Природа и искусство совместно сделали Иерусалим одной из сильнейших крепостей во всем мире. Он располагался на двух холмах, не считая того, на котором был построен храм. Эти два холма, один из которых – знаменитый Сион, а другой назывался Акрой, стояли друг напротив друга: Сион на юге, Акра на севере, разделенные долиной, где здания с обеих сторон почти соприкасались. Первый холм был значительно выше второго и образовывал Верхний город, тогда как второй назывался Нижним городом. Снаружи оба холма были окружены глубокими оврагами, делающими доступ к ним невозможным. Это была так называемая долина сыновей Енномовых, которая, простираясь с запада на восток к югу от горы Сион, соединялась с долиной Кедрон к востоку от храма, у подножия Масличной горы.

Акра своей восточной стороной была обращена прямо к третьему холму – храмовой горе Мориа. Изначально она превосходила его высотой. Поэтому при Антиохе Епифане она служила крепостью сирийцам, которые оттуда господствовали над храмом и совершали всевозможные насилия и жестокости над иудеями, собиравшимися там по религиозным причинам. Цари Хасмонеи, не удовлетворившись разрушением крепости, построенной сирийцами, даже сровняли вершину горы и засыпали долину у её восточного подножия, так что храм стал выше Акры, а сообщение между ними – более удобным.

Четвертый холм к северу от храма был присоединен к городу в более поздние времена, так как Иерусалим уже не мог вместить огромное количество жителей. Пришлось расширяться, и многие иудеи построили дома в Безете – так назывался новый квартал, отделенный от крепости Антония широким рвом. Весь периметр города, по оценке Иосифа Флавия, составлял тридцать три стадия, или немногим более четырех тысяч шагов [1].

Таково было естественное положение местности, само по себе весьма выгодное. Люди же добавили к этому тройную линию высоких и толстых стен. Первая и самая древняя ограждала Сион двумя своего рода рукавами: один, отделяя Верхний город от Нижнего, доходил до юго-западного угла храма, а другой, огибая гору с запада, юга и востока, после различных изгибов, вызванных неровностью рельефа, заканчивался у восточного фасада храма. Две другие стены, начинаясь в разных точках стены, разделявшей Сион и Акру, тянулись на север, откуда поворачивали к храму, причем одна доходила до крепости Антония, а другая, делая гораздо более длинный обход, – до того же восточного фасада храма, к которому примыкала первая.

Эти стены были увенчаны башнями, которые по красоте и кладке камня не уступали самым искусно построенным храмам. На квадратном основании шириной и высотой в двадцать локтей возвышались великолепные помещения с верхними комнатами, цистернами для сбора дождевой воды (чрезвычайно ценной в этой засушливой стране) и широкими лестницами. Третья стена имела девяносто таких башен, средняя – четырнадцать, а самая древняя – шестьдесят. Расстояние между башнями составляло двести локтей.

Среди этих башен четыре выделялись своей необыкновенной красотой и высотой. Первая – башня Псефина [2], построенная на углу третьей стены, обращенном к северу и западу, то есть в том месте, где стена, меняя направление на север, делала изгиб, поворачиваясь к городу и храму. Она была восьмиугольной и имела семьдесят локтей в высоту; на восходе солнца с неё была видна Аравия, а с другой стороны – вся ширина Святой Земли вплоть до моря.

Три другие башни были возведены на древней стене Иродом, который, помимо своей любви к великолепию и рвения к украшению города, имел особый мотив усердствовать в этих постройках, так как посвящал их памяти трех самых дорогих ему людей: своего близкого друга Гиппика, брата Фасаила и несчастной супруги Мариамны, которой его безумная любовь стоила жизни. Эти три башни носили столь дорогие Ироду имена: Гиппик, Фасаил, Мариамна. Первая стояла на северном углу Сиона со стороны запада, у начала стены, отделявшей Верхний город от Нижнего. Две другие, по-видимому, располагались на той же стене, ближе к востоку, между Сионом и Акрой. Их высота была разной: первая – восемьдесят локтей, вторая – девяносто, третья – пятьдесят пять; эта разница, несомненно, объяснялась неровностями рельефа. Однако их вершины были на одном уровне, и издали они казались одинаковыми по высоте как между собой, так и с прочими башнями той же стены.

Нет ни одного мало-мальски образованного человека, который не знал бы, что Иерусалимский храм нельзя представлять себе подобным нашим церквям, даже самым обширным. Это был не столько отдельно стоящий храм, сколько огромный и грандиозный архитектурный комплекс, разделенный на несколько дворов и окруженный величественными галереями, служившими ему укреплениями; так что он скорее напоминал крепость, чем места, посвященные у нас отправлению религиозных обрядов. В центре находился собственно храм, со всех сторон обособленный и внутри разделенный завесой на две части, отделявшей Святое от Святого Святых. Отсюда до внешних галерей все пространство было занято, как я уже сказал, различными зданиями, предназначенными для богослужений и для служителей, а также несколькими дворами, из которых самый обширный – тот, куда входили сразу после галерей, – окружал внутренние постройки и назывался Двором или Притвором Язычников, потому что туда допускались наравне с иудеями и язычники.

Весь комплекс образовывал квадрат, периметр которого, по Иосифу [3], составлял шесть стадий, то есть четверть [4] лье. Четыре стороны этого квадрата довольно точно соответствовали четырем сторонам света.

Вершина горы Мориа, на которой стоял храм, изначально не имела достаточно ровной поверхности, чтобы вместить столь грандиозное сооружение. Пришлось поднять уровень почвы, слишком круто спускавшейся, террасами высотой в триста локтей.

Я уже отмечал, что из-за понижения холма Акры храм оказался выше этой части города: с востока его огибала долина Кедрона; с юга, ближе к западу, он соединялся с Сионом мостом, переброшенным через глубокое ущелье. Лишь с севера холм Бецета несколько господствовал над ним. По отношению ко всему остальному городу он выполнял роль цитадели.

Но башня Антония, построенная на северо-западном углу храма, полностью превосходила его высотой. От этой башни вели две лестницы: одна – к северной галерее, другая – к западной. Римляне держали там гарнизон, и через башню Антонию, господствуя над храмом, они через храм господствовали над городом. Поэтому первой заботой мятежников, как мы видели, было изгнать их из этой крепости, которая парализовала бы все их действия.

Город Иерусалим, сам по себе сильно укрепленный, был невероятно многолюден, особенно во время праздника Пасхи, когда в него стекалось бесчисленное множество поклонников со всех концов света. Я упоминал, ссылаясь на Иосифа, что Цестий во время одного из таких празднеств оказался окружен тремя миллионами иудеев. Эта поражающая цифра приведена не случайно. Цестий, желая доказать Нерону, что тот напрасно презирает иудейский народ, попросил первосвященников исчислить население Иерусалима. Чтобы удовлетворить его просьбу, священники сосчитали пасхальных жертв и нашли их число равным двумстам пятидесяти шести тысячам пятистам. При этом каждого пасхального агнца вкушали не менее десяти человек, а иногда за одним столом собиралось до двадцати. Но даже если принять наименьшее возможное число, двести пятьдесят шесть тысяч пятьсот жертв означают два миллиона пятьсот шестьдесят пять тысяч участников трапезы. Добавим тех, кто из-за ритуальной нечистоты не мог участвовать в Пасхе, и иностранцев, привлеченных простым любопытством, – и станет ясно, что цифра в три миллиона не преувеличена.

Но это бесчисленное население скорее могло истощить город, чем защитить его. Затрудняло завоевание Иерусалима лишь то, что к моменту, когда Тит подошел к его стенам, город был полон отчаянных людей, давно привыкших к оружию и ужасам войны, не боявшихся ни опасности, ни смерти и ослепленных верой в святость города и храма, которая внушала им нечто вроде энтузиазма и полной уверенности в своей непобедимости – важные преимущества для долгой и упорной обороны. Однако им недоставало одного существенного условия – единства под началом мудрого предводителя, который сумел бы разумно управлять их силами. Они разделились на три враждующие группировки, которые, хотя и действовали сообща против римлян и против мирных граждан, взаимно ослабляли себя внутренними распрями и в ожесточенных стычках внутри стен не раз давали общему врагу благоприятные возможности. Вождями этих трех группировок были Элеазар, сын Симона, Иоанн из Гисхалы и Симон, сын Гиоры.

Из этих трех тиранов (а мы увидим, что они вполне заслуживали этого имени) Элеазар был старшим. Его партия существовала в городе еще во время осады, предпринятой Цестием, и он отличился при преследовании этого полководца. Под его началом зелоты захватили храм и выдержали осаду, устроенную против них первосвященником Ананом. С тех пор они всегда следовали его советам, и он пользовался в этой партии авторитетом вождя – до тех пор, пока к ней не присоединился Иоанн из Гисхалы.

Этот человек, соединявший безудержную дерзость с коварством и обманом, едва вступив в партию зелотов (в пользу которой, как я уже рассказывал, он предал интересы народа и знати), тут же принялся добиваться единоличной власти над нею. Его отвага привлекала к нему поклонников, его ласки приобретали ему сторонников, которым он старался внушить презрение и неповиновение любому приказу, исходившему не от него. Поскольку приверженцы Иоанна были самыми решительными и безрассудными, их заговор вскоре сделался грозным, и страх перед ними увеличивал число их сообщников. Так Иоанн создал партию внутри партии и, окончательно затмив Элеазара, лишил его влияния среди зелотов, сосредоточив всю власть в своих руках. Получив под свое начало силы этой могущественной группировки, он стал хозяином города и творил в нем любые бесчинства. Самое жестокое насилие, самый разнузданный грабеж, самая гнусная распущенность – вот что он считал плодами и привилегиями своей власти. Он и его преступные приспешники, погрязшие в позорной изнеженности, проявляли человеческие качества лишь в жестокости к своим согражданам, и несчастные жители Иерусалима страдали от своих домашних тиранов больше, чем могли бы опасаться от римлян.

Иоанн ликовал и торжествовал. Но он нашел нового врага в лице Симона, сына Гиоры, который, подобно ему, начав с самых ничтожных средств, возвысился благодаря дерзости и преступлениям. Симон, изгнанный из Акрабатены [5] первосвященником Ананом, которому его беспокойный и предприимчивый дух сделал его подозрительным, сначала не имел иного выхода, как укрыться у последователей Иуды Галилеянина, занимавших крепость Масаду и оттуда совершавших набеги, занимаясь жестоким разбоем по всей округе. Однако и там его приняли с недоверием, ибо негодяи боятся друг друга. Они поселили его в нижней части крепости со своими людьми, оставив за собой верхнюю часть, откуда могли контролировать его. Вскоре он доказал своими деяниями, что был столь же решителен на зло, как и они, и они приняли его в свои грабительские шайки. Но у Симона были более честолюбивые замыслы: он стремился к тирании и планировал использовать оружие своих хозяев для достижения этой цели. Поэтому он попытался вовлечь их в какое-нибудь значительное предприятие, вместо того чтобы довольствоваться мелкими грабежами окрестностей. Но тщетно. Разбойники Масады считали эту крепость своим логовом, из которого не желали удаляться.

Не сумев склонить их к своей цели, Симон покинул их, узнав о смерти Анана; и так как он был молод, смел, способен благодаря своей отваге бросать вызов любой опасности и преодолевать любые тяготы благодаря крепости тела, то, предложив себя в качестве вождя множеству разбойников, рыскавших по всей Иудее, пообещав свободу рабам и награды свободным, он так увеличил свою банду, что в короткое время создал армию и оказался во главе двадцати тысяч человек.

Такие значительные силы вызвали зависть у зелотов, которые справедливо полагали, что Симон намеревается двинуться на Иерусалим и отнять у них власть над столицей. Они выступили против него, но в сражении потерпели поражение. Тем не менее Симон не считал себя достаточно сильным, чтобы атаковать Иерусалим, и бросился на Идумею, которую полностью опустошил, разгромив – отчасти силой, отчасти благодаря предательству одного из идумейских вождей – армию в двадцать пять тысяч человек, выставленную против него. Он учинил в стране ужасные разрушения: жег, грабил, вырубал посевы и деревья, так что любая местность, через которую он проходил, превращалась в пустыню, не оставляя и следа того, что там когда-то жили и возделывали землю. После этого варварского похода он приблизился к Иерусалиму и блокировал город, выжидая возможность проникнуть внутрь.

Иоанн предоставил ему эту возможность своими бесчинствами, которые, достигнув крайностей, описанных мною ранее, не только возмутили народ, но и оттолкнули даже тех его сторонников, в ком еще не угасли чувства стыда и человечности. Его партия состояла из собственно зелотов, первых и главных виновников бедствий города; галилеян, его земляков, последовавших за ним из Гисхалы; и некоторого числа идумеев, изгнанных Симоном из своей страны и нашедших убежище в Иерусалиме. Последние внезапно отделились, перебили зелотов, рассеянных по разным кварталам города, разграбили дворец, где Иоанн хранил награбленные сокровища, и вынудили его заперться в храме с оставшимися верными ему людьми.

Оттуда он продолжал внушать страх: народ, знать и идумеи опасались не открытого нападения, а отчаянного шага, который мог бы побудить эту шайку безумцев устроить ночью поджог города. Они стали совещаться, и, как говорит Иосиф, Бог направил их мысли к дурному решению. Они придумали средство хуже самой болезни: чтобы уничтожить Иоанна, они решили впустить Симона, и их защитой от одного тирана стало призвание второго. Матфий, первосвященник, был отправлен к Симону с просьбой войти в город; к его мольбам присоединились многие беглецы, вынужденные покинуть Иерусалим из-за насилий зелотов. Симон с надменным видом выслушал эти смиренные просьбы и милостиво согласился на то, что полностью соответствовало его желаниям. Он вступил в город, обещая избавить его от тирании зелотов, но втайне решив занять их место; и народ с тысячами радостных приветствий встретил как спасителя того, кто намеревался обращаться как с врагами и с теми, кто его призвал, и с теми, против кого просили его помощи.

Это происходило в начале весны [6] 69 года от Рождества Христова, в то время, когда смуты в Римской империи давали иудеям своего рода передышку, которой они злоупотребляли, терзая друг друга.

Симон, овладев городом, предпринял несколько атак на храм и, пользуясь поддержкой народа, имел численное превосходство. Но выгодное положение было на стороне Иоанна, который сумел так хорошо им воспользоваться, что устоял против всех усилий врага. Он даже добавил к укреплениям храма четыре новые башни, вооружив их различными метательными орудиями, лучниками и пращниками, так что люди Симона не могли приблизиться, не будучи осыпаны градом стрел и камней. Их пыл в атаках ослабел, и они потеряли надежду выбить Иоанна из этой выгодной позиции, где он так яростно оборонялся.

Тем не менее они держали его в напряжении; и пока Иоанн был занят подготовкой к обороне против них, он дал возможность Элеазару, которого затмил, вновь выдвинуться. Элеазар, столь же честолюбивый, как Иоанн, но менее талантливый и находчивый, с негодованием сносил необходимость подчиняться выскочке, отнявшему у него первенство. Однако тщательно скрывая эти чувства, он выказывал лишь негодование против жестокого и отвратительного тирана. Такими речами он склонил на свою сторону нескольких главарей шаек и вместе с ними захватил внутреннюю часть храма, расположенную выше остальных.

С этого момента положение Иоанна стало самым необычным. Находясь между двумя врагами, один из которых был над ним, в то время как он сам господствовал над другим, он имел столько же преимущества над Симоном, сколько Элеазар – над ним самим. Тем не менее, Иоанн удерживался против обоих, отражая Симона благодаря превосходству своей позиции и отгоняя Элеазара снарядами, выпущенными его машинами. Это были непрерывные схватки, без решительной победы, которая сломила бы любую из сторон.

Что должно казаться удивительным, так это то, что все эти бесчинства, театром которых был храм, вовсе не мешали течению общественного богослужения. Какими бы яростными ни были зелоты, они позволяли входить тем, кто приходил принести жертвы, лишь тщательно обыскивая их. Но священные обряды жертвоприношений точно так же не останавливали военных действий. Катапульты и другие машины, которыми Иоанн укрепил свои башни, беспрестанно стреляли, и часто их снаряды пронзали жертвователей и тех, за кого приносилась жертва, у самого подножия алтаря. «Благочестивые люди, – говорит Иосиф с горькой скорбью, – пришедшие с края земли, чтобы удовлетворить своё благочестие, посетив знаменитый и почитаемый во всём мире храм, находили смерть у подножия алтаря, и святое место было залито человеческой кровью, смешанной с кровью жертв».

Благодаря продолжению жертвоприношений, возлияний и всего культа Элеазар и его отряд пользовались изобилием, ибо, не имея никакого уважения ни к законам, ни к святыням, они обращали в свою пользу и приношения, и начатки. Иоанн и Симон жили грабежом, забирая все съестные припасы, которые находили в домах и складах. Их заботы не простирались дальше дневного пропитания. Грубо жестокие и неспособные ни к какой предусмотрительности, они во время схваток друг с другом часто сжигали огромные запасы самых необходимых припасов, словно намеренно работая на римлян и ускоряя голодом сроки осады.

Храм, ставший добычей этих жестоких тиранов, мог лишь стонать и в отчаянии взывать к римлянам, чтобы враги извне избавили его от ужасов, творимых внутри. Все головы были поникшими, общественные советы прекратились, и каждый, печально занятый собой, либо ожидал неминуемой смерти, либо даже ускорял её мерами, которые принимал для бегства. Ибо всякий, кто подозревался в намерении искать спасения в одном из мест, занятых римлянами, или просто в симпатии к миру, был убиваем без милосердия. Тираны, разделённые непримиримой враждой между собой, единодушно соглашались в убийстве тех, кто своим мирным настроем заслуживал жизни.

Таково было положение дел в Иерусалиме, когда явился мститель, предназначенный Богом для наказания преступлений этого несчастного города. Тит появился у стен Иерусалима в 70 году от Рождества Христова, накануне праздника Пасхи, который неизменно привлекал туда бесчисленное множество иудеев и стал западнёй, в которую Божественное правосудие вовлекло большую часть народа.

Армия Тита состояла из четырёх легионов: трёх, которые вели войну в Иудее под командованием Веспасиана, и четвёртого, прибывшего из Сирии, который, разбитый несколькими годами ранее иудеями вместе с Цестом, вёл эту экспедицию с пылом, разожжённым желанием смыть позор. К этим римским силам присоединились в гораздо большем числе союзные и вспомогательные войска, предоставленные народами и царями соседних земель. Тацит подробно перечисляет двадцать союзных когорт, восемь кавалерийских полков, подкрепления, приведённые царями Агриппой и Соемом, лично сопровождавшими Тита, тех, кого послал Антиох Коммагенский, а также отряды арабов – народа, всегда враждебного иудеям и жаждущего грабежа. Множество молодой римской знати также прибыло из Италии, чтобы отличиться перед глазами сына императора. Все спешили заслужить расположение молодого принца, чья ещё новая фортуна не успела обзавестись сторонниками и открывала самые лестные надежды тем, кто первыми заслужат его благосклонность. Более того, служба под началом Тита была столь же приятной, сколь и полезной: его добродушные манеры, приветливость, естественная вежливость, лишённая всякой напыщенности, покоряли сердца. Он подавал пример усердия в военных упражнениях, которые исполнял с большой ловкостью. Он разделял с солдатами труды и походы, не забывая, однако, о достоинстве своего сана.

Тиберий Александр, человек умный и опытный, бывший префект Египта и, как я не раз отмечал, иудей по происхождению, имел, если верить словам Иосифа, верховное командование над всей армией. Отлично зная врагов, бывших его соотечественниками, он был признан более способным, чем другие, содействовать победе своими советами. По аналогичной причине Иосиф, последовавший за Веспасианом в Александрию, был отправлен обратно с Титом в Иудею, так как считался орудием, полезным для возвращения мятежников – как своим примером, так и речами.

Когда Тит приблизился к Иерусалиму на тридцать стадий [около 5,5 км], он взял с собой шестьсот отборных всадников и выдвинулся вперёд, чтобы лично осмотреть укрепления города и расположение жителей. Он знал, что среди них царит раздор, что народ жаждет мира, но удерживается в своего рода плену мятежниками. Поэтому он не терял надежды, что его появление вызовет в городе волнения, которые позволят ему одержать победу, не обнажая меча. Эта мысль, заставившая его взять на себя обязанность, более подобающую младшему офицеру, чем полководцу, была полностью опровергнута событиями. Иудеи, увидев его в пределах досягаемости у башни Псефины, выступили против него, рассеяли его отряд и поставили его в такое опасное положение, что он выбрался из него лишь благодаря чудесам храбрости и, как отмечает Иосиф, особому покровительству Божию. Он вернулся к своей армии, а иудеи, торжествуя первый успех, ещё более укрепились в своём безумном высокомерии.

На следующий день Тит приблизился к городу с армией на расстояние семи стадий [около 1,3 км] с севера и остановился у места, называемого Скопус (что можно перевести как «Наблюдательный пост»), откуда открывался вид на город и храм. Там он разместил два своих легиона; пятый был поставлен в трёх стадиях позади, а десятый получил приказ разбить лагерь на Елеонской горе к востоку от города, отделённой от него долиной Кедрона.

Приближение опасности заставило мятежников наконец задуматься о ярости, которая толкала их к взаимной гибели. Они сами упрекнули себя за раздор, которым так хорошо служили своим врагам, и, решив объединиться, совместно совершили вылазку против десятого легиона, который в тот момент работал над укреплениями. Они стремительно пересекли долину, и их атака удалась тем лучше, что была неожиданной. Римляне меньше всего ожидали этого, полагая, что иудеи либо потрясены и охвачены страхом, либо, по крайней мере, раздоры мешают им договориться о совместных действиях. В легионе начался беспорядок, так как большая часть солдат оставила оружие, чтобы взять инструменты для работ. Он рисковал быть разбитым и полностью уничтоженным, если бы Тит, быстро предупрежденный, не пришел на помощь с отборным отрядом. Он вернул бегущих, атаковал иудеев с фланга и, убив нескольких и ранив еще большее число, отбросил их обратно в долину, откуда они вернулись на высоту со стороны города и выстроились там, противостоя римлянам, занявшим противоположную высоту. Тит счел дело законченным и отправил легион завершать начатые работы по укреплению лагеря, прикрывая его, однако, своим отрядом.

Движение, которое пришлось совершить для выполнения этого приказа, иудеи приняли за бегство. Они тут же бросились в атаку, обрушившись с яростью, которую Иосиф сравнивает с яростью самых свирепых зверей. Отряд Тита не смог выдержать их натиск: он рассеялся в бегстве, и князь [Тит] остался почти без сопровождения в самом пекле опасности. Его друзья советовали ему позаботиться о своей безопасности, но его мужество не позволило ему даже слушать такие речи. Он не только стоял твердо, но и атаковал врагов с такой отвагой, что внушил им страх: большинство из них, думая лишь о том, как избежать его, бросились в стороны, преследуя бегущих. Тем временем легион, увидев приближающихся победоносных врагов, вновь пришел в смятение, и только стыд за оставление своего предводителя в великой опасности удержал его от полного развала. Постепенно римляне оправились от страха и, объединив силы, вернули себе преимущество, которое дисциплинированные войска должны иметь над неистовыми. Они отбросили иудеев в город и спокойно вернулись укреплять лагерь. В тот день Тит удостоился чести дважды спасти десятый легион.

Согласие и единство были слишком чужды склонностям мятежников, чтобы продлиться долго. Пока римляне, занятые подготовкой к осаде, оставляли город в относительном спокойствии снаружи, внутри вновь разгорелось восстание. Люди Элеазара открыли ворота храма по случаю празднования Пасхи, которая выпала на то же время, и Иоанн [из Гисхалы] под видом толпы ввел в храм некоторых своих людей, тайно вооруженных под одеждами. Они проскользнули незамеченными, и, как только вошли, сбросили верхние одежды, обнажив оружие. Началась ужасная неразбериха. Народ решил, что на него нападут, и что ярость убийц не будет делать различий; единственным спасением было сгрудиться вокруг алтаря и святилища. Зелоты, понимая, что именно они – цель нападения, спрятались в подземельях. Сторонники Иоанна не встретили сопротивления, и после первого момента суматохи и беспорядка, жертвами которого стали те, кто меньше всего был причастен к распре, они завладели храмом. Иоанн, довольный своей победой, позволил народу свободно уйти и предложил зелотам присоединиться к нему, признав его своим вождем. Они согласились, и Элеазар продолжил командовать этим отрядом, но уже под началом Иоанна. Таким образом, после объединения этих двух фракций в Иерусалиме осталось только две силы: Иоанн, укрепившийся в храме, который отныне принадлежал ему безраздельно, и Симон, господствовавший в городе.

В разногласиях, разделявших их, они превратили в поле битвы район Акры, видный с западной стороны храма, сжигая все здания на этом участке. У Иоанна было шесть тысяч своих людей и две тысячи четыреста зелотов, недавно усиливших его партию. Симон превосходил его численностью: его отряд насчитывал пятнадцать тысяч человек, из которых десять тысяч были иудеями, а пять тысяч – идумеями.

Тем временем Тит готовил подходы к городу и начал с выравнивания всей местности от Скопа до городских стен. Он заставил всю армию работать над этим. Лишь конный и пехотный отряды были выставлены вперед, чтобы отражать вылазки иудеев. Были снесены стены и изгороди садов, срублены деревья, засыпаны ямы и долины, сровнены небольшие возвышенности, встречавшиеся в разных местах, и вся земля вплоть до города стала ровной, без малейших неровностей или препятствий, которые могли бы затруднить продвижение.

Пока римляне вели эти работы, иудеи устроили им ловушку, которая не осталась без успеха. Группа их вышла из города с северо-западной стороны, напротив работавших, притворяясь изгнанными теми, кто желал мира. Другие показались на стенах, изображая народ, простирающий руки к римлянам, умоляя о пощаде и обещая открыть ворота. Те, что были внизу, то делали вид, что пытаются вернуться в город, то делали несколько шагов в сторону римлян, затем отступали, будто удерживаемые страхом; а их товарищи, действовавшие с ними заодно и разыгрывавшие сверху комедию, бросали в них камни, делая вид, что хотят отогнать. Этот маневр обманул римских солдат. Тит не поддался на обман и, помня, что накануне Иосиф передал осажденным предложения мира, которые были отвергнуты, приказал никому не сходить со своих позиций. Но те, кто возглавлял рабочих, опередили приказ и бросились к воротам, которые им обещали открыть. При их приближении отряд иудеев за стенами отступил, чтобы заманить их дальше, и, когда они оказались в пространстве между башнями, охранявшими ворота, те открылись, и иудеи окружили их сзади. Так римляне оказались заперты между стенами, откуда по ним начали стрелять, и плотный батальон отрезал им путь к отступлению в поле. Они сражались храбро, но в таком невыгодном положении понесли большие потери, и когда наконец прорвались, проложив себе путь силой, иудеи преследовали их, сопровождая победу горькими и колкими насмешками, называя римлян дураками и глупцами, размахивая щитами, прыгая и танцуя от радости, как варвары, опьяненные своей удачей.

Тит был раздражен поражением и позором, которые стали следствием неповиновения его приказам. Он сурово выговорил виновным, угрожая применить к ним всю строгость законов как к нарушителям дисциплины. Однако легионы, вступившись за своих товарищей и умоляя принца о милосердии, смягчили его. Иосиф Флавий отмечает, что Тит понимал: казнь можно привести в исполнение над отдельным человеком, но для толпы достаточно угрозы. Поэтому он согласился проявить снисхождение, предупредив прощенных, чтобы они более не ставили себя в положение, требующее прощения, и впредь проявляли осмотрительность и покорность.

Сооружение, которое он приказал возвести, было завершено за четыре дня, и после выравнивания местности до города Тит продвинулся ближе к стенам. Чтобы обеспечить безопасное перемещение армии и обоза мимо врага, он выстроил против стен между севером и западом свои лучшие войска в семь рядов: три ряда пехоты, три – конницы и в середине – лучников. Так он приблизился на 250 шагов к городу и разбил два лагеря: один – у северо-западного угла Иерусалима, напротив башни Псефина, где разместился сам; другой – южнее, напротив башни Гиппик, между Сионом и нижним городом. Десятый легион остался на востоке, на Масличной горе.

Предстояло решить, с какой стороны атаковать город. Там, где естественные овраги служили укреплениями, стена была одна. Взяв Сион или Храм, Тит стал бы хозяином города. Однако на более доступной стороне за первой стеной была вторая, а за ней – Сион и Храм, каждые из которых требовали отдельной осады. Осмотрев местность, Тит предпочел сражаться с искусственными укреплениями, а не с природными, и решил атаковать северную часть Иерусалима, где подходы были легче.

Он возвел три кавальера (насыпи) напротив этого участка стены, срубив окрестные деревья для строительства. На кавальерах разместили баллисты и катапульты, метавшие стрелы и камни. Эти машины, вопреки мнению незнакомых с древностью, были грозны: они бросали 60-фунтовые камни на 250 шагов и дальше. Иосиф описывает, как в битве при Йотапате камень размозжил голову человека, чей мозг отлетел на 60 шагов, а беременная женщина, пораженная в живот, лишилась ребенка, выброшенного на 400 шагов. Евреи, однако, научились уклоняться: дозорные кричали «Камень летит!», и воины расступались или падали ниц. Римляне затем стали чернить камни, делая их менее заметными, что увеличило потери. За машинами Тит поставил лучников и пращников, а когда подошли близко к стене, ввели три тарана.

Лишь тогда Иоанн объединил силы с Симоном для обороны. До этого он укрывался в Храме, оставив Симона отражать атаки. Но когда тараны начали бить в стены, Иоанн, под давлением сторонников, согласился забыть распри и объединиться против общего врага.

Евреи, захватившие машины при разгроме Цестия и в крепости Антония, почти не умели ими пользоваться. Их сила была в отчаянной храбрости, проявленной в вылазках. Однажды, сделав вид, что смирились, они застали римлян врасплох, прорвались к осадным сооружениям и едва не сожгли их. Тит, подоспев с конницей, лично сразил 12 врагов стрелами, воодушевив войска. Евреи отступили, лишь один был пленен и распят перед стенами – но это не устрашило защитников.

Башни Тита, высотой в 50 локтей и защищенные железом, превзошли стены. Под их прикрытием тараны беспрепятсно разрушили стену за 15 дней [7]. Заняв северную часть города, Тит перенес лагерь ко второй стене, вне досягаемости стрел. Иоанн, наблюдая с башни Антония и северной стороны Храма, взял на себя оборону этого участка, а Симон защищал атакуемую стену у нижнего города.

Вторую стену Тит [Titus] брал не так долго, как первую. Этот правитель мог бы овладеть ею уже на пятый день, если бы его доброта, внушавшая ему снисхождение, не замедлила победу. Ибо он проделал брешь, через которую вошел с отборным отрядом, сопровождавшим его повсюду, и тысячью легионеров. Если бы он расширил брешь и воспользовался правом войны в захваченной штурмом крепости, то несомненно удержал бы завоеванное. Но он желал сохранить город и пощадить жителей. Он запретил своим солдатам убивать и поджигать дома, надеясь, что столь великодушное поведение пристыдит иудеев за их упорство против милосердного победителя. Народ действительно был готов принять его как освободителя. Но мятежники сочли его мягкость слабостью и убедили себя, что под маской умеренности он скрывает неспособность захватить оставшуюся часть города. Оправившись от первого ужаса при виде стены, проломленной врагами, они заставили народ замолчать, убили тех, кто громко требовал мира, и, атакуя римлян на улицах и с крыш домов, принудили их отступить. Одновременно часть мятежников бросилась выбивать охрану из бреши, так что Тит оказался окружен и, проявив всю храбрость и хладнокровие, с трудом совершил почетное отступление через узкую брешь. Тем не менее он вернулся в лагерь, утратив первоначальный успех.

Иудеи невероятно возгордились этой удачей, и их спесь дошла до того, что они вообразили: римляне больше не посмеют проникнуть в город, а если и осмелятся, то будут с легкостью отброшены. «Бог, – говорил Иосиф [Josèphe], – ослепил этих несчастных в наказание за их преступления». Они не учитывали ни могущества Рима, которое такой неудар не мог поколебать, ни начинавшегося в Иерусалиме голода. Скоро им пришлось разувериться в своем безумии. Три дня они храбро защищали брешь, которую не успели заделать. Но на четвертый день были вновь разбиты. Тит, овладев стеной, разрушил ее северную часть, а в западной и южной укрепил башни гарнизонами.

После двадцати четырех дней боев и тягот Тит счел нужным дать войскам отдых, а врагам – время задуматься о настоящих и грядущих бедствиях. С этой целью он решил провести парад армии в городе на глазах у иудеев, со всей положенной пышностью. Войска прошли строем, получая жалованье, в сверкающих золотом и серебром доспехах; всадники вели богато убранных коней. Зрелище, величественное и грозное, вызывало у зрителей противоположные чувства: радость у одних, страх у других. Иудеи, чтобы видеть его, заполнили старую стену и часть храма, откуда открывался вид на город; окна домов не вмещали жаждущих, крыши были полны народа. Изумление и ужас охватили их при виде столь многочисленной, блистательной и стройной армии. Даже мятежники дрогнули, и Иосиф полагал, что они сдались бы, если бы не страх неминуемой казни за свои злодеяния, заставивший предпочесть смерть в бою. Парад длился несколько дней, после чего Тит, видя, что враги не сдаются, возобновил осадные работы.

Он установил новые осадные орудия, намереваясь атаковать одновременно Верхний город и башню Антония [tour Antonia], разделив армию на две части. Каждой назначил по два легиона с вспомогательными войсками; каждый легион должен был возвести насыпь. Эти сооружения возводились на глазах у врагов, которые не жалели ничего, чтобы перебраться через них, причем каждый из двух вождей боролся за свою позицию: Иоанн – за храм, спасение которого зависело от крепости Антония, а Симон – за верхний город; они причиняли большие неудобства рабочим, которые долгим использованием и частыми упражнениями научились приводить в действие военные машины, от которых в начале осады они получали мало пользы.

Но все это сопротивление могло лишь отсрочить их катастрофу и в конце концов сделать ее полной; а Тит, который уже считал Иерусалим своим завоеванием и по этой причине был заинтересован в том, чтобы он не погиб, предпочел бы, чтобы его победа была обусловлена покорностью осажденных, а не силой его оружия, и чтобы процветающий город был памятником его славы, а не грудой развалин. Поэтому он снова попытался открыть глаза слепцам, бегущим к своей гибели, и попросил Иосифа, поскольку к нему скорее всего прислушаются, призвать их принять какой-нибудь спасительный совет.

Иосиф, обойдя стену, нашел место, где его могли услышать с меньшим риском, и, возвысив голос, со слезами умолял соотечественников пожалеть себя, народ, родину и храм, проявить хоть ту заботу о святыне, которую проявляют даже чужеземцы. «Римляне, – говорил он, – чтут ваше святилище, хотя оно им чуждо и принадлежит врагам; а вы, выросшие в его культе, если оно уцелеет, останетесь его единственными хозяевами, – вы стремитесь его уничтожить! Какая надежда у вас противиться силе, покорившей весь мир, которой подчинились ваши предки, лучшие вас? Какие ресурсы остались, когда большая часть города взята, а в уцелевшей вы страдаете больше, чем при штурме? Римляне знают: голод терзает народ, а скоро – и воинов. Этот враг непобедим, он сокрушит вас даже без римлян». Иосиф грозил беспощадной расправой в случае сопротивления и обещал прощение за сдачу. Но он имел дело с ожесточенными душами: одни насмехались, другие бранили, некоторые стреляли в него.

Не сдаваясь, он доказывал на примерах всей их истории, что Бог всегда был единственным защитником нации во всех бедствиях, а теперь явно предал их римлянам за грехи. «Вы надеетесь на храм, который оскверняете, – сказал он. – Бог покинул его и перешел к вашим врагам. Как Ему оставаться там, где вы устроили притон разбоя? Праведник бежал бы из оскверненного дома, а вы думаете, Бог захочет жить в месте, полном злодеяний!»

Иосиф закончил свою речь, вновь напомнив им те же доводы, с которых начал. «Жестокосердные! – сказал он. – Устыдитесь, наконец, того состояния, в которое ваша ярость повергла ваше отечество. И какое это отечество! Взгляните на его красоту и великолепие. Какой город! Какие богатые дары, принесенные всеми народами и царями вселенной! И это-то вы собираетесь разрушить, это-то хотите предать огню. И вы даже не тронуты судьбой ваших семей, ваших жен и детей, которым не избежать гибели – либо от голода, либо от войны! Не думайте, что мной движет личный интерес в тех увещеваниях, которые я обращаю к вам сегодня. Я знаю, что все, что мне дорого в мире, заперто здесь вместе с вами – моя мать, моя жена и все мои родные. Но я готов принести их в жертву ради спасения отечества. Счастлив был бы, если бы их смертью и моей собственной я мог купить ваше раскаяние!»

Эти столь трогательные слова, эти столь горькие упреки не произвели никакого впечатления на мятежников, но подействовали на народ и побудили многих покинуть город. Они продавали свое имущество за бесценок и, проглатывая золото, полученное от этих сделок, бежали в лагерь Тита, который позволял им уйти и поселиться спокойно в любом месте страны по их выбору. В этом решении они находили всевозможные выгоды: они избавлялись одновременно и от гнета своих жестоких тиранов, и от ужасов голода.

Ибо голод в Иерусалиме достиг крайней степени. Ни пшеницы, ни хлеба там уже не было видно; а то немногое, что оставалось спрятанным в потаенных уголках, продавалось на вес золота. Это бедствие, само по себе столь ужасное, усугублялось еще яростью мятежников, которые, живя сами в изобилии, отнимали у народа последние запасы – то ли для создания складов, то ли для сохранения своих собственных припасов. Они врывались в дома силой и проводили там тщательные обыски; и если находили спрятанную еду, то жестоко обращались с хозяевами, обвиняя их во лжи и обмане; если же ничего не находили, то мучили их, чтобы вынудить указать тайники. А признаком, по которому они определяли, у кого есть пропитание, а у кого нет, было выражение лиц и общий вид людей. Всякий, кто сохранял видимость здоровья, становился подозрительным в глазах тиранов и подвергался их преследованиям. Эти ненавистные и невыносимые притеснения заставляли несчастных, у которых еще оставалась какая-то еда, прятаться, чтобы поесть, словно они совершали преступление. Беднейшие часто ели зерна сырыми; другие варили их наспех, в постоянной тревоге, и, без всякой иной подготовки, выхватывали из огня полуиспеченные лепешки и жадно пожирали их. Многие, не имевшие ни пшеницы, ни ячменя, тайком уходили ночью за город, чтобы собрать дикие травы или зелень. Некоторые из них попадали в руки врагов. Другие, сумевшие избежать встречи с римлянами, на обратном пути захватывались своими же воинами, которые отнимали у них жалкие плоды их трудов. Напрасно несчастные умоляли грабителей со слезами, взывая к грозному имени Бога, оставить им хоть часть того, что досталось им ценой таких опасностей; они ничего не получали – и были еще счастливы, если те, кто их обирал, оставляли им жизнь.

Таковы были жестокости, которые мятежники чинили над простым народом. Богатые и знатные, ложно обвиненные либо в сговоре с римлянами с целью сдать город, либо в намерении бежать в их лагерь, предавались смерти или, по крайней мере, наказывались конфискациями и штрафами. И оба тирана, которых жажда власти сделала врагами, находили полное согласие в притеснении граждан. Они пересылали их друг другу и делили между собой их имущество.

Так исполнялось предсказание, данное Иисусом Христом, о бедствии, которое превзойдет все, что было прежде, и все, что будет после [8]. Иосиф [9] буквально употребляет те же выражения, чтобы обобщить все, что он подробно рассказал о бедствиях Иерусалима; и он добавляет, что виновниками этих страданий были самые злые люди из всех, когда-либо появлявшихся среди человечества.

И все же в несчастьях иудеев недоставало бы чего-то, если бы они всегда находили спасение у римлян и если бы милосердие их врагов продолжало служить им утешением в том, что они терпели от своих тиранов. Тит, узнав, что множество людей выходит за стены, чтобы собрать жалкую пищу, расставил засады, чтобы захватить их; и желая сломить непоколебимую гордость осажденных, которые сильно мешали его рабочим, он счел нужным показать пример жестокости на их соотечественниках, попавших в его руки, и приказал распять их на виду у города. Число этих несчастных было огромным: иногда за ночь захватывали до пятисот человек; и вскоре не хватало ни земли для крестов, ни крестов для пленных.

Но мятежники были так далеки от того, чтобы дрогнуть, что даже воспользовались этим ужасным зрелищем, чтобы обманом разжечь в народе ненависть к римлянам. Они убеждали людей, будто те, кого так жестоко пригвождали к крестам, были молящими о пощаде, а не пленными, и, силой приводя на стены родных и друзей этих несчастных жертв, говорили: «Вот как римляне обращаются с теми, кто просит у них милости! Вот чего вам следует ожидать, если вы решите искать у них спасения!» Эта хитрость подействовала на многих и удержала их от бегства. Напротив, для некоторых она стала причиной добровольно сдаться римлянам, предпочитая смерть и мучения медленному угасанию от голода.

Тит, желая отвратить эту ошибку, решил рассеять ее; и, приказав отрубить руки нескольким пленникам, отправил их в город, чтобы они рассказали своим согражданам правду о произошедшем. В то же время он вновь обратился к вождям обеих враждующих группировок, убеждая их не доводить дело до крайности, обещая им сохранение жизни, а также спасение их города и храма. Чтобы подкрепить свои увещевания угрозой, он лично инспектировал осадные работы и подгонял рабочих, чтобы те быстрее завершали их. Однако все эти попытки лишь усилили дерзость обезумевших мятежников, с которыми он пытался договориться. Они осыпали Тита и его отца, императора, оскорблениями, а что касалось их самих, то кричали, что смерть их не страшит.

– Мы уже решили, – говорили они, – предпочесть ее позорному рабству. Пока мы дышим, будем причинять римлянам как можно больше вреда. Что нам родина, если нам суждено погибнуть? Храм Божий – это весь мир. Здание, которое мы защищаем, будет спасено Тем, кому оно принадлежит. Мы надеемся на Его помощь и смеемся над всеми пустыми угрозами. Исход же – в руках Божьих.

Эта ярость была слепа, но она делала из них бойцов, которых было нелегко победить, и Эпифан, сын Антиоха Коммагенского, убедился в этом на собственном опыте. Он прибыл в армию Тита как раз в это время с отрядом отборных и очень подвижных воинов – все рослые, статные, в расцвете сил, вооруженные по-македонски, за что их и прозвали «македонцами». Этот юный князь, чья отвага граничила с безрассудством, выразил удивление, почему римляне, казалось, не решаются подойти к стенам.

– Что ж, – улыбнувшись, сказал Тит, – поле свободно, можешь попробовать.

Тотчас Эпифан со своими македонцами двинулся вперед и дошел до подножия стены. Но евреи встретили его так, что он понял: осторожность римлян была оправдана. Его отряд, упорно державший строй и не желавший отступать, чтобы не нарушить данное слово, был засыпан градом стрел и камней со стороны осажденных. В итоге он вернулся с сильно поредевшим войском, из которого уцелела лишь горстка, да и те в большинстве своем были ранены.

Между тем римские осадные насыпи были завершены на двадцать девятый день месяца Артемисия [10], после семнадцати дней работ. Две из них были возведены против башни Антония, а две другие – против Верхнего города. Однако они не принесли осаждающим никакой пользы, а, напротив, стали поводом для ликования среди евреев.

Иоанн прорыл под теми насыпями, что угрожали ему (а они находились на расстоянии всего двадцати локтей друг от друга), широкую минную галерею, подперев землю деревянными подпорками. Когда работа была закончена, он заполнил галерею большим количеством дерева, обмазанного смолой и битумом, и поджег его. Римляне не ожидали такой опасности и ничего не замечали, пока подпорки не сгорели, и тогда внезапно земля разверзлась, а насыпи с грохотом рухнули в образовавшуюся бездну. Сначала поднялось облако пыли, смешанной с густым дымом, но вскоре огонь прорвался сквозь все преграды, и пламя взметнулось в небо. Римляне, печальные зрители того, как их многодневные труды были уничтожены в одно мгновение, стояли в оцепенении, не в силах противостоять столь внезапной и неожиданной беде.

Две другие насыпи постигла не лучшая участь. Римляне уже установили на них тараны и начали бить по стене, когда Симон совершил ужасающую вылазку. Его войска были превосходны, и он сумел внушить им такое почтение к себе, что, по словам Иосифа, ни один из его подчиненных не усомнился бы даже приказам убить себя. Трое самых храбрых офицеров, ведя за собой столь же бесстрашных солдат, вышли с факелами и зажженными головнями. Их отвагу невозможно было сравнить ни с чем: они шли на врага, словно на встречу с дружеским отрядом. Не проявляя ни страха, ни колебаний, ни остановок, они пробились к осадным машинам и, несмотря на летящие со всех сторон стрелы и окружавшие их мечи, не отступили, пока не подожгли их.

Когда пламя уже начало подниматься, римляне бросились из лагеря спасать свои машины, а новые отряды евреев вышли из города с не меньшим пылом, чтобы помешать им. Завязалась ожесточенная схватка: одни пытались вытащить свои галереи и тараны из огня, другие всеми силами удерживали их. Пока шла эта борьба, огонь распространялся дальше и перекинулся на насыпи, так что римляне, окруженные пламенем и потеряв надежду спасти не только машины, но и свои сооружения, начали отступать к лагерю. Евреи, воодушевленные успехом, преследовали их, и их число все росло, пока они не дошли до римских укреплений и не атаковали стражу у ворот.

В этот момент строгая дисциплина спасла римский лагерь. Стража знала, что за оставление поста им грозит смерть, и потому держалась стойко. Их пример воодушевил многих беглецов. Римляне оправились, перегруппировались, и евреи встретили сопротивление, которое остановило их. Те упорно пытались сломить его, сражаясь как одержимые, или, вернее, как дикие звери, ослепленные яростью, бросающиеся на копья и мечи.

Наконец, Тит, находившийся у башни Антония, получив известие о происходящем, поспешил на помощь своим. Его присутствие и призывы вернули им превосходство, и евреи были вынуждены отступить в город, но с тем преимуществом, что разрушили вражеские сооружения и батареи и полностью сорвали их планы.

Тит, сильно озадаченный, собрал совет, чтобы решить, какие меры следует принять для продолжения осады, и мнения разделились. Наиболее отчаянные предлагали без всякой подготовки начать общий штурм.

– До сих пор, – говорили они, – наша армия сражалась лишь отдельными отрядами. Когда евреи увидят все наши силы, собранные вместе, они не выдержат даже первого натиска и падут под градом наших стрел.

Другие, более осторожные и осмотрительные, возражали против столь рискованного плана, который явно не мог увенчаться успехом. Но, соглашаясь в том, что этот вариант следует отвергнуть, они расходились в том, какой путь выбрать. Одни предлагали возвести новые насыпи, другие склонялись к тому, чтобы превратить осаду в блокаду и брать город измором, избегая сражений.

– Отчаяние непобедимо, – говорили они, – и безумием было бы сражаться с безумцами, для которых смерть от меча – желанный удел, избавляющий их от более мучительной гибели.

Тит не одобрил ни одного из этих мнений. Первое могло понравиться только горячим головам. Строительство новых террас сталкивалось с большими трудностями, поскольку в стране не хватало дерева. Довольствоваться блокадой города – это решение затягивало дело надолго. А молодой принц, если верить Тациту [11], страстно желал оказаться в Риме, где его ждали величие, богатство и удовольствия; и всё, что отдаляло это наслаждение, вызывало в нём отвращение. Предположим, что Тит имел в виду этот мотив, но он его не высказал; вместо этого он заявил:

– Бесславно оставаться в бездействии с такой прекрасной армией. Кроме того, длительность осады уменьшит славу нашей победы, которая зависит от скорости. Следует, с одной стороны, воспользоваться голодом, мучающим осаждённых, окружив город так плотно, чтобы ничто не могло проникнуть внутрь или выйти наружу, а с другой – не прекращать атаки, чтобы сила оружия и неодолимая необходимость голода вместе принудили иудеев к быстрой капитуляции. Мой план – обнести весь город стеной, чтобы лишить осаждённых всякой надежды на бегство; это предприятие может казаться трудным и тяжёлым, но оно должно пугать лишь тех, кто не знает, что великие успехи достигаются великими трудами.

Все согласились с этим мнением, и армия, получившая разные участки работы, принялась за дело с невероятным рвением и соперничеством. Трудно представить, как за три дня была возведена стена длиной в тридцать девять стадиев (или пять тысяч шагов) по периметру, усиленная снаружи тринадцатью фортами или башнями, чьи ограждения вместе составляли бы десять стадиев. Стража несла службу у этих стен с безупречной точностью, а Тит лично совершал обход во время первой стражи каждой ночи.

Лишённые выхода осаждённые страдали от усиливающегося голода и ужасных бедствий, что красочно описано Иосифом. Крыши (на Востоке, как известно, плоские), по словам историка, были покрыты умирающими матерями с младенцами у груди, а улицы усыпаны телами стариков. Молодые люди, ещё сохранявшие силы, бродили по площадям, больше похожие на призраков, чем на людей, и часто падали от изнеможения. Среди этих страданий в городе царила гробовая тишина: ни стонов, ни жалоб – голод заглушал всё. Умирающие первыми казались счастливцами тем, кто оставался страдать, видя в смерти утешение. Многие в отчаянии умоляли воинов убить их, но те, кто бесчеловечно издевался над умирающими, отказывали в этой милости. Наглость торжествующих негодяев усугубляла муки гибнущих, и те, умирая, устремляли последние взгляды на храм, взывая к справедливости Бога, которому там поклонялись. Тела оставались непогребёнными, так как родственники были заняты собственными страданиями. Чтобы избавиться от этих ужасных зрелищ, тираны сначала наняли за счёт казны людей для утилизации трупов, но вскоре, сэкономив, стали сбрасывать их в пропасти вокруг города. Тит, осматривая окрестности, увидел груды разлагающихся тел и, потрясённый, воздел руки к небу, призывая Бога в свидетели, что не был виновником этих бед.

Голод начал затрагивать даже мятежников, и их страдания усугублялись видом римлян, которые нарочно выставляли напоказ свои обильные трапезы у стен города. Ярость этих безумцев перед врагом ослабевала, но их злоба к беззащитным согражданам лишь росла.

Симон не пощадил даже того, кому был обязан попаданием в город. Первосвященник Матфий, обвинённый в связях с римлянами, был приговорён им к смерти вместе с тремя сыновьями (четвёртый бежал в лагерь Тита). Старца подвергли жестоким пыткам, чтобы вынудить признание в мнимой измене. Перед казнью Матфий умолял лишь об одном – умереть первым, но тиран велел казнить его последним. Для издевки место казни выбрали так, чтобы жертвы видели римский лагерь – убежище, которое могло их спасти. Тела казнённых выбросили без погребения.

Он поступил с такой же бесчеловечностью и с семнадцатью другими знатнейшими гражданами. Мать Иосифа [12] он довольствовался заключением в тюрьму, вероятно, держа её как заложницу. Опасаясь измены, он запретил всем жителям собираться и даже общаться между собой; и если кого-либо заставали за взаимными жалобами на страдания, которые они терпели, их тут же убивали без дальнейшего разбирательства.

Его опасения не были безосновательны. Один из его же солдат, уставший от его тирании и ещё более потрясённый неминуемой угрозой поражения, попытался передать римлянам башню, которую ему было поручено охранять. Он склонил на свою сторону десять воинов и уже звал римлян с вершины башни. Те, однако, не спешили, подозревая обман, так как уже не раз сталкивались с ложными призывами. Пока они медлили, Симон, извещённый о заговоре, поспешил к башне, захватил капитана и его сообщников, приказал их зарезать и выбросить в рвы на виду у врагов.

В этих обстоятельствах Иосиф, не устававший призывать своих соотечественников к благоразумию, подошёл слишком близко к стене и получил удар камнем по голове, отчего упал без сознания. Мятежники, исполненные ненависти к нему, быстро выбежали, чтобы схватить его и утащить в город, и им почти удалось это сделать. Но Тит послал подмогу, которая вырвала его из их рук. Удар, полученный Иосифом, был настолько силён, что во время схватки вокруг него он не подавал признаков жизни, и весть о его смерти распространилась по Иерусалиму. Это стало новым поводом для отчаяния среди простого народа, у которого не было иного выхода, кроме бегства в римский лагерь, и не было более могущественного и надёжного заступника у римлян, чем Иосиф. Его мать, находившаяся в тюрьме, была потрясена этой ложной вестью, которую поспешили ей передать; и хотя она старалась сохранять твёрдость перед тюремщиками, говоря, что уже три года как потеряла сына и что для неё он умер ещё во время осады Иотапаты, наедине со своими слуИоаннками она горько сетовала на то, что не может совершить последние обряды над тем, от кого сама надеялась их получить. Однако ни её скорбь, ни торжество мятежников не были долгими. Вскоре Иосиф, оправившись от раны, смог показаться перед народом и, угрожая упрямцам скорой расплатой, продолжил призывать людей довериться милосердию римлян. Ему поверили, и дезертирство возобновилось. Но небесный гнев преследовал этот преступный народ повсюду, и перебежчики нашли гибель там, где искали спасения.

Во-первых, сама перемена их положения и переход от ужасного голода к изобилию стали причиной смерти многих. Измученные голодом, они жадно набрасывались на еду и, безрассудно наполняя желудок, давно отвыкший от нормальной работы, погибали от удушья. Но те, кто благодаря осторожности избежал этой опасности, попали в другую, ещё более страшную. Я уже говорил, что большинство евреев, покидавших город, проглатывали своё золото перед уходом, а затем извлекали его естественным путём. Один из них, искавший таким образом своё сокровище, был замечен сирийцем из армии Тита, и вскоре по лагерю разнёсся слух, что евреи прибывают, полные золота. Особенно алчные арабы, воодушевлённые этой надеждой, с варварской жестокостью вспарывали животы перебежчикам в поисках спрятанных в их внутренностях богатств. Даже некоторые римляне, развращённые дурным примером, присоединились к этой жестокости. Число несчастных, ставших её жертвами, было огромным: в одну только ночь насчитали до двух тысяч убитых.

Тит, узнав об этих ужасах, позорящих человечность и римское имя, испытал стыд и гнев. Его первым побуждением было собрать виновных, окружить их кавалерией и перебить стрелами. Но их было так много, что принц счёл необходимым ограничиться запретом на подобные зверства под страхом смерти. Однако жадность, сильнее страха наказания, свела на нет приказ Тита, и солдаты не прекратили своих преступлений, а лишь стали лучше их скрывать. Они выходили навстречу перебежчикам и, прежде чем те могли быть замечены из лагеря, убивали их, чтобы затем вскрыть им животы. «Бог, – говорит Иосиф, – осудил тех, кого милосердие Тита хотело пощадить, и превратил для них в ловушку то, что должно было стать путём к спасению».

Таким образом, народ Иерусалима оказался между двух зол, одинаково жестоких. Выйти из города означало погибнуть, но и оставаться в нём было невозможно. Мера пшеницы продавалась за талант, и голод вынуждал людей рыться в сточных канавах и старом навозе, отправляя в рот то, на что в другое время они не смогли бы взглянуть без отвращения. Такая ужасная пища была столь же губительна, как и голод, и оба убивали бесчисленное множество людей. Некто Манней, назначенный охранять одни из городских ворот, перебежав в римский лагерь, заверил Тита, что с 14-го числа месяца Ксантика [13] (начала осады) до 1-го числа месяца Панима [14] (примерно восемьдесят дней) через ворота, вверенные его надзору, было вынесено сто пятнадцать тысяч восемьсот восемьдесят мёртвых тел. По словам других перебежчиков, знатных среди иудеев, общее число умерших, вынесенных через все ворота, достигло шестисот тысяч. Хотя погребение заключалось лишь в сбрасывании тел в овраги у стен, те, кому было поручено это делать, в конце концов не справлялись. Мёртвые оставались грудами на улицах или же их сваливали в пустые дома, которые затем запирали, чтобы никто не мог войти.

Тираны, виновники народных бедствий, не могли, как я уже отмечал, полностью избежать их последствий. Они не сделали запасов и больше не находили ничего для грабежа среди народа, умиравшего от голода. Золото священных сосудов, которые Иоанн, начальник храма, приказал переплавить, было слабым подспорьем в городе, где не оставалось продовольствия для покупки. Он переключился на мясо жертвенных животных, которое всё ещё приносили в жертву, и присвоил вино и масло, предназначенные для возлияний и жертвоприношений, используя их для себя и своих приспешников. Эти святотатственные грабежи его нисколько не пугали. Он даже шутил, говоря, что для защиты божественного культа можно использовать то, что ему посвящено, и что защитники храма имеют право жить за его счет. Несмотря на крайности своего отчаянного положения, мятежники упорствовали в своём упрямстве и отказывались сдаваться. Лишившись надежды на победу, их воодушевляло отчаяние, вызванное страхом перед наказанием.

Помимо мотивов, уже имевшихся у Тита сокрушить их отчаянную гордыню силой, вид страданий жителей Иерусалима пробуждал в нём сострадание. Он хотел, ускорив взятие города и уничтожив тиранов, спасти хотя бы остатки несчастного народа. Поэтому он решил возвести новые осадные насыпи, хотя для этого приходилось доставлять дерево для строительства из мест, удалённых на девяносто стадий от лагеря, так как вся округа города была опустошена. Он соорудил, как и в первый раз, четыре насыпи, но более крупные, все направленные против башни Антония.

Иудеи уже не обладали прежним мужеством, как в начале осады, и позволили римлянам работать без помех с их стороны. Однако, когда Иоанн увидел завершённые насыпи, осознав величину опасности, он решился поджечь их до установки осадных орудий. Иудеи вышли с зажжёнными факелами, но атака была вялой, в то время как римляне, напротив, оборонялись энергично, заметив ослабление врага. Таким образом, иудеи после нескольких тщетных попыток вернулись в город, упрекая друг друга в трусости.

Тогда римляне разместили тараны на насыпях и, несмотря на камни и стрелы всех видов, которые метали на них осаждённые, начали разрушать стены. Стены были очень прочными, и тараны, казалось, почти не действовали, тупились и ломались. Тогда группа римских солдат, прикрывшись щитами «черепахой», подошла к основанию стены и с помощью ломов смогла выбить четыре камня из фундамента. Наступившая ночь прервала работы.

Хотя стена не поддалась ударам тарана, она была расшатана; четыре выбитых камня из фундамента ослабили её. Наконец, грунт просел в месте, где Иоанн ранее прорыл подкоп для атаки на прежние насыпи, так что ночью огромный участок стены обрушился сам собой, оставив широкий пролом.

Римляне в первый момент решили, что одержали победу. Но, осмотрев брешь, они изумились, обнаружив внутри укреплений новую стену, которую Иоанн предусмотрительно построил заранее, и она остановила их на месте. Здесь Иосиф Флавий не даёт нам высокого представления о мужестве войск Тита. Он отмечает, что атака стала намного проще: обломки первой стены служили как бы ступенями для подъёма к бреши; новая стена была слабее старой, к тому же возведённой наспех и потому менее устойчивой. Однако ни один римский солдат не решился штурмовать её; все боялись опасности, которая действительно была велика для первых атакующих. Не думаю, что такой страх в описанных обстоятельствах остановил бы пыл наших французов. Тщетно Тит самыми настоятельными увещеваниями пытался воодушевить солдат, указывая, что их слава зависит от завершения уже столь близкой победы. Они слушали его холодно и отказались идти вперёд. Лишь один воин, сириец по рождению, героическая душа в тщедушном теле, возвысил голос и, обращаясь к Титу, сказал: «Я предлагаю себя тебе, Цезарь, чтобы первым взойти на брешь. Пусть твоя удача поддержит мою храбрость. Но если судьба обманет мои чаяния, знай, что она не обманет моих ожиданий, ибо я иду на смерть сознательно». Произнеся это, Сабин (так звали этого солдата) двинулся к бреши, прикрыв голову щитом и с обнажённым мечом в руке. Одиннадцать товарищей последовали за ним, вдохновлённые примером его отваги. И двенадцать солдат, без иного вождя, кроме собственной отваги, в полдень бросились на штурм бреши, окружённой врагами и боевыми машинами.

Признаюсь, в столь плохо согласованном предприятии я не узнаю мудрости римской дисциплины. Необходимо заключить, либо историк изобразил события скорее по воображению, чем по точной истине; либо Тит допустил среди солдат вольность, более похожую на порыв варваров, чем на доблесть, управляемую послушанием.

В любом случае, дерзость была вознаграждена успехом, которого заслуживала. Сабин достиг вершины пролома, но, поскользнувшись, упал и, несмотря на отчаянную храбрость, которую сохранял до конца, был пронзён стрелами иудеев. Трое из тех, кто сопровождал его, погибли вместе с ним, а остальные восемь вернулись в лагерь, покрытые ранами. В тексте Иосифа, каким он дошёл до нас, это событие датировано третьим днём месяца Пане́ма. Однако дальнейшее повествование заставляет меня предположить, что здесь ошибка, и вместо «три» следует читать «тринадцать».

Два дня спустя, то есть пятнадцатого числа того же месяца, башня Антония была захвачена во время штурма, который, если верить Иосифу, вновь произошёл по инициативе солдат, без приказа военачальника. В начале четвёртой стражи ночи двадцать солдат из числа охранявших террасы, собравшись для этой вылазки, позвали с собой знаменосца пятого легиона, двух всадников и трубача. Вместе они бесшумно подобрались к пролому, застали стражу спящей, перебили её, овладели стеной и приказали трубачу подать сигнал к атаке. Этот звук разбудил всех иудеев в башне; охваченные ужасом, они решили, что на них обрушились все римские силы, и бежали в храм. В тот же момент Тит, услышав звук трубы, приказал своим войскам взяться за оружие и первым ворвался в крепость Антония.

Упомянутая мной не раз мина так и не была засыпана и оставалась полностью intacta [нетронутой]. Большая часть римлян прошла по ней и достигла входа в храм. Там разгорелся ожесточённый и кровопролитный бой. Отряды Иоанна и Симона, объединившись, сделали последнюю отчаянную попытку предотвратить захват храма, который означал бы их гибель. Сражались врукопашную, и тем, кто оказался в первых рядах, приходилось либо убивать, либо погибать, ибо отступить было невозможно: задние теснили передних, не оставляя ни малейшего промежутка; если кто-то падал, следующий, наступая на его тело, занимал его место. Ярость битвы долго не ослабевала, и сражение длилось десять часов – с девятого часа ночи до седьмого часа дня. Наконец, отчаяние взяло верх над мужеством, подогреваемым лишь жаждой победы. Иудеи спасли храм, а римлянам осталось довольствоваться тем, что они удержали башню Антония.

Пока они в беспорядке отступали, центурион по имени Юлиан, который до этого наблюдал за ходом битвы рядом с Титом, не смог сдержать негодования при виде бегущих римлян и бросился в схватку. Он творил чудеса храбрости и своей невероятной доблестью обратил иудеев в бегство. Однако, согласно обычаю, повсеместно принятому тогда в войсках, его башмаки были подбиты гвоздями, и, ступив на гладкие каменные плиты, он поскользнулся и упал навзничь. Враги мгновенно окружили его, не дали подняться и закололи копьями.

Семнадцатого числа того же месяца прекратилась ежедневная жертва из-за отсутствия агнцев [15]. Известно, что эта жертва состояла из двух агнцев, которых приносили каждый день – одного утром, другого вечером. Подобного несчастья не случалось со времён нового освящения храма Иудой Маккавеем. Народ был в крайнем смятении, и до сих пор иудеи отмечают в этот день пост, отмеченный в их календаре на семнадцатое число десятого месяца.

Тит, страстно желавший спасти храм, воспользовался этим событием, чтобы вновь попытаться смягчить непреклонность осаждённых. Он поручил Иосифу передать Иоанну, что если уж тот так жаждет войны, ему позволено выйти с любым числом своих сторонников, но чтобы он не упорствовал в желании погубить вместе с собой город и храм; чтобы перестал осквернять святое место и навлекать на себя гнев своего Бога. Тит даже предложил предоставить ему жертвенных животных для возобновления жертвоприношения, прерывание которого причиняло всей нации столь горькую скорбь. Иосиф изложил эти предложения Иоанну на местном наречии, чтобы их понял народ. Но тиран, ослеплённый безумной гордыней, ответил лишь оскорблениями и проклятиями, которыми осыпал Иосифа, завершив их заявлением, что не боится захвата города, ибо его Господь – единственный Владыка и Повелитель. Иосиф с негодованием возразил:

– Твоя уверенность, несомненно, имеет основания! Ведь ты так стараешься сохранить город и храм достойными Бога, источника всякой святости. Твоя верность в принесении жертв, которых Он требует, без сомнения, снискала Его милость! О, преступнейший из людей! Напрасно ты винишь римлян, которые, будучи благочестивее тебя, проявляют ревность к нашим законам и священным обрядам. Какая горечь и слёзы – столь печальное сравнение! Чужеземцы и враги выказывают почтение к нашему храму, а ты, рождённый иудеем и воспитанный в уважении к нашим законам, стал его разрушителем!

Иосиф добавил, что у Иоанна ещё есть время раскаяться, и что он уполномочен обещать ему от имени римлян прощение и неприкосновенность. Но ни упрёки, ни обещания не произвели никакого впечатления на Иоанна. Он прервал Иосифа, осыпая его оскорблениями как предателя родины и жалкого раба римлян.

Ах! – вскричал Иосиф, – я вижу, что иду против Божьего приказа, желая спасти тех, кого он осудил. Этот жалкий храм должен быть очищен огнем. Это Бог, сам Бог посылает римлян поджечь его и уничтожает город, запятнанный такими ужасами». Иосиф не мог больше ничего сказать; слезы и рыдания оборвали его, и он удалился в таком состоянии, что римляне стали его жалеть.

Его посольство, однако, не было полностью бесплодным. Несколько знатных лиц бежали из Иерусалима и бросились в объятия Тита, который принял их со всяческой добротой и, опасаясь, что они будут чувствовать себя неловко среди армии чужеземцев, даже разрешил им удалиться в Гофну, небольшой городок поблизости, чтобы жить там в полной свободе и с уверенностью в возвращении своего имущества после окончания войны.

Мятежники, не видя их, воспользовались этим предлогом, чтобы распустить в городе слух, будто Тит приказал их убить. Но князь, узнав об этой клевете, вновь вызвал их в свой лагерь; и эти знаменитые перебежчики, среди которых двое были первосвященниками, предстали перед осаждёнными, умоляя их со слезами не принуждать римлян, желавших пощадить Храм, разрушить его против своей воли.

Они не добились большего успеха, чем Иосиф. Тиранны и их приспешники ожесточались от попыток тронуть их и, отвергнув все предложения мира, установили свои орудия у священных ворот; так что, по словам Иосифа, вся ограда Храма, усеянная трупами, напоминала те гробницы, где складывают убитых в битве, а святое место, окружённое осадными машинами, выглядело как поле боя.

Будучи столь же нечестивыми, сколь и неуступчивыми, они оскверняли святилище без всякого раскаяния; и они размещались там вооружённые, покрытые кровью своих братьев, в этом грозном месте, куда даже первосвященник мог входить лишь раз в году. Их нечестие заставляло содрогаться даже римлян, среди которых, по свидетельству Иосифа, не было ни одного солдата, не питавшего уважения к Храму и не возмущавшегося его недостойным осквернением.

Тит особенно был проникнут этими чувствами и вновь отправил Иосифа к осаждённым, чтобы укорить их за святотатственную дерзость и призвать положить ей конец. «Вот что, – сказал Иосиф, – Цезарь объявляет вам через мои уста; вот слова, которые он вам адресует. Я призываю в свидетели богов наших предков и Того, Кто некогда благоволил к этому месту (ибо ныне Он отвратил от него Свой взор), я призываю в свидетели моё войско, иудеев, находящихся в моём лагере, и вас самих, что не я принуждаю вас осквернять своими мерзостями Храм, который вы должны почитать. Если вы согласитесь перенести поле битвы, ни один римлянин не приблизится к Храму; и что бы ни случилось, я сохраню его для вас, даже вопреки вашей воле».

Ничто не могло быть более настоятельным, чем эта речь. Но иудеи, вместо того чтобы признать в ней доброту Тита, приписали её страху, что он не добьётся успеха. Они осмеяли его слова, и Титу пришлось прибегнуть к силе оружия.

Решившись штурмовать Храм, он отобрал по тридцать человек из каждой когорты и в этот сводный отряд назначил нескольких трибунов – по одному на тысячу человек. Он сам хотел возглавить этот отряд, но, по настоянию офицеров, умолявших его беречь себя, поручил командование атакой Цериалу, по-видимому, сыну того, кого мы видели во главе легионов на Рейне и успешно сражавшегося против Цивилиса и батавов. Сам же он занял возвышенное место на башне Антония, откуда мог наблюдать за всем происходящим, дабы воодушевлять бойцов взглядом князя, в чьих руках были награды и наказания.

Атака началась около четвёртой стражи ночи. Иудеи были настороже и быстро приготовились к обороне. Пока длилась ночь, битва шла в полном смятении. Солдаты одной стороны не узнавали друг друга и часто принимали своих за врагов. С наступлением дня сражение стало более упорядоченным, но ещё более ожесточённым. Видя и зная, что их видят, атакующие и осаждённые удвоили рвение. Каждый держался на своём месте и старался отвоевать пространство. Если некоторые вынуждены были отступать, не имея возможности отклониться ни вправо, ни влево из-за тесноты, им приходилось с новыми силами бросаться в атаку и в свою очередь теснить врага.

После нескольких таких перемен, не приведших ни к чему решающему, битва продолжалась до пятого часа дня, и стороны разошлись на равных, а иудеи остались хозяевами Храма.

Примечание: Гофна – небольшой город близ Иерусалима, упоминаемый Иосифом Флавием.

Башня Антония – крепость, построенная Иродом Великим в северо-западной части Храмовой горы, использовавшаяся римлянами как наблюдательный пункт.

Четвёртая стража ночи – последняя ночная стража, примерно с 3 до 6 часов утра по римскому времени.

Тит, не добившись успеха при штурме, решил применить осадные машины. Он приказал разрушить часть крепости Антония, чтобы открыть широкий путь, по которому вся его армия могла бы приблизиться к храму, и распорядился возвести четыре новые террасы напротив различных точек северной и западной сторон. Эти работы потребовали огромных усилий, так как древесину приходилось доставлять за сто стадий; иудеи же не оставляли римлян в покое. Хотя они больше не совершали масштабных вылазок, тем не менее устраивали засады и часто наносили удары с тем большей легкостью, что римляне, уверенные в победе, ослабляли бдительность. Всадники особенно пренебрегали своими лошадьми: отправляясь за древесиной или фуражом, они оставляли коней пастись без присмотра, пока сами занимались заготовками. Иудеи бросались на эту добычу, столь ценную для голодающих, и захватили таким образом огромное количество лошадей. Тит, чтобы пресечь беспечность своих воинов, был вынужден прибегнуть к суровым мерам: казнив всадника, вернувшегося без коня, он этим примером сделал остальных более осмотрительными.

Между тем осажденные чувствовали, что опасность становится всё более грозной. Некоторые из них, сговорившись и собрав отряд, вышли со стороны Елеонской горы и попытались перебраться через стену, чтобы бежать в поля. Они выбрали одиннадцатый час [около 5 часов вечера], так как в это время войска ужинали, рассчитывая, что бдительность врагов, занятых трапезой, ослабнет и позволит легко скрыться. Их надежды не оправдались. Римляне заметили их, быстро собрались из ближайших укреплений, перекрыли путь и оттеснили в долину. Иосиф рассказывает здесь примечательный случай, демонстрирующий ловкость и физическую силу римского всадника: преследуя иудея, он схватил его за пяту, поднял в воздух и принес живьем своему командиру. Всадник был награжден, а пленник казнен.

По мере продвижения работ над террасами иудеи приняли отчаянное решение: чтобы отрезать путь от башни Антония к храму, они подожгли галереи, соединявшие их. Таким образом они уничтожили участок длиной в двадцать локтей, первыми подав пример поджога сооружений, связанных со священным местом. Римляне последовали их примеру двумя днями позже, поджегв соседнюю галерею, вероятно, рассчитывая, что огонь распространится и облегчит доступ во внутренний храм. Но иудеи остановили пламя, разрушив крышу галереи на расстоянии пятнадцати локтей, стараясь сохранить участки, полезные для обороны, и радуясь, что сгорела часть, близкая к башне Антония.

Они продолжали сражаться с упорством, часто сочетая храбрость с хитростью. Так, наполнив верх западной галереи (между кровлей и опорными балками) сухим деревом, смолой и битумом, они спровоцировали бой, в котором притворно отступили, изображая замешательство. Слишком поспешное отступление вызвало подозрения у более осторожных римлян, но большинство, увлекшись азартом победы, бросились преследовать бегущих и полезли на галерею по лестницам. Тогда иудеи подожгли горючие материалы, и в мгновение ока римляне оказались окружены пламенем. Почти все они погибли: помощь была невозможна. Тит сожалел о них, хотя они бросились в опасность без его приказа, но мог лишь скорбеть. Пламя бушевало так яростно, что никто не осмеливался приблизиться. Некоторые из этих отчаянных пронзали себя мечами, чтобы умереть быстрее и менее мучительно. Остальные сгорели заживо или были убиты иудеями.

Иосиф сохранил в описании этой катастрофы довольно примечательный эпизод. Солдат по имени Арторий, увидев внизу своего товарища, крикнул: «Назначаю тебя своим наследником, если примешь меня в свои объятия!» Тот, к своему несчастью, согласился. Вес падающего Артория обрушился на землю с такой силой, что товарищ погиб, а сам Арторий остался жив.

Потери, понесённые римлянами в этом случае, послужили для них полезным уроком, предостерегая впредь действовать с большей осторожностью. А иудеи оказались как никогда беззащитными. Они сами сожгли часть западной галереи, а остальное разрушили железом, чтобы лишить поднявшихся туда возможности спастись; на следующий день римляне уничтожили северную галерею вплоть до долины Кедрона.

Голод продолжал свирепствовать в городе, и теперь он вооружал уже не только разбойников против народа, но и граждан друг против друга. Всё, что могло служить пропитанием, становилось причиной вражды между самыми близкими людьми: мужья вырывали еду из рук жён, матери – у детей. Но для полного исполнения пророчества Иисуса Христа не хватало ещё одного события. Идя на смерть, Он предрёк жителям Иерусалима, что настанет время, когда скажут: «Блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие!» Мать, питавшаяся плотью собственного ребёнка, довела до предела и ужас голода, и исполнение пророческой угрозы.

Её звали Мария, она была знатного рода и богата, пришла из-за Иордана, где жила, и, как многие другие, оказалась запертой в Иерусалиме. Сначала мятежники отняли у неё все привезённые деньги. Скрытые драгоценности какое-то время позволяли ей добывать пищу, но часто и её отбирали те же грабители. Наконец, лишённая всего, измученная голодом, проникавшим до костей, и не менее пылая гневом против чудовищного насилия тиранов, она забыла естественные чувства. У неё был грудной младенец; в исступлении она схватила его и, обращаясь к нему, сказала: «Жалкий плод чрева моего! Для чего берегу тебя в эти злосчастные времена войны, голода и тирании? Если тебе суждено погибнуть, не лучше ли послужить поддерИоаннию жизни твоей матери?» Она убила его, разрезала на части, изжарила и съела часть, оставив остальное на другой раз. Запах этой отвратительной пищи выдал её. Солдаты, жадно рыскавшие по городу в поисках добычи, ворвались к ней и с угрозами потребовали сказать, какое мясо она ела. Мария, ожесточённая совершённым злодеянием, смело взглянула на них и показала оставленную часть. «Это мой ребёнок, – сказала она. – Ешьте; я подала вам пример. Неужели вы разборчивее женщины или нежнее матери?» Как ни были огрубели эти негодяи от привычки к величайшим злодеяниям, они остолбенели и в ужасе бежали, рассказывая всем встречным об ужасном происшествии, свидетелями которого стали. Молва об этом разнеслась по лагерю осаждающих, усиливая ненависть к народу, запятнанному преступлением, противным самой природе. Тит был тронут и, воздев руки к небу, призвал Бога в свидетели, что не его виной это случилось, ибо он не переставал предлагать иудеям мир; но вместе с тем поклялся, что погребёт память об этом мерзком деянии под развалинами города, где оно совершилось.

Угроза скоро исполнилась. Тит, овладев большей частью двора язычников, одновременно с двух сторон атаковал внутренние здания, окружавшие алтарь и святилище. Он приказал пустить в ход тараны и начать подкопы, но стены были так крепки, камни так велики и так плотно пригнаны, что ничто не поддавалось. Тогда Тит велел поставить лестницы и идти на приступ; но иудеи защищались так яростно, что одержали верх и даже отняли у римлян несколько знамён. Наконец, несмотря на нежелание губить храм, Тит приказал поджечь ворота внутренней ограды. Огонь вспыхнул violently; и иудеи, по словам Иосифа, пришли в такое смятение, что мужество оставило их, и они остались бездейственными зрителями бедствия, требовавшего от них величайших и решительных усилий, чтобы остановить его. Пламя, загоревшееся в разных местах, бушевало целые сутки; и сам Тит, не желая полного разрушения и желая сохранить хотя бы святилище, приказал части войск тушить огонь и воспользоваться произведённым им опустошением, чтобы проложить легионам широкий и удобный путь.

Пока шли эти работы, после которых последний приступ должен был стать решающим, Тит, столь же старательный в попытках спасти храм, сколь иудеи упорствовали в его разрушении, собрал совет, чтобы обсудить меры касательно этого знаменитого здания – или, вернее, склонить главных военачальников к милосердному решению, к которому он сам уже пришёл. Некоторые предлагали крайние меры, утверждая, что безопасность завоевания требует полного уничтожения храма, который, пока стоит, будет для рассеянных по миру иудеев центром притяжения; другие, более умеренные, соглашались оставить его, если иудеи оставят защиту; но в случае упорного сопротивления советовали предать его огню, считая не храмом, а вражеской крепостью, разрушение которой было бы для римлян актом правосудия, а нечестием – лишь для иудеев. Прежде чем возобладало какое-либо мнение, Тит поспешил заявить, что твёрдо решил не обращать кару, подобающую виновным людям, на невинное и бездушное здание, и никогда не согласится сжечь величественное сооружение, гибель которого станет потерей для римлян, а сохранение – украшением их империи. Столь ясное и твёрдое заявление повлияло на весь совет: одни по убеждению, другие из политики присоединились к его мнению, и было решено пощадить храм. Но в высшем совете [промысла] было постановлено иное, и всё доброе желание Тита не могло спасти то, что Бог осудил на гибель.

Следующий день, 10-е число месяца Лоус [16], день, в который Навуходоносор сжег храм Соломона несколькими столетиями ранее, был также отмечен Божьим повелением для разрушения второго храма. Утром иудеи предприняли вылазку через восточные ворота против римлян, охранявших внешнюю стену храма. Бой был очень ожесточенным, и Тит был вынужден прийти с башни Антония на помощь своему народу: не без труда он оттеснил осажденных, которые яростно сражались, а затем вернулся в башню, решив на следующий день предпринять общий штурм.

Иудеи не стали его дожидаться. Нетерпеливые, не в силах успокоиться, они снова напали на римлян, занятых тушением огня во внешних галереях, которые все еще горели; потерпев неудачу, они бежали и привлекли своих победителей к подножию стены внутренней ограды. В этот момент один из римских солдат, без приказа командира и побуждаемый, как говорит Иосиф, божественным вдохновением, схватил кусок горящего дерева и, будучи поднят одним из своих товарищей, бросил огонь через окно в квартиры, окружавшие святое место с северной стороны. Как только храм, единственный предмет их привязанности и рвения, был разрушен, они перестали бояться погибнуть сами и безжалостно бросились на железо и огонь. Римляне отбивались от них и подпитывали огонь, который разгорался все больше и больше.

Эту новость принесли Титу, который удалился в башню Антония, чтобы отдохнуть от усталости после утреннего боя, и он побежал тушить пожар, а за ним и все войско. Голосом и рукой он пытался остановить пыл солдат; его не слушали, его защита была напрасной. Ненависть, жажда мести, надежда на добычу заглушают во всех сердцах уважение к приказам князя: не только первые виновники пожара, но и легионы, пришедшие с Титом, усиливают огонь и истребляют все, что попадается им навстречу; простой народ гибнет, как и те, у кого в руках оружие; вокруг алтаря скапливаются груды мертвых тел, а сам алтарь заливается человеческой кровью.

Тит, видя, что все его усилия тщетны, захотел осмотреть внутреннее убранство храма, и вошел туда вместе с главными офицерами. Великолепие богатых тканей и золотых изделий, которыми он там любовался, послужило для него новым поводом сохранить хотя бы святое место, до которого еще не добралось пламя: он отдал новые приказы, более строгие и столь же бесполезные, как и первые; войска повиновались только своей жадности, которой льстила надежда на огромную и драгоценную добычу при виде золота, сверкавшего со всех сторон во внешних зданиях, хозяевами которых они уже были. В то же время один из солдат, пробравшись в святилище, поджег ворота; и Тит, убедившись, что тщетно противостоит потоку, остановить который не в его силах, отступил.

Так был сожжен Иерусалимский храм через шестьсот тридцать девять лет после его отстройки и через одиннадцать сто тридцать лет после того, как он был впервые построен Соломоном. Попытки Юлиана Отступника восстановить его триста лет спустя лишь подтвердили реальность бесповоротной анафемы, наложенной Богом на место, которое было дорого ему на протяжении стольких веков. Храм должен был оставаться до пришествия Мессии: со времени проповеди Евангелия в значительной части мира он стал не только бесполезным, но даже опасным.

Странно, что до самого последнего момента этот слепой народ был одурачен лжепророками, обманувшими его. Пока длилась осада, тираны держали на жалованье обольстителей, которые подкрепляли мужество народа надеждой на помощь свыше; и пока горела святыня, шесть тысяч мужчин, женщин и детей последовали внушениям обманщика, который увещевал их взобраться на крышу еще стоявшей галереи, потому что там Бог покажет им знаки спасения. Они взобрались наверх, и когда римляне подожгли галерею, весь отряд погиб, ни один человек не спасся.

Распяв Того, Кто был истиной, они заслужили, чтобы их уши были открыты лживым пророкам. Иисус Христос недвусмысленно предсказал их окончательное несчастье, а Божья благость добавила дополнительные предупреждения незадолго до осады. Я не говорю о вооруженных колесницах и войсках, которые, как казалось людям, сражались в воздухе; это могли быть естественные эффекты явления, которое в то время было неизвестно, но сейчас широко известно как Aurora Borealis. В ночь на Пятидесятницу, когда священники, по обычаю, вошли в святилище, чтобы исполнить свои обязанности, они услышали сначала неясный шум, а затем несколько внятных голосов, бодро произносящих слова: «Уходим отсюда». Несомненно, это были святые ангелы, охранявшие народ, который покидал святилище, ставшее объектом Божьего гнева. Но чтобы мы не обвиняли священников, Иосифа и Тацита в суеверной слабости, перед нами уникальное событие, чудо, продолжавшееся несколько лет, и свидетельство, которое не смогут опровергнуть самые решительные неверующие.

Один селянин по имени Иисус за четыре года до войны, когда в городе царили мир и изобилие, придя в Иерусалим на праздник Кущей, вдруг начал кричать: «Голоса с востока, голоса с запада, голоса с четырех сторон света, голоса против Иерусалима и против храма, голоса против новых мужей и молодых жен, голоса против всего народа! Он повторял эти страшные слова день и ночь без остановки, проходя одну за другой по всем улицам города. Его схватили и подвергли жестокому обращению по приказу некоторых знатных гороИоанн, которые, раздраженные этими зловещими криками, хотели заставить его замолчать. Из его уст не прозвучало ни жалобы на то, что он страдает, ни упрека в адрес тех, кто его избивал, и он защищался только тем, что продолжал угрожать. Его привели к римскому судье, который терзал его плетью до тех пор, пока не обнажились кости. Он не умолял и не проливал слез, но на каждый удар отвечал жалобным тоном: «Горе Иерусалиму! Его никогда не видели говорящим с кем-либо и просящим о необходимом. Кто оскорблял его, кто давал ему пищу, не получал от него иного ответа, кроме заунывной формулы, которую ему приказывали повторять. В праздничные дни он удваивал свои крики; так продолжалось семь лет и пять месяцев, не уставая, и голос его, казалось, не ослабевал. Наконец, когда осада была снята, он обошел стены, все еще произнося свои обычные проклятия: «Горе городу, горе народу, горе храму! Горе мне! И в это же время камень, брошенный из машины осаждающих, убил его на площади. Такой странный факт, не имеющий примера в истории человечества, не нуждается в комментариях. Вы можете ознакомиться с прекрасными и религиозными размышлениями М. Боссюэ в его ««Всеобщей истории»». Позвольте мне продолжить мою историю.

Римляне, поджегшие самое святое и почитаемое место, решили не жалеть ничего из того, что его окружало. Они сожгли остатки галерей, ворот и, прежде всего, сокровищницу, где собрали огромную добычу: они нашли огромное количество денег, мебели, ваз, одним словом, все богатства евреев; ведь каждый поспешил принести туда, как в неприкосновенное хранилище, все, чем он владел, что было ценного. О величине добычи можно судить по падению цены на золото, которое в Сирии подешевело вдвое.

Римляне, хозяева всего храма, принесли туда все свои знамена, которым они принесли жертву на месте с тысячей радостных криков, и провозгласили Тита императором.

Некоторые из иудейских священников, увидев, что началось сожжение святыни, удалились на стену толщиной в восемь локтей и оставались там пять дней, пока, вынужденные голодом, не спустились и не отдали себя на волю. Их привели к Титу, у которого они тщетно просили пощады: он ответил, что время пощады прошло, что предмета, за который он мог бы их простить, больше нет, и что священники должны погибнуть вместе с храмом; поэтому все они были преданы смерти.

После захвата и сожжения храма у тиранов и их сателлитов все еще оставался верхний город в качестве убежища и ресурса, сдав который они могли получить прощение. Тит предложил им это на конференции, которую он готов был провести на мосту, соединявшем храм и Сион; они имели дерзость отказаться от этого предложения, боясь, говорили эти религиозные люди, нарушить клятву, которую они дали, никогда не сдаваться; они просили разрешить им покинуть площадь с женами и детьми и уйти в пустыню. Тит был возмущен и немедленно приказал трубачу предупредить всех осажденных, чтобы они уходили в его лагерь, потому что он больше никому не даст сдачи. В то же время он приказал поджечь ту часть города, которая долгое время была под его контролем и которую он до сих пор щадил; а чтобы уменьшить ту часть, которая еще сопротивлялась, он приказал построить новые террасы.

Эта работа заняла много времени, потому что дрова, как я уже отмечал, нужно было везти за сто вёрст; и в течение всего этого времени голод и варварство факторий, которые росли вместе с общественными бедствиями, мучили жалкие остатки людей, запертых в Сионе. Выдержать такое жестокое состояние было невозможно; и, несмотря на оборону Тита, несмотря на жестокую бдительность тиранов, которые охраняли все выходы, чтобы предотвратить дезертирство, и безжалостно расправлялись с каждым, кто позволял застать себя врасплох, очень многие иудеи бросились в римский лагерь, как в убежище. Доброе сердце Тита не позволило ему привести в исполнение свою угрозу: он только поставил судей, чтобы выделить тех, кто каким-либо преступлением сделал себя недостойным милосердия; остальных либо продавали, либо даже отправляли обратно на свободу.

Наконец, 7 числа месяца Горпия [17], работы были завершены, и бараны начали бить. Фракционеры не устояли перед своей гордостью. Напротив, как только они увидели брешь в стене, они думали только о том, чтобы спасти свою жизнь, спрятавшись в обширных подземных туннелях, где они надеялись оставаться неизвестными до тех пор, пока римляне, удалившись из страны, не дадут им свободу вновь появиться. Поэтому они оставили и стены, и башни Гиппикоса, Фасаила и Мариамны, которые своей прочностью и твердостью противостояли всем усилиям машин и из которых только голод мог выгнать тех, кто заперся в них. Римляне водрузили на стенах свои знамена и, поздравляя себя с более легкой, чем они надеялись, победой, вошли в город, захватили все, что было перед ними, и подожгли здания. Пламя, зажженное в разных местах, соединилось в течение ночи, и 8 числа месяца Горпий увидел, как Иерусалим пал жертвой одного огромного пожара.

Когда Тит вошел туда, он восхитился прочной конструкцией башен, которые тираны покинули по немыслимой слепоте, и сказал своим друзьям: «Это под руководством Бога мы вели войну; это Бог изгнал иудеев из этих крепостей, против которых не могли ничего сделать ни человеческие силы, ни машины». Он был настолько глубоко убежден в этом, что впоследствии, когда народы по обычаю присылали ему короны в честь победы, он неоднократно заявлял, что не считает себя достойным этой чести. Не я, – говорил он, – победил; я лишь приложил руку к божественному возмездию». Он оставил три башни, о которых я упоминал, в то время как остальные укрепления и стены были разрушены: он хотел, чтобы эти башни служили памятником для потомков о необыкновенной защите, которую небо даровало его оружию.

Когда ярость резни улеглась, Тит издал приказ не убивать ни одного из иудеев, сложивших оружие: солдаты без колебаний расправились с теми, кто не мог помочь из-за возраста или физической слабости; большое количество остальных собрали в храме и заперли в помещении, названном Женским двором. Тит назначил одного из своих вольноотпущенников охранять их, а Фронтону, одному из первых офицеров армии, поручил рассмотреть различные дела каждого из узников и решить их судьбу. Всех, кто по свидетельству соотечественников был признан орудием и соучастником преступлений тиранов, предали смерти. Среди молодежи самые высокие и крепко сложенные были оставлены для украшения триумфа своего завоевателя; остальные были разделены на две группы: те, кому было больше семнадцати, были отправлены в Египет в цепях, чтобы работать на самых тяжелых работах, или распределены по окрестным провинциям, чтобы развлекать народ, сражаясь между собой или со зверями; дети до семнадцати лет были проданы.

В этом бедствии для своего народа Иосиф стал источником информации для некоторых евреев. Тит, который высоко ценил его, позволил ему выбрать и взять себе из добычи все, что он сочтет нужным. Прежде всего Иосиф попросил все найденные экземпляры священных книг, чтобы защитить их от осквернения; затем ему показалось, что нет ничего дороже свободных людей: он попросил и получил жизнь и свободу для своего брата и пятидесяти его друзей; он посетил пленников, содержавшихся в Женском дворе, и все те, кого он узнал и кем интересовался, числом сто девяносто, были немедленно освобождены без выкупа. Через некоторое время, возвращаясь из Текуэ, куда Тит послал его посмотреть, подходит ли это место для лагеря, он прошел мимо нескольких распятых евреев, среди которых увидел трех своих знакомых. Со слезами на глазах он побежал к Титу, и по его просьбе принц приказал снять с креста тех, кого защищал Иосиф, и перевязать их раны: двое умерли, а третий спасся и выжил.

Число погибших при осаде Иерусалима от железа, голода и страданий Иосиф оценивает в одиннадцатьсот тысяч человек, большинство из которых были иудеями, но не все – жителями Иерусалима, так как многие пришли из-за пределов города в связи с праздником Пасхи. Если к этому числу добавить сто человек, погибших в боях под Иерусалимом или при захвате различных городов, захваченных римлянами, то общее число погибших с еврейской стороны за весь период войны составит тринадцать сто тридцать семь тысяч четыреста девяносто человек. Что касается пленных, то историк насчитал девяносто семь тысяч за все время войны.

Иудейский народ так и не оправился от столь сильного удара, но не был истреблен: Бог пожелал, чтобы он выстоял, как и предсказывал через Давида, чтобы он послужил уроком для всех народов вселенной, среди которых он распространен, не смешиваясь и не путаясь ни с одним. Ее храм никогда не был восстановлен, но она все еще сохраняет нерушимую привязанность к религии, поклонение которой стало невозможным, и вот уже семнадцать веков сыны Израиля живут, согласно предсказанию Осии [18], без царя, без князя, без жертвы и без алтаря.

Предводители восстания, Иоанн и Симон, недолго оставались во власти победителей. Оба они ушли в подполье. Иоанн, гонимый голодом, вышел первым и, сдавшись римлянам, все же нашел в них достаточно милосердия, чтобы спасти свою жизнь: они довольствовались тем, что приговорили его к вечному заточению – слишком мягкое обращение для злодея, заслужившего быть принесенным в жертву мести как своего народа, гибель которого он вызвал, так и своих врагов, которых он заставил лишить, разрушив Иерусалим и храм, самого сладкого плода их победы.

Симон, проявив еще большее упорство, навлек на себя справедливое наказание за свои преступления. Увидев, что верхний город взят, он взял с собой самых любящих своих спутников и несколько каменщиков с их инструментами и в таком сопровождении, запасшись едой на несколько дней, ушел под землю. Его план состоял в том, чтобы найти выход в сельскую местность, подальше от города и римлян, и таким образом освободиться. Симон и его последователи проникли глубоко в эти темные жилища, но когда им пришлось работать, они обнаружили, что скала оказывает непобедимое сопротивление. Поэтому им пришлось оставить свое убежище, и Симон вышел из-под земли на том месте, где раньше находился храм, предусмотрительно облачившись в льняную тунику, поверх которой надел пурпурный колпак, в тщетной надежде произвести впечатление на тех, кто увидит его появление, напугать их и воспользоваться их замешательством, чтобы спастись самому. Тита уже не было в Иерусалиме, но он оставил там десятый легион с другими отрядами конницы и пехоты для охраны своего завоевания. Воины, стоявшие на страже в том месте, где появился Симон, сначала удивились, но, не покидая своего поста, спросили его, кто он такой. Симон не удовлетворил их в этом вопросе и сказал, что хочет поговорить с командиром. Некоторые из них ушли, чтобы предупредить Терентия Руфа, командовавшего оставшимися в Иерусалиме войсками; когда он пришел, Симон сделал ему свое заявление. Терентий приказал заковать его в железа и написал Титу, который в это время находился в Кесарии Филипповой. Тит справедливо рассудил, что запоздалое и вынужденное подчинение Симона не должно освобождать его от наказания, и хотел, чтобы его тщательно охраняли, чтобы потом с триумфом привести и предать смерти.

Когда Симон сдался, город уже был разрушен; после победы Тит приказал полностью сровнять его с землей, за исключением трех башен, о которых я уже говорил, и западной стены, в которой он собирался разместить войска, которые должны были остаться там: все остальное было разрушено, включая стены, укрепления, храм и все другие здания, так что не осталось ни малейшего следа того, что эта земля когда-либо была населена. Обычай, который римляне практиковали в таких случаях, заставляет нас предположить, что они распахали ее; а древнейшие еврейские писатели, цитируемые Скалигером, подтверждают истинность [19] этого факта.

Победоносная армия заслужила похвалы и награды от своего полководца: Тит повел их обратно в первый лагерь и там, взойдя на устроенную для него трибуну, обратился ко всем собравшимся войскам, восхваляя их храбрость в борьбе с врагами и послушание своим вождям. Он добавил, что если победа над мятежниками и упрямцами была для них славой, то еще большей славой для них было дать империи вождя, который сделал ее счастливой, и увидеть, что их выбор одобрен сенатом и римским народом: в заключение своей речи он объявил о наградах тем, кто отличился каким-либо блестящим поступком. Был составлен точный реестр. Он назвал их всех по именам и раздал им короны, горжеты, пики и знамена; он повысил их в званиях; а чтобы добавить к почетным отличиям еще и полезные, он выделил им обильную долю в добыче, захваченной у врагов. Эта блестящая церемония, столь способствующая поощрению заслуг, завершилась жертвоприношением, во время которого большое количество жертв было принесено в жертву и распределено между солдатами; сам Тит устроил для первых офицеров великолепный обед.

Война была окончена, и оставалось лишь усмирить нескольких мятежников, расположившихся в различных крепостях. Поэтому Тит разделил свою армию. Чтобы завершить то немногое, что оставалось сделать в Иудее, и сохранить там мир, он оставил, как я уже говорил, десятый легион с некоторыми другими войсками. Двенадцатый, который позволил себя победить при Цестии, не был отправлен обратно в Сирию, где он до тех пор располагался; Тит назначил его домом Мелитену, небольшую провинцию между Арменией и Каппадокией, либо потому, что хотел наказать этот легион за старую провинность, как предполагает Иосиф, либо потому, что его намерением было, как мне кажется более вероятным, противостоять [20] расам варваров, населявших страну, в которую он был отправлен. Два других легиона он оставил при себе до отплытия в Италию и, отдав эти приказы, отправился в Кесарию, где вывез добычу и взял пленных, ожидая, когда наступит время отплытия.

Зиму он использовал для посещения городов Иудеи и Сирии и везде устраивал пиры за счет несчастных иудеев, которых он подвергал избиениям или принуждал к сострадательной борьбе друг с другом. Однако он не питал слепой ненависти к народу, и евреи Антиохии нашли в нем защитника от сирийцев, с которыми они жили в этом великом городе. Они пользовались правами граждан в силу привилегий, дарованных им древними царями Сирии, но их положению завидовали, и долгое время между ними и остальными жителями существовала сильная вражда. Последние рассматривали восстание иудеев против римлян и бедствие этого несчастного народа как благоприятный случай удовлетворить свою старую ненависть; когда Тит прибыл в Антиохию, они просили его, во-первых, изгнать иудеев, а во-вторых, по крайней мере, лишить их права мещанства: Тит отклонил их просьбу и сохранил за иудеями все привилегии, которыми они пользовались. Он ненавидел не имя нации, а суровость к тем, кто действительно был виновен.

Посетив Сирию, он дошел до Зеугмы на Евфрате, где принял послов от Вологеса, царя парфян, которые преподнесли ему золотую корону от имени своего господина, чтобы поздравить его с победой над иудеями. Оттуда, пройдя через Антиохию, он вернулся в Иудею и захотел увидеть место, где был Иерусалим. Вид этой голой и пустынной земли по сравнению с великолепием некогда процветавшего города тронул и умилил его; и вместо того чтобы гордиться тем, что он обозначил свое могущество разрушением такого сильного места, он выказал лишь негодование против злодеев, которые своим слепым упрямством заставили его разрушить его. Они пытались отыскать сокровища, которые иудеи спрятали во время осады Иерусалима, и то ли в результате своих поисков, то ли по совету нашли золото, серебро и всевозможные драгоценные вещи, которые использовали в своих интересах.

Тит продолжил свой путь по суше до Александрии, где он должен был высадиться; оттуда он отправил два легиона, которые держал при себе, обратно в провинции, из которых они были взяты, то есть пятый в Мезию, а пятнадцатый в Паннонию. Из числа пленных иудеев он выбрал семьсот самых красивых мужчин и отправил их в триумф вместе с их предводителями Иоанном и Симоном. Все приготовления были сделаны, и он сам отправился в путь ранней весной 71 года; счастливо проделав путь, он вместе со своим отцом одержал победу над иудеями, хотя сенат присудил триумф каждому из них в отдельности. Колесница Тита следовала за колесницей Веспасиана, а Домициан сопровождал их верхом.

Иосиф рассказывает обо всей этой пышности с большим акцентом, в своем слегка раздутом и азиатском стиле. Нам кажется более примечательным то, что туда были доставлены основные остатки храма: золотой стол, на котором приносили хлеб, семистворчатый золотой подсвечник и книга Закона. Они также привезли растение бальзам, которое, как тогда считалось, произрастало только в Иудее, но, согласно наблюдениям [21] более поздних времен, его истинная родина находится в счастливой Аравии. Это драгоценное растение тщательно культивировалось на равнинах Иерихона, и римлянам пришлось защищать его от ярости иудеев, которые в ярости и отчаянии хотели его уничтожить. Среди пленников был только Симон, сын Гиораса, которого предали смерти и задушили в тюрьме перед тем, как триумфаторы поднялись на Капитолий, как это было принято. Иосиф говорит о войсках, которые следовали за триумфаторами и украшали их, но не уточняет их численность и качество. Во времена Древней республики было принято, чтобы победоносные легионы триумфовали вместе со своим генералом: не исключено, что пятый и пятнадцатый легионы прошли через Рим и стали свидетелями триумфа Тита, прежде чем отправиться к местам своего назначения.

Я уже говорил, что оставалось еще несколько взводов упрямых иудеев, которые отказывались покориться; они заперлись в трех крепостях – Иродиуме, Махеронте и Массаде. Луцилию Бассу было приказано разгромить их и использовать для этой цели войска, которые Тит оставил в Иудее. Ему без труда удалось взять Иродиум. Как только он появился перед городом, его жители сдались ему.

Махеронте дал ему больше упражнений. Это была очень высокая скала, окруженная обрывами. Иудейский царь Александр Янней построил там крепость, которая была разрушена во время войны Габиния с Аристобулом; но когда Ирод стал хозяином Иудеи, этот принц, обладавший великими видениями, понял важность положения Махеронта, который мог служить барьером против набегов арабов: он построил город на склоне скалы, а на самой вершине – цитадель, стены которой были обрамлены башнями высотой в сто шестьдесят локтей. В цитадели он построил несколько цистерн и запасся провизией, необходимой для длительной осады. Он также построил там великолепный дворец, сделав его одновременно местом военных действий и царской резиденцией.

Когда Басс предстал перед Махеронтом, там находилась одна из тех банд разбойников, которых Веспасиан очистил от оружия на равнине и которые, не имея больше возможности держаться в сельской местности, заперлись в крепости, которую считали неприступной: Басс принялся доказывать им, что это не так. Убедившись, что с восточной стороны скала более доступна, а долина мельче, он взялся засыпать ее и продвинулся вперед, несмотря на частые и энергичные вылазки осажденных. Однако успех мог бы не заставить себя ждать, если бы одно приключение не смягчило сопротивление иудеев.

Среди них был очень смелый молодой офицер по имени Елеазар, который был душой всех вылазок, всегда первым нападал, всегда последним отступал и прикрывал своей дерзостью остальных. В один из таких случаев, когда все вернулись, Елеазар, полный уверенности, некоторое время оставался за воротами, разговаривая с теми, кто находился на стене снизу, и полностью сосредоточившись на обсуждаемой теме. Римский солдат подметил этот момент и, тихо подойдя, схватил его за середину туловища и в полном вооружении понес в римский лагерь. Басс немедленно приказал раздеть его догола и жестоко избить прутьями на площади. Это зрелище вызвало слезы и стоны осажденных, среди которых Елеазар был почитаем и любим, и у него было много почетных родственников. Басус, желая воспользоваться этим настроением, велел установить крест, чтобы пленника можно было сразу же привязать к нему. Иудеи не могли устоять перед страхом увидеть Елеазара распятым на их глазах: уверенные в себе и все еще тронутые жалобными воплями этого несчастного, умолявшего их избавить его от позорной и жестокой смерти, они послали к Бассу депутация с предложением вернуть ему место, если он передаст им Елеазара и предоставит полную свободу для ухода. Римский полководец принял их предложение, и капитуляция была проведена в духе доброй воли с обеих сторон. Солдаты, занявшие цитадель, не только сдали ее римлянам, но и предупредили их, что из нижнего города бегут люди. По этому совету римляне вошли в город с мечами в руках, и хотя им не удалось предотвратить бегство наиболее энергичных и бдительных, они арестовали и расправились с семнадцатью сотнями беглецов, а детей и женщин взяли в плен. Что касается гарнизона, с которым они имели дело в одиночку, то они отпустили их, вернув им Елеазара в соответствии с соглашением.

Беглецы от Махеронтия отступили в густой лес, где нашли нескольких товарищей по несчастью, которые, сбежав во время осады Иерусалима, пришли туда в поисках безопасности. Басс последовал за ними и, окружив весь лес кольцом конницы, приказал своей пехоте рубить деревья. Несчастные иудеи, видя, что их святилище разрушается, были вынуждены сражаться: самые храбрые были убиты на площади; остальные, пытаясь бежать, встретили римскую конницу, которая не дала покоя никому из них. Бойня была полной, и ни один из трех тысяч человек не спасся.

Это были последователи Иуды Галилеянина, фанатично преданные идее свободы и убежденные в том, что не могут признать никакого господина на земле, не нарушив при этом уважения к Богу, единственному суверенному владыке людей. Они первыми посеяли семена восстания, начиная с перечисления, сделанного Квиринием при Августе, после смерти Архелая, и последними упорствовали в нем, поставив во главе Елеазара, внука автора их секты. В начале войны они захватили замок Масада, когда Флор еще находился в Иудее: оттуда, как из центра, они распространились по окрестностям, занимаясь самым отвратительным разбоем. От них произошли убийцы, совершившие столько убийств и считавшиеся бы самыми злыми из смертных, если бы фанатики не превзошли их. Мы видели, как они привязались к своей крепости, из которой Симон, сын Гиораса, тщетно пытался увести их в Иерусалим; они оставались в ней до 72 года [22], когда Флавий Сильва, преемник Басса, умершего после взятия Махеронта, пришел со всеми римскими войсками, оставшимися в Иудее, и расположился лагерем перед Масадой.

Положение этого места было очень похоже на положение Махеронта: это была очень высокая скала, окруженная со всех сторон глубокими долинами: На вершину можно было попасть только по двум дорогам: одна шла на восток и из-за извилистых очертаний, которые она складывала вокруг себя, называлась Змеиной; она была очень узкой, и тем, кто по ней шел, приходилось очень беречь ноги, потому что справа и слева ее окаймляли страшные обрывы, где, если поскользнуться, можно было неминуемо погибнуть. Другая тропа с западной стороны была более пологой и легкой, но в том месте, где она наиболее сужалась, всю ширину занимала башня, закрывавшая ее, так что добраться до вершины можно было только по желанию тех, кто охранял башню, или пробившись наверх силой. На вершине, образовывавшей ровную площадку в семь вёрст в окружности, стояла крепость, построенная первосвященником Ионатасом, но расширенная и усовершенствованная Иродом. Стена, сложенная из лучшего камня, была высотой двенадцать локтей и шириной восемь локтей, ее окружали тридцать семь башен, каждая высотой в пятьдесят локтей. Дома были построены по всему периметру стены, так что вся территория посередине, которая была отличного качества и плодороднее любой равнины, могла быть возделана и освоена; это был большой ресурс во время осады. Ирод также позаботился о том, чтобы снабдить это место зерном, вином, маслом и овощами всех видов; и, как ни странно, этих запасов хватило почти на сто лет. Елеазар и его последователи пользовались ими, и когда римляне захватили город, то, что осталось, было еще свежим и неизменным. Иосиф приводит в качестве причины этого удивительного эффекта чистоту воздуха, который на такой большой высоте не смешивался ни с сыростью, ни с земными испарениями; но я полагаю, что искусство и определенные меры предосторожности должны были помочь природе. Ирод не забыл и о военном снаряжении: он разместил в Масаде достаточное количество оружия, чтобы вооружить десять тысяч человек, а также большое количество железа, латуни и свинца, чтобы изготовить новое оружие, если таковое понадобится. На таком высоком месте не хватало воды: чтобы избежать этого неудобства, Ирод вырыл большое количество резервуаров для хранения дождевой воды. В этой крепости, подготовленной и оборудованной таким образом, он построил себе большой и красивый дворец, укрепленный как военное место: это было убежище, которое он намеревался обеспечить себе на случай позора, если иудеи восстанут в пользу князей из рода Асмонеев, которых он свергнул, или если ненависть Клеопатры, с которой он давно враждовал, вооружит против него Антония и римлян.

Флавий Силва, предприняв штурм этой крепости [Масады], начал с того, что окружил скалу стеной, снабженной грозными и надежными караульными постами, чтобы осажденным невозможно было бежать. Затем он разбил лагерь как можно ближе к скале; а поскольку провизию и воду приходилось доставлять издалека, эту повинность он возложил на побежденных иудеев. Предстояло найти место, откуда можно было бы обстреливать стену. Захватив без особого труда башню, преграждавшую западный путь, Флавий обнаружил возвышенность из камня, обладавшую шириной и значительным выступом, но все еще на триста локтей ниже стены Масады. Его не испугал огромный объем работ, необходимый для достижения такой высоты. На плато скалы он возвел насыпь высотой в двести локтей, а поверх нее – каменный массив высотой и шириной в пятьдесят локтей. На этом массиве установили деревянную башню, полностью обитую железными пластинами, высотой в шестьдесят локтей, что на десять локтей превышало высоту стены. Оттуда римляне, используя различные метательные орудия, обрушили такой град стрел и камней, что вскоре очистили стену от защитников, так что никто из осажденных не смел показываться. Одновременно таран бил по стене, и, хотя с трудом, ему удалось пробить брешь. Однако Элеазар позаботился о возведении внутри новой стены, которая остановила осаждающих.

Эта стена была построена с умом и хитростью. Ее сложили не из камня, который, сопротивляясь ударам тарана, позволял бы машине наносить полномасштабные удары. Иудеи использовали только дерево и землю: так что удар тарана смягчался податливым материалом, и если он расшатывал каркас, то земля, осыпаясь, уплотнялась, делая конструкцию прочнее. Флавий, видя бесполезность тарана, приказал поджечь стену: солдаты забросали ее горящими факелами. Огонь вспыхнул, но северный ветер погнал пламя в сторону римских осадных машин, грозя их уничтожить. Внезапно – что и осаждающие, и осажденные сочли прямым вмешательством Бога – ветер переменился, и стена сгорела дотла. Римляне вернулись в лагерь в радости, решив штурмовать крепость на рассвете. Ночью они бдительно охраняли периметр, чтобы никто не смог бежать.

Элеазар не помышлял ни о бегстве, ни о позволении бежать другим. Уже давно решив умереть, он планировал массовое самоубийство всех, кто находился в Масаде. Собрав храбрейших, он убеждал их: «Пришло время доказать делом нашу клятву – скорее погибнуть, чем признать власть кого-либо, кроме Бога. До сих пор мы отвергали даже безопасное рабство. Каков же позор – принять теперь рабство вместе с пытками от римлян, если мы живыми попадем в их руки? Воспользуемся милостью Бога, давшего нам власть над собственной судьбой. Его гнев против нашего народа явлен в бедствиях последних лет. Мы не вправе роптать, ибо виновны, но Он оставил нам выход – избежать плена. Пусть достойная смерть от рук друзей спасет наших жен от надругательств, а детей – от рабства. Умрем свободными, оказав друг другу эту честь. Но сперва уничтожим всё, что могло бы стать добычей врагов. Оставим только провизию – свидетельство, что нас погубила не нужда, а доблесть».

Речь не сразу возымела эффект. Некоторые, охваченные ужасом смерти и жалостью к детям и женам, колебались. Элеазар, укоряя их в слабости, сумел заразить их своей фанатичной решимостью. Все согласились. Сначала они зарезали жен и детей, считая это последним проявлением любви. Тела сложили во дворце Ирода, туда же свезли все ценности. Затем десять человек, избранных жребием, убили остальных. Добровольцы легли рядом с мертвыми, подставив горло для удара. Последний из десяти поджег дворец и покончил с собой. Всего погибло 960 человек, включая женщин и детей. Лишь две старухи и пятеро детей спаслись, спрятавшись в подземелье во время резни.

На рассвете римляне, готовясь к штурму, были ошеломлены тишиной и дымом. Криком они попытались вызвать противников, но вышли лишь те две женщины. Они рассказали о трагедии. Римляне потушили огонь и, войдя во дворец, увидели груды полуобгоревших тел. Ужас смешивался с восхищением перед мужеством людей, предпочтивших смерть плену. Флавий, оставив гарнизон в крепости, отступил в Кесарию.

Взятие Масады стало последним подвигом римлян в войне против иудеев. Это событие произошло 16 числа месяца Ксантика в 72 году от Рождества Христова, и, таким образом, вся война длилась шесть лет, начавшись 16 числа месяца Артемисия в 66 году. Как мы видели, итогом этой войны стало уничтожение значительной части иудейского народа, а также конфискация их земель. Еще в 71 году Веспасиан приказал продать земли и города в пользу казны. От этого указа он освободил только город Эммаус с прилегающими территориями, где основал колонию из восьмисот ветеранов, названную Никополем, или Городом Победы. Царство Агриппы, которое оставалось верным союзу с римлянами, не подлежало наказанию за мятеж и просуществовало до смерти этого правителя.

Иудеи, рассеянные по всей империи, сохранили право жить спокойно и пользоваться теми же привилегиями, что и прежде. Их не наказывали за преступления соплеменников, за исключением того, что Веспасиан обязал их платить подать в размере двух драхм в Капитолий вместо Иерусалимского храма.

Однако неукротимое упорство некоторых привело к новым бедам. Среди убийц, последователей Иуды Галилеянина, были и такие, кому удалось бежать в Александрию. Там они продолжили сеять смуту, вместо того чтобы радоваться спасению от заслуженной казни. Они призывали местных жителей бороться за свободу, не признавать римлян господами и почитать лишь Бога как единственного владыку. Их дерзость дошла до того, что они убивали тех, кто противился их мятежным идеям, а тех, кто поддавался их влиянию, открыто подстрекали к восстанию.

Старейшины иудейского совета в Александрии, опасаясь, что бесчинства этих фанатиков будут поставлены в вину всей общине, созвали народное собрание. Они убедили народ, что ради общей безопасности необходимо схватить убийц и передать их римским властям. Народ последовал их совету: шестьсот мятежников были схвачены, а те, кто бежал в Верхний Египет, доставлены обратно в Александрию.

Самое удивительное, что никого из этих фанатиков не удалось образумить. Их фанатизм был настолько силён, что даже под пытками они отказывались признавать Цезаря своим господином. Даже дети предпочитали умереть в мучениях, но не отрекались от своих убеждений.

Хотя этот мятеж был подавлен в зародыше, он привлек внимание Веспасиана к расколу в иудейской общине, связанному с храмом Онии [23], построенным в Египте по образцу Иерусалимского. Император, видя неискоренимую склонность иудеев к мятежам, опасался, что храм Онии, ставший для них единственным святилищем, может стать центром новых волнений. Поэтому он приказал Лупу, префекту Египта, разрушить его. Луп ограничился закрытием храма, но его преемник Павлин разграбил его и запретил иудеям приближаться к нему. Так иудейское богослужение было полностью уничтожено, не оставив даже тени, которая могла бы его сохранить. Храм Онии просуществовал 223 года.

Дух мятежа проник и в среду киренских иудеев. Некто Ионафан, ткач по профессии и приверженец убийц, бежал в Киренаику и выдавал себя за пророка. Обещая чудеса, он уговорил часть черни последовать за ним в пустыню. Иудейские старейшины, обеспокоенные этим, предупредили Катулла, правителя Ливийской Пентаполя [24]. Тот отправил войска, разогнал сборище и захватил Ионафана живым.

Чтобы избежать казни, Ионафан стал лжесвидетельствовать, обвиняя самых богатых соплеменников в том, что они стояли за его действиями. Катулл с жадностью слушал эти клеветнические измышления, желая приписать себе славу окончательного подавления иудейского восстания. Он раздул дело, изображая его как масштабный заговор, и без доказательств казнил более трех тысяч человек, конфисковав их имущество.

Дело зашло ещё дальше: по наущению Катулла Ионафан и его сообщники стали обвинять знатных иудеев Александрии и Рима, включая Иосифа Флавия, в пособничестве мятежу. Это заставило Веспасиана лично разобраться в ситуации. В отличие от многих правителей, для которых обвинение было равносильно виновности, он тщательно изучил дело. Подлог был раскрыт: Ионафан, доставленный в Рим, был высечен и сожжён заживо. Катулл избежал наказания благодаря мягкости римских законов, но вскоре умер от мучительной болезни, став жертвой божественного возмездия.

Этим событием Иосиф Флавий завершает свою «Иудейскую войну» – ценнейший памятник истории, авторитет которого непререкаем. Он не только был очевидцем описываемых событий, но и публиковал свой труд при жизни других свидетелей, включая Веспасиана, Тита и царя Агриппу, которые могли бы опровергнуть его, если бы он исказил факты.

Впрочем, моя похвала искренности и точности Иосифа относится лишь к ключевым событиям и их основным обстоятельствам. Читая его, нетрудно заметить в нём тщеславие, некоторую доверчивость, лесть сильным мира сего – качества, не способствующие абсолютному доверию к автору. Добавьте к этому напыщенный стиль, изобилующий ненужными украшениями, длиннотами и неуместными философскими рассуждениями. Однако эти недостатки не умаляют ценности его труда.

Он был плодовитым писателем. Помимо «Истории Иудейской войны», которая, несомненно, является его самым важным произведением и которую он написал на своем родном языке и на греческом [25], в то время, как я уже отмечал, когда факты были совсем свежими, мы имеем от него «Древности иудаизма» в двадцати книгах, его жизнь, написанную им самим, две книги против Апиона и небольшое сочинение о семи братьях Маккавеях.

Он написал свои «Древности», чтобы распространить знания об истории своего народа среди тех, кто говорил и слышал греческий язык, восходящий, по словам Моисея, к происхождению мира. Это полезный труд, и он был бы еще более почитаем, если бы автор в некоторых местах не пытался скрыть величественную простоту Писания, а в других, наоборот, принизить чудеса силы и благости Божьей, чтобы сделать их более правдоподобными для своих читателей.

Его жизнь служит заключением к его труду о древностях. Он не жалеет похвал в свой адрес, и мы были бы склонны думать о нем более высоко, если бы он не говорил так много.

Его «Древности» посвящены некоему Эпафродиту, который, возможно, был знаменитым вольноотпущенником Нерона, преданного смерти Домицианом. Сам он уверяет, что завершил этот великий труд в тринадцатый год правления этого императора, который был пятьдесят шестым в его возрасте.

Его книги против Апиона, также посвященные Епафродиту, являются продолжением его труда о древностях и апологией его нации против клеветы, распространяемой некоторыми греческими писателями, главным из которых был Апион Грамматик, и возобновленной некоторыми из тех, кто читал труды Иосифа.

Рассказ о мужественной смерти Маккавеев и их матери попахивает декламацией, а его целью является утверждение максимы, более достойной стоической гордости, чем принципов истинной религии, которая связывает все с Богом. Иосиф предлагает показать, что разум должен и может стать хозяином страстей, и доказывает свой тезис, приводя примеры добродетели, в которых он должен был бы признать силу Бога, приходящего на помощь человеческой немощи.

Что касается Иосифа, то мне нечего добавить к тому, что я уже сказал о нем в основной части моей «Истории». Он принадлежал к священническому роду, первому из двадцати четырех классов, на которые Давид распределил потомков Аарона. По матери он принадлежал к царскому дому Асмонеев. После разорения своей страны он жил в Риме под покровительством императоров Веспасиана, Тита и Домициана, от которых получил множество знаков внимания. У нас нет свидетельств того, что он жил после правления последнего из этих императоров.

Примечания:

[1] Если мы согласимся с месье д'Анвилем в его «Диссертации о размерах древнего Иерусалима», что стадион, используемый здесь Иосифом, на одну пятую короче олимпийского стадиона, то окружность Иерусалима сократится до трех тысяч трехсот шагов.

[2] Господин д'Анвиль в цитированном мною эссе доказывает, что эта башня занимала то же место, где сегодня стоит замок Пизано.

[3] Г-н д'Анвиль считает, что площадь храма гораздо больше. См. его доказательства и доводы.

[4] Эта четверть лиги будет равна всего шестистам шагам, если придерживаться измерения стадиона, указанного в первом примечании.

[5] Кантон Самарии.

[6] В месяце ксантике, который считается соответствующим нашему месяцу апрелю.

[7] В тексте Иосифа говорится, что первая стена была построена седьмого числа месяца Артемисий, что соответствует нашему месяцу май. Однако эта дата не согласуется с некоторыми последующими, как отметил М. де Тиллемон в примечании XXXIII о разорении евреев. Поскольку подобные рассуждения не входят в план его работы, я исключил дату 7 мая, не решившись, однако, принять дату 28 апреля, которую г-н де Тиллемон заменяет предположительно.

[8] MATTHEW, XXIV, 21, и MARC, XIII, 19.

[9] FLAVIUS JOSPHEUS, Jewish War, VI, 11.

[10] Этот месяц соответствует нашему месяцу маю.

[11] Tacitus, Histories, V, 11.

[12] Отец Иосифа назван в тексте. Но поскольку во время осады он больше нигде не упоминается, а мать Иосифа, напротив, упоминается до и после рассматриваемого места, я последовал исправлению М. д'Андилли и М. де Тиллемона.

[13] Апрель.

[14] Июль.

[15] В тексте Иосифа написано: «за недостатком людей», что кажется мне неясным. Я полагаю, что вместо слова άνδρών, мужчины, следует читать άρνών, ягнята.

[16] Этот месяц соответствует нашему августу.

17] Сентябрь.

[18] OSÉE, III, 4.

[19] М. де Тиллемон считает, что римляне распахали только место храма, а не весь город; и он откладывает это событие до времени последнего опустошения иудеев при Адриане. См. его рассуждения, том II «Истории императоров», примечание 5, о восстаниях евреев.

[20] См. записи о правлении Веспасиана, год правления в Риме 824.

[21] Эти наблюдения согласуются с традицией, подтвержденной Иосифом, Древности, VIII, 6, согласно которой бальзам был принесен Соломону царицей Савской.

[22] Год Рима 823.

[23] Об основании этого храма см. Rollin’s Histoire Ancienne, t. IX, p. 36, l. XXI, §3.

[24] Небольшое государство, столицей которого была Кирена.

[25] Флавий Иосиф, Иудейская война, I, 1.