примечание: имеется в виду, что он был погребен под слоем вулканических пород, но не уничтожен полностью], в нем можно найти все, что должно быть в городе: общественные и частные здания, храмы, театры, дома, множество статуй, среди которых некоторые очень красивы, барельефы, прекрасно сохранившиеся фрески (за исключением цвета, который кажется потускневшим), надписи, монеты, мебель всех видов – вазы, урны, столы, лампы, канделябры и прочие подобные вещи, вплоть до фруктов и хлеба, как я уже отмечал.

Что меня удивляет, так это то, что нигде не упоминается о книгах. Это открытие, уже столь ценное для литературы, стало бы еще более значимым, если бы оно вернуло нам хотя бы часть трудов великих мастеров античности – Цицерона, Тита Ливия, Саллюстия, Тацита, дошедших до нас лишь в фрагментах и с многочисленными лакунами.

Твердая масса между внешним слоем почвы и местом, где находился Геркуланум, представляет собой смесь земли, руды, раствора из пепла и песка, а также затвердевшей лавы (так здесь называют расплав, вытекающий из Везувия, который при остывании становится почти таким же твердым, как железо). Между Геркуланумом и верхним слоем почвы видны остатки другого небольшого города, отстроенного в древности поверх первого и также погребенного новыми извержениями Везувия. На слоях, последовательно покрывающих эти два города, построена нынешняя деревня Портичи, где король Обеих Сицилий и несколько придворных вельмож имеют свои загородные дома – до тех пор, пока очередное извержение не уничтожит и их, и на четвертом «этаже» не возникнет новое поселение.

Город Помпеи, разделивший судьбу Геркуланума, тоже не остался полностью забытым после своего погребения. Более того, если верить имеющимся сведениям, он был обнаружен первым, хотя и очень поверхностно. В 1689 году неаполитанский архитектор Франческо Пикетти, проводя раскопки между Везувием и морем, нашел на глубине шестнадцати футов уголь, железные дверные петли и две латинские надписи, упоминающие город Помпеи, что позволило предположить, что это и есть его древний слой. Однако работы не продолжили, и потому открытие осталось под вопросом.

Возвращаюсь к своей теме: мне осталось рассказать о смерти Плиния Старшего и об опасности, которой подвергся его племянник.

Дядя, отплывая из Мизена, спросил племянника, не хочет ли тот сопровождать его. Плиний Младший больше увлекался красноречием и изящными искусствами, чем естественными науками, и ответил, что предпочел бы остаться за изучением заданной дядей темы (ведь древние римляне, занимая высокие посты, тем не менее ценили ученость и не считали для себя зазорным быть наставниками для своих близких).

Итак, дядя отправился без племянника и, хотя видел, как все бегут, направился туда, откуда другие спасались. Он шел прямо в эпицентр опасности, сохраняя такое хладнокровие, что диктовал секретарю описание всех деталей, изменений и форм, которые принимало ужасное явление, за которым он наблюдал.

Уже лил дождь из пепла, уже летели камни, уже подводные толчки создавали внезапные мели, останавливавшие корабль, а обрушившиеся с горы земли расширяли берег и засыпали вход в бухту. Плиний, осознав масштаб угрозы, на мгновение задумался, не стоит ли повернуть назад, и кормчий его к тому склонял. Но жажда знаний перевесила. «Судьба благоволит смелым, – сказал он. – Плывем в Стабии, к Помпониану».

Там он нашел своего друга, готовившегося к бегству, как только противный ветер стихнет или переменится. Плиний обнял его, ободрил и, чтобы своим спокойствием унять его страх, принял ванну, затем сел за стол и весело ужинал (или, что свидетельствует о не меньшей силе духа, делал вид, что веселится).

Между тем вдали вздымались огненные вихри, чей блеск лишь усиливался из-за окружающего мрака. Плиний, успокаивая окружающих, говорил, что это просто пожары в покинутых крестьянами домах. Затем он лег и заснул так крепко, что храп его был слышен у дверей.

Однако, поскольку двор дома заполнялся пеплом и камнями (как я уже отмечал), его разбудили, и он стал совещаться со спутниками: стены шатались, угрожая рухнуть, но и в открытом поле было опасно из-за падающих камней. В итоге они решили уйти, защитив головы подушками, привязанными ремнями.

Наступил день, но вокруг Плиния царила тьма, которую приходилось разгонять факелами. Они двинулись к берегу, чтобы проверить, можно ли выйти в море, но оно бушевало сильнее обычного. Плиний прилег на разостланный плащ, выпил два глотка холодной воды – и в этот момент запах серы возвестил о приближении огня. Все бросились бежать; Плиний поднялся, опираясь на двух рабов, и внезапно упал, задохнувшись, вероятно, от раскаленного воздуха (ему было особенно тяжело из-за слабой груди и хронической астмы).

Через два дня его тело нашли, как я уже говорил, неповрежденным, в одежде – казалось, он просто спал.

Так погиб один из величайших умов античности, ученый и трудолюбивый писатель, ставший жертвой собственной жажды знаний. Приключения его племянника в те же дни не менее интересны, и в его собственном рассказе мы найдем новые детали, дополняющие картину описанной мной катастрофы.

Плиний Младший остался, как я уже говорил, в Мизене для занятий и действительно посвятил учёбе остаток дня; но ночь нарушила это спокойствие. Землетрясение, продолжавшееся уже несколько дней и сначала не вызывавшее особого страха, поскольку в Кампании это обычное явление, стало настолько сильным, что дом, где находились Плиний с матерью, уже не просто сотрясался, а был до основания потрясён яростными толчками, трещал и казался готовым рухнуть. Дрожащая мать поспешно бежит в комнату сына, который в тот же момент встал, чтобы разбудить её, если она спит. Они выходят и садятся на небольшой площадке между домом и морским берегом; и тут Плиний, которому тогда было восемнадцать лет, по юношеской неосмотрительности (впрочем, вызванной похвальным побуждением), берёт том Тита Ливия, читает и, по своему обыкновению, делает выписки. В это время подходит друг его дяди и, увидев мать с сыном, спокойно сидящих, причём последний занят чтением, приходит в негодование, упрекает их в неуместном хладнокровии; но его горячие слова не могут преодолеть тайного очарования, приковывающего Плиния к книге.

Был первый час дня, и свет, ещё слабый и бледный, лишь уныло озарял окрестности. Землетрясение не прекращалось, сохраняя прежнюю силу, и Плиний с матерью почувствовали себя небезопасными в том месте, где находились, решив удалиться от всех строений и покинуть город. За ними последовала толпа жителей – встревоженных, растерянных, неспособных самостоятельно принять решение и просто повторяющих действия других. Плиний упоминает здесь о множестве явлений столь же странных, сколь и ужасающих. Повозки на совершенно ровной местности откатывались назад; и хотя под колёса подкладывали камни, они не могли удержаться на месте. Море отступало, словно отталкиваемое подземными толчками, и воды, внезапно отхлынув, оставляли на берегу трепещущую рыбу. С другой стороны, надвигалось чёрное, зловещее облако, из которого в разные стороны вырывались огненные змеи – крупнее и столь же яркие, как молнии, обычно предвещающие гром.

Пришло время бежать; однако ни Плиний, ни его мать не могли на это решиться, терзаясь неизвестностью о судьбе брата одной и дяди другого. Если он ещё жив, – сказал упомянутый друг, – он хочет, чтобы вы спаслись; если погиб – его желанием было, чтобы вы остались в живых. Бегите, нельзя терять ни мгновения! – Нет, – в один голос ответили мать и сын, – мы не подумаем о собственной безопасности, пока не будем уверены в его. Услышав это, друг, тщетно уговаривавший их бежать, последовал собственному совету и удалился так поспешно, что вскоре скрылся из виду.

Вскоре облако опустилось на землю, скрыв море: оно окутало остров Капри, закрыло мыс Мизен. Тогда мать Плиния стала умолять, настаивать, приказывать сыну спасаться любой ценой. Я, – сказала она, – дряхлая и старая, сочту себя счастливой умереть, если не стану причиной твоей гибели. Сын, не менее великодушный, заявил, что решил жить только с нею. Тут же он берёт её за руку и ускоряет шаг; она следует за ним, не без труда и упрекая себя за замедление.

Уже пепел достигал их, пока ещё редкий. Плиний оглядывается и видит густую тьму, которая, подобно потоку, надвигалась по земле и была уже близко. Тогда он свернул с дороги вместе с матерью, опасаясь, что в грядущем мраке толпа, следовавшая за ними, раздавит их. Едва они сели, как наступила ночь – не та, что бывает в глухой степи без луны и звёзд, но чёрная, как в запертой комнате с погашённым светом. Не нужно описывать смятение, вопли беженцев – мужчин, женщин, детей, – считавших свою гибель неминуемой. Достаточно сказать, что все были убеждены в глобальной катастрофе, угрожающей самой природе. Плиний, не издавший ни стона, ни жалобы в столь ужасной опасности, сам объясняет свою твёрдость этой общей мыслью. Для него было горьким утешением, но всё же утешением, думать, что он погибает вместе с миром, а мир – вместе с ним. Люди не исключали даже богов из общей участи; и, следуя низким представлениям язычества о божестве, многие воображали, что боги исчезли, а падающий мир увлекает их в бездну.

Эту страшную тьму на мгновение прервал свет – не дневной, а предвестник надвигающегося пламени. Оно вспыхнуло, но не достигло места, где был Плиний. Когда оно погасло, тьма вернулась, а с ней и пепельный дождь, ещё обильнее прежнего. Наконец мрак постепенно рассеялся, словно дым или туман. Показался день; даже солнце взошло, но бледное, как при частичном затмении. Тогда люди смогли осмотреться: всё вокруг изменилось, было перевёрнуто вверх дном; земля, покрытая грудами пепла, словно снегом зимой, являла самое печальное зрелище. Плиний вернулся с матерью в Мизен. Они провели там весьма беспокойную ночь, так как землетрясение ещё не утихло. Однако ни пережитая опасность, ни угроза новой не заставили их покинуть это тревожное место, пока они не узнали о судьбе того, кто волновал их больше собственной жизни. Вести оказались горестными, как уже известно, и их тревога сменилась лишь горькой скорбью о потере достойного предмета их любви и почтения.

Плиний Старший – личность столь знаменитая, что я не могу с ним расстаться, не изложив здесь то, что нам известно о его персоне, его трудах и особенно о его невероятной страсти к учёбе. Он был родом из Вероны и, следуя обычаю римлян, сочетал занятия литературой с военной службой, гражданские обязанности с военными. Он выступал в суде, служил в армии, где занимал пост, который мы могли бы сравнить с должностью полковника у нас [примечание: буквально «мэтра де камп» – старинный военный чин во Франции]. Он также был прокуратором в Испании при императорах, а на момент смерти, как я уже говорил, командовал флотом в Мизене. Среди этих занятий, столь отвлекающих от умственных трудов, он создал множество сочинений – такое количество редко удаётся достичь даже тому, кто целиком посвятил себя учёбе и является чистым литератором.

От него сохранилась только «Естественная история», посвящённая Титу, тогда ещё цезарю, который высоко ценил автора. Это грандиозный труд, охватывающий всю природу и потребовавший колоссальных изысканий. Плиния обвиняли в том, что он часто приводил басни; и поскольку он больше читал, чем изучал природу непосредственно, этот упрёк, возможно, не лишён оснований. Тем не менее, современные натуралисты во многом его оправдали и подтвердили точность и правдивость его свидетельств в тех вещах, которые поверхностные исследователи объявляли вымышленными.

Одного этого сочинения достаточно, чтобы понять, насколько усерден был его автор в работе. Но он написал и множество других трудов, перечень которых оставил его племянник. Будучи кавалерийским офицером, он составил трактат о конных упражнениях для кавалерии. Он написал биографию Помпония Секунда, консуляра и трагического поэта, которого я не раз упоминал. Это была дань дружбе, которой Помпоний особенно его удостоил. Я уже говорил об «Истории германских войн», изложенной им в двадцати книгах. Он также создал трактат по риторике, где, подобно Квинтилиану впоследствии, вёл оратора от колыбели до зрелости. В последние годы правления Нерона всякое выдающееся дарование, всякое сочинение, отмеченное возвышенностью, возбуждало подозрительность и гнев тирана. Плиний, неспособный оставаться в бездействии, но не желая привлекать к себе излишнего внимания, нашёл компромисс: он углубился в грамматику и написал восемь книг о спорных оборотах латинского языка. После смерти Нерона он взялся за тему, более достойную его таланта, и создал в тридцати одной книге «Историю своего времени», начав с того места, где остановился известный тогда историк Ауфидий Басс. Наконец, его последним трудом стала «Естественная история».

Помимо всех этих опубликованных сочинений, он оставил племяннику сто шестьдесят тетрадей с выписками из прочитанных книг. Ибо он извлекал пользу из всего, что читал, и любил говорить, что нет такой плохой книги, в которой нельзя было бы найти что-то полезное.

Поражает, как при такой занятости, в высшем свете, при дворе, обременённый обязанностями, он мог создать столь многочисленные и разнообразные труды, да ещё умерев до достижения пятидесяти шести лет. Плиний обладал необычайно живым умом и страстью к учёбе, которая, как я уже говорил, граничила с одержимостью. Он проводил в посте очень мало времени и, поспав немного, посвящал работе несколько ночных часов. Перед рассветом он отправлялся на приём к Веспасиану, который, как я отмечал в другом месте, будучи бдительным и трудолюбивым, начинал аудиенции и работу очень рано. Затем Плиний исполнял свои служебные обязанности, после чего всё остальное время дня, за исключением часов, отведённых для бани, посвящалось учёбе.

И говоря о времени для бани, следует понимать лишь те минуты, когда он находился в воде. Ибо пока рабы растирали и обтирали его, ему читали вслух, а секретарь тут же делал выписки из всего, что казалось достойным внимания. Во время ужина, который по строгому правилу заканчивался летом до захода солнца, а зимой – в первый час ночи, ему также читали, и он неизменно делал заметки. Такова была его жизнь среди шума Рима. В деревне, где ничто не отвлекало его от любимого занятия, он целиком отдавался учёбе. В путешествиях – то же самое. В носилках рядом с ним сидел секретарь, который непрерывно читал и делал выписки на протяжении всего пути. По той же причине, чтобы не терять времени, он передвигался по Риму тоже в носилках.

Два эпизода, переданных его племянником, покажут, как он дорожил этой бережливостью в учёбе. Однажды, когда чтец за обедом неправильно произнёс несколько слов, один из друзей Плиния остановил его и заставил перечитать. Плиний сказал другу: «Но вы же поняли?» Тот согласился. «Тогда зачем, – добавил Плиний, – вы заставили чтеца начать заново? Из-за вашего вмешательства мы пропустили больше десяти строк». В другой раз, увидев племянника, прогуливающегося без книги, он сказал ему: «Вы могли бы не терять это время». Он считал потерянным любой момент, не отданный учёбе.

Не думаю, что можно найти более яркий пример прилежания в чтении и работе. Плиний Младший, сохранивший для нас все эти подробности, называет себя лентяем в сравнении с дядей. Всё относительно; и тот, кто здесь клеймит себя за лень, оказался бы весьма трудолюбивым на фоне большинства людей, а возможно, и многих из тех, чьей единственной профессией является литература.

Изучение природы не научило Плиния Старшего познавать и почитать её Творца. Всё его сочинение пронизано нерелигиозными максимами, которые должны напомнить нам, насколько в вопросах, касающихся Бога, человеческий разум нуждается в свете, превосходящем рассудок. Плиний собрал бесчисленное множество фактов, в которых Промысл явлен ярче солнца, – и при этом впал в эпикурейское безбожие.

Он усыновил своего племянника, сына сестры, который вследствие этого принял его имя и поддержал его славу в литературе, хотя и в другом жанре. Плиний Младший стал одним из первых ораторов своего времени и, что ещё ценнее, сочетал красноречие с прекрасной душой, благородными наклонностями, верностью всем общественным обязанностям, великодушием даже в опасных обстоятельствах и достаточной твёрдостью, чтобы рисковать состоянием и жизнью, лишь бы не изменить добродетельным друзьям. Мне ещё не раз придётся упоминать о нём в дальнейшем, и я соберу все черты, характеризующие человека, достойного уважения более за добродетели, чем за таланты.

Извержение Везувия, уже само по себе столь губительное, повлекло за собой ещё одно бедствие. Пепел, покрывший всю округу, смешиваясь с воздухом, испортил телесное здоровье людей и вызвал такую сильную чуму, что в течение долгого времени в Риме ежедневно умирало по десять тысяч человек.

Такие великие бедствия не могли не тронуть сердца Тита. Он воспринял их не просто как правитель, но как отец и не жалел ни забот, ни расходов, чтобы облегчить страдания. В отношении болезни все, что могло служить профилактикой или лечением, было разыскано и применено по его приказам. Для возмещения ущерба, понесенного побережьем Кампании, он выделил значительные средства, в частности, имущество тех, кто погиб во время пожара, не оставив наследников, и чьи владения, следовательно, отошли в казну. Он поручил двум консулярам [высокопоставленным чиновникам] детальную разработку мер и подходящих мероприятий для помощи этому несчастному краю; и желая ускорить помощь своим присутствием, лично отправился туда в следующем году.

Во время этого путешествия в Риме случилось новое бедствие. В городе вспыхнул пожар необычайной силы, который длился три дня и три ночи. Он уничтожил несколько общественных зданий, в том числе Пантеон, библиотеку Октавии и Капитолий, который только что был восстановлен. Само собой разумеется, бесчисленное количество частных домов также пострадало. Но Тит, с великодушием, достойным высочайших похвал, объявил в публично выставленном указе, что все убытки берет на свой счет. Он посвятил храмам и общественным работам все украшения своих загородных вилл и назначил римских всадников [представителей сословия всадников] для возмещения частных убытков и восстановления домов. Он так ревностно стремился к этой славе, что хотел оставить ее исключительно за собой, и отказался от даров, которые предлагали ему города, цари и даже богатые частные лица, чтобы уменьшить бремя столь огромных расходов. Но бережливость – весьма плодотворный ресурс для государя, и именно из этого источника Тит черпал средства не только для нужд государства, но и для увеселений народа.

Известно, что у римлян зрелища были делом чрезвычайно важным и одним из инструментов политики императоров. Тит завершил амфитеатр, начатый его отцом, и, освятив это сооружение вместе с примыкавшими к нему банями, устроил игры с великолепием, не уступавшим ни одному из его предшественников. Амфитеатр был величественным сооружением, которое Марциал, не колеблясь, ставит выше пирамид и других чудес, восхваляемых в глубокой древности; и его руины, сохранившиеся до сих пор в Риме, как я уже отмечал, вполне подтверждают это мнение. Даже выбор места, где он был построен, имел нечто народное. Для амфитеатра и бань использовали часть земли, которую Нерон включил в свой дворец. «Таким образом, – говорит Марциал, – Рим был возвращен самому себе, и то, что служило усладе тирана, благодаря благодеянию Веспасиана, отца и сына, стало развлечением граждан».

Игры, устроенные по этому поводу, длились сто дней и включали всевозможные зрелища, которые только можно было показать в амфитеатре: бои гладиаторов, схватки диких зверей, сухопутные и морские сражения. В один только день было убито пять тысяч лесных животных. Устраивали бои журавлей между собой, слонов. Одна женщина сразилась со львом и убила его. То же место, попеременно наполняемое водой и осушаемое, то представляло флоты, то сухопутные войска, которые, под именем народов, некогда знаменитых своими войнами – корцирян и коринфян, сиракузян и афинян, – возобновляли картины битв, описанных Фукидидом.

К этим развлечениям, рассчитанным лишь на зрелище, Тит добавил игру, интересную своей выгодой, а именно лотерею, подобную той, о которой я упоминал при Нероне, состоявшую из маленьких шариков, каждый с надписью, которые бросали в толпу. Тот, кто ловил такой шарик, становился обладателем выигрышного билета, по которому можно было получить плату в специально устроенной для этого конторе; и в зависимости от выпавшего жребия он получал либо съестные припасы, либо одежду, либо даже серебряную и золотую посуду, а также лошадей, скот или рабов.

Рассказывают, что в последний день этих столь великолепных и исключительно увеселительных зрелищ Тит горько заплакал перед всем народом; и историки, кажется, хотят представить эти слезы как предзнаменование его скорой смерти. Но им следовало бы скорее указать их причину.

Вскоре после этого он отправился в землю сабинян, откуда происходил его род, и Светоний замечает, что при отъезде он был несколько печален. Суеверие стало причиной его грусти. Он видел дурное предзнаменование в двух совершенно простых и естественных событиях: ударе грома при ясном небе и бегстве жертвенного животного, которое он собирался заклать. Этот принц, как и его отец, верил в глупости гаданий и астрологии; и Светоний [9] сообщает, что когда он помиловал двух патрициев, замышлявших против него заговор, то, изучив их гороскопы, предупредил их, что их ждет великая опасность, но в будущем и от другого человека.

Хотя расстояние от Рима до Риети едва ли превышает двенадцать наших лье [около 48 км], Тит разделил его на два дня пути, и на первой остановке у него началась лихорадка. Тем не менее он продолжил путь и, чувствуя, что болезнь усиливается, открыл носилки и, взглянув на небо, с горечью воскликнул, что ему суждено умереть, не заслужив этого. «Ибо, – добавил он, – мне не в чем упрекнуть себя в жизни, кроме одного поступка». Возможно, он говорил правду, если судить лишь по человеческой честности, отвлекаясь от беспутств его юности. Но он не понимал, что можно быть невиновным перед людьми, но весьма виновным перед Богом, и что помимо обязанностей по отношению к ближним, есть иной, высший порядок обязанностей, относящихся к Верховному Существу, которые должны служить основой всякой истинной добродетели.

Неизвестно, в чем состояла та единственная вина, в которой Тит признавал себя виновным. Некоторые предполагали, что он имел в виду преступную связь с Домицией, своей невесткой. Однако Светоний опровергает это подозрение свидетельством самой Домиции, которая постоянно отрицала этот факт и, будучи женщиной с характером, несомненно гордилась бы им, будь он правдой. Дион, не слишком удачливый в догадках, склоняется к тому, что умирающий император упрекал себя в чрезмерной снисходительности к брату и раскаивался в том, что, обнаружив его виновным в покушениях на свою жизнь, не предал его смерти и тем не избавил империю от того, кто должен был стать ее бичом. Но, следуя мудрому замечанию г-на де Тиллемона, даже сам Нерон не стал бы упрекать себя в преступлении за то, что простил брата. Признаемся в неведении относительно того, что нам ни невозможно, ни особенно важно знать.

Его болезнь была недолгой. Плутарх записал со слов врачей, лечивших Тита, что изначально недуг не был серьезным, но сам принц усугубил его, приняв ванну, к которой привычка сделала для него необходимостью. Многие полагали, что он был отравлен своим братом, и это подозрение вполне соответствует натуре Домициана, который слишком явно доказал свою способность к величайшим преступлениям. Добавляют также, что, поскольку Тит умирал недостаточно быстро, Домициан под предлогом необходимости охлаждения при болезни велел поместить его в чан, наполненный снегом, и что, пока его брат еще дышал, он во весь опор помчался в Рим, чтобы преторианцы признали и приветствовали его как императора. Все эти факты нельзя отвергать как неправдоподобные, но удивляет, что Светоний не упоминает о них вовсе.

Тит умер 13 сентября в том же загородном доме, что и его отец, близ Риети, на сорок первом году жизни, процарствовав два года, два месяца и двадцать дней. Он родился 30 декабря 791 года от основания Рима, 40 года от Рождества Христова [10]. Во времена Светония еще показывали дом и комнату, где Тит появился на свет, – весьма скромные и совершенно не соответствующие тому величию, которого он достиг. Он был женат дважды: первый раз на Аррицидии Тертулле, дочери римского всадника, бывшего префектом претория. Второй его супругой стала Марция Фурнилла, знатного происхождения, от которой у него родилась дочь, названная Юлией. Затем он развелся с Марцией, хотя причина этого развода неизвестна – возможно, ею стала его связь с Береникой. И после того как он отослал эту царицу, он даже не помышлял о новом браке, хотя государственные соображения, казалось, побуждали его к этому, и, не имея возможности оставить империю дочери, он должен был, из любви к своему народу, позаботиться о сыне, который исключил бы Домициана из наследования. Похоже, что в силу права, которым обладают дурные люди – внушать страх добрым, Домициан приобрел над Титом своего рода власть, которой тот не мог или не осмеливался противиться.

История, начиная с его восшествия на престол, осыпала его похвалами, не смешанными ни с каким упреком. Некоторые полагали, что его преждевременная смерть спасла его славу, и подобно тому, как Августу было полезно долго жить, чтобы римляне забыли зло, причиненное им в первые годы, и постепенно научились любить его, Тит, сразу же возлюбленный всеми сословиями государства, счастлив, что прожил недолго, ибо ему было бы трудно поддерживать столь благоприятное начало. Но подобные злобные догадки, не основанные ни на чем достоверном, должны быть отвергнуты беспристрастными и разумными судьями.

Его смерть была воспринята как общественное бедствие. Как только весть о ней достигла Рима, сенат, не дожидаясь созыва, поспешил во дворец, где обычно собирался, и расточал ему больше похвал, выказывал более нежную привязанность, чем когда-либо прежде, когда видел этого любезного принца председательствующим на своих заседаниях.

Тит был причислен к богам. Это единственная почесть, которую Домициан оказал памяти брата, всегда бывшего для него предметом ненависти и зависти и чье поведение, столь отличное от его собственного, он не упускал случая критиковать.

В правление Тита появился еще один лже-Нерон. Это был человек, родившийся в Азии, чье настоящее имя – Теренций Максим; он, будучи схожим лицом, голосом и любовью к музыке с тем, за кого хотел себя выдавать, нашел множество сторонников и могущественного покровителя в лице Артабана, царя парфян, в то время поссорившегося с римским императором. Зонара, единственный, кто упоминает об этом самозванце, не сообщает нам, какова была его судьба; более того, Артабан, о котором он говорит, больше нигде в истории не известен.

Агрикола, отправленный Веспасианом в Британию, продолжал при Тите вести там войну с блестящими успехами, которые доставили его принцу титул Императора. Этот полководец, которого Тацит, его зять, так хорошо нам описал, несомненно, должен занять видное место в истории времен, которые я описываю. Но я откладываю рассказ о нем до конца его экспедиций и службы, длившейся семь полных лет.

Примечания:

[1] Я цитирую текст Диона, который называет этого консула Флавием. В надписи, приведённой Грутером, он назван Аннием.

[2] Светоний использует слово beneficia, которое здесь, видимо, не следует понимать в общем смысле «благодеяний», а в более узком значении – как наделы, предоставляемые императорами военным на завоёванных землях. Сюда же можно отнести и пенсии из казны принцепса.

[3] ФЛАВИЙ ИОСИФ, Иудейские древности, XVIII, 7, и XX, 5.

[4] Г-н Расин пишет, что Феликс последовательно был мужем двух цариц из рода Береники. Я не знаю, какую ещё царицу, кроме Друзиллы, мог взять в жёны этот вольноотпущенник.

[5] Со времён правления Тита произошло лишь два сильных извержения – одно в 472 году, другое в 1531. Однако менее разрушительные, хотя всё же губительные извержения случались и случаются довольно часто.

[6] В рукописях писем Плиния эта дата сильно варьируется, а в некоторых событие отнесено даже к третьему ноября. Я следую общепринятому чтению в изданиях, не претендуя на его точность.

[7] ПЛИНИЙ МЛАДШИЙ, Письма, VI, 16 и 20.

[8] Президент де Бросс.

[9] СВЕТОНИЙ, Тит, 9.

[10] См. примечание г-на де Тиллемона о рождении Тита.