— Я после этого в своём дзюдо разочаровался. Да, и не только в своём. Хотя, преподаю, да, хе-хе… Но, это не дзюдо. Я ведь видел их настоящее дзюдо. У них ведь… Как тебя зовут?

— Михаил.

— Константин Георгиевич Кутьин. У них, Миша, есть своё дзюдо в Кодокане, а есть спортивное. Международное. И это две очень большие разницы.

— Чем же они отличаются? — спросил я, зная ответ.

Да, что там, ответ, я изучал дзюдо именно Кодокана и в Кодокане. Три года прожил в Японии. Правда, уже в весьма зрелом возрасте, но третий Кодокановский дан получил.

— Ха! Миша, — Константин расплылся в улыбке. — Они изучают формальные парные комплексы приёмов, их называют ката, технику реанимации — каппо, я уж не говорю о духовно-нравственных аспектах. Очень многое у них увязывается с концентрацией внимания, сосредоточением, с погружением в особое состояние, называемое «дзэн». И в Кодокане существует собственная система присваивания дзюдоистам степеней кю и дан, независимая от рангов, которые присваивает Международная федерация дзюдо. Некоторые японские дзюдоисты и вовсе не выступают на международных соревнованиях. Все чемпионаты Японии проводятся только по регламенту Кодокана.

Мысленно пожимая плечами и удивляясь экзальтированности попутчика, я делал удивлённое и заинтересованное «лицо», хотя особой разницы между международным дзюдо и японским я не видел. Да, японцы много времени проводят в формальных схватках, нарабатывая контратаки из разных положений и схемы. Да, они сосредоточены и сконцентрированы. Да, они погружаются в психологию и духовную сферу. Да, японцы будут долго удерживать первенство на разного уровня международных чемпионатах. Но я знал, что суть не в особенностях тренировок, а в национальной особенности японцев: психики и иных традиционных видах спорта. Дело было не в дзюдо, а в культуре и готовности кланяться, пряча в руке кинжал.

Потом у меня в голове вдруг всплыла фамилия «Кутьин».

— Кутьин, Кутьин… Что-то до боли знакомое, — думал я, «ковыряя» свой мозг.

— А ваш брат в какой весовой категории борется? — спросил я.

— Я же сказал, до семидесяти четырёх, как и ты. Э-э-э… А почему ты сказал, что он мой брат?

— В смысле? — удивился я. — Вы же сами сказали: «мой ученик, мой брат, тоже в турнире участвует».

— Да? — нахмурился он. — Вроде, не говорил, что брат. Хм. Ну, ладно. Он младше меня на восемь лет. И я его уже шесть лет тренирую. А ты сколько занимаешься?

— Четыре года всего.

— Четыре года и второй спортивный разряд? Нормально. И это ведь реальный второй, а не перевёрнутый первый юношеский[1]! Хорошо! У брата первый. На этом турнире хочет кэмээса получить.

— Как это? — удивился я. — Нам же по шестнадцать и КМСа можно только на чемпионате СССР получить.

Кутьин посмотрел на меня с интересом.

— А ты не в курсе, что ли, что этот турнир приравнен к чемпионату СССР? Ведь со всей страны спортсмены! Со всех пятнадцати республик! Это же турнир СССР.

— Не в курсе, — ошарашено проговорил я.

Мне никто не говорил ни про то, что можно получить кэмээса, ни про то, что это турнир СССР. А может и говорил тренер, да у меня мимо ушей проскочило? Мне, вообще-то борьба была чем-то вроде развлечения. Ха! А может быть я не соответствовал чемпионскому критерию тренера. Да и остальные ребята, тоже какие-то, хе-хе, не чемпионы турнира СССР.

— А ведь действительно. Есть чемпионат СССР, а есть турниры СССР. Например, турнир по обществу ДИНАМО, как у нас сейчас. Ни хрена себе! А кто мне бы сказал об этом, так я бы, извиняюсь, жопу рвал на тренировках. А так… Я и не готовился к этому турниру. А ведь я его тогда чуть было не выиграл. Не первое место, конечно, но второе мог бы взять. Проиграл по очкам какому-то кавказцу. То ли абхазу, то ли осетину, то ли дагестанцу. Он меня всего изодрал, исцарапал своей щетиной. В шестнадцать лет, ага…

А почему мы поехали такие не готовые? Ну, как неготовые? Я постоянно на краевых соревнования вторые места занимаю, а первые, чаще всего, парень из «Буревестника», а в Динамо оказался лучшим среди юношей. Хотя, мы к Динамо относились косвенно. ДЮСШ у нас была, но боролись всегда за Динамо, за пограничников. Как так? До сих пор остаётся для меня эта система загадкой. Оставалась. Может, сейчас разберусь?

— Понятно, — сказал я. — Не знал, что это турнир СССР. И не готовился серьёзно.

— Ну… Ты как на области выступаешь?

— У нас Приморский край. Нормально выступаю. Уже три года второе место держу.

— Второе? — удивился попутчик. — А кто первое?

— Первое двое поделить не могут. Один из Буревестника, другой из какой-то Арсеньевской секции.

— Что такое Арсеньевская секция?

— Городок у нас есть такой Арсеньев. По фамилии путешественника назван. Знаете?

— А! Да-да. Слышал. Дерсу Узала написал. Хорошая книжка. Есть у меня. У тебя какой рост?

— Сто семьдесят восемь. А что?

— Да так. Высоковат ты для борьбы. С таким ростом в тяжи переходить надо, а не в полусреднем весе болтаться.

— Так… Э-э-э… Молодой ишшо, — пошутил я, как Георгий Жженов в «Ошибке резидента».

— Это-то так, но сгибаться низко приходится. Остальные самбисты, в основном, пониже будут. Как ты ещё выживаешь на ковре? Второе место по краю это хорошо для тебя. Щуплый ты. Мускулатуры маловато.

— Ничего себе у него заявочки! — мелькнула мысль. — Может он во мне уверенность ломает. Ну-ну! Хе-хе! Пусть пробует.

— Может край у вас маленький? — продолжал унижать меня попутчик.

— Больше Греции на тридцать тысяч квадратных километров, — сказал я, хмыкнув. — Площадь Бельгии, Голландии, Дании и Швейцарии, вместе взятых, меньше площади Приморского края.

— Да? — очень удивился Кутьин. — А сколько в километрах площадь?

— Сто шестьдесят тысяч.

— Ни хрена себе! Наша всего тысяч тридцать с копейками!

— Ну, вот вам и ответ.

— А по населению? — не отставал Кутьин.

— Миллиона два, наверное, — пожав плечами, ответил я.

— У нас в области миллион, — ответил пытливый собеседник почёсывая подбородок с отрастающей щитиной.

— Что в Москве делали, кроме как книжки покупали? — спросил я, начиная контрнаступление.

— Хм! Мы же организаторы турнира. Вот и ездил за указивками.

— Понятно. А для кэмээса нужно или первое, или второе место взять?

— Да. Или то, или то.

— Тогда мы кэмээса с вашим братом поделим. Мне и второго места достаточно. Нет у меня чемпионского характера. Не рвусь на самый верх. Оттуда обиднее всего падать. А со второго, — фигня вопрос.

— Хм. Неправильная философия, — покрутил собеседник головой. — Не то что не чемпионская, а и не спортивная. Спорт — это не физкультура. Пришёл в спорт — работай на высший результат. Ведь тебе тренер внимание уделяет. Ему, ведь, чемпионы нужны. От этого его звание зависит. Он ведь тоже спортсмен и сам тоже стремиться к вершине. Если бы не он, ты бы и третьего места не заработал. А ты…

Кутьин покрутил головой.

— Хочу, не хочу… Второе, третье…

— Согласен! — неожиданно для себя прежнего, согласился я. — Дурной был. Маленький ещё… Был…

— А теперь о-го-го? — спросил, улыбаясь, Кутьин. — Поумнел?

— Постепенно. Вот вы, очень доходчиво пояснили. Наш тренер, наверное, не совсем спортсмен, да и старый уже. Он ветеран войны. Во фронтовой разведке воевал. Там и научился приёмам. А после войны продолжил служить и стал тренировать пограничников, а потом и нас. Он больше практик, чем спортсмен. Да и уходят от него ребята, как повзрослеют. ДЮСШ, же… А в вас сразу чувствуется спортсмен.

Кутьин пристально глянул на меня, проверяя, не издеваюсь ли я над ним. Но я искренне не издевался.

— Массу тебе накачивать надо.

— Не-е-е… Есть у нас парень… У него мышцы прокачаны будь здоров, так, что даже бороться не может. Не люблю я железки. Не моё это.

Я лукавил. Сейчас я понимал, что значит для спортсмена правильная силовая нагрузка. Разминка, заминка…

— Хм! Так, с дуру можно и, кхм… Того самого сломать. Железки очень нужны, но не в ущерб подвижности. Какие у тебя любимые приёмы, под них и готовь тело. Борец не может быть универсальным. Он не может досконально изучить все приёмы. Жизни не хватит. Посмотри, какие мышцы больше работают на твоей коронке и прокачивай их. Вот какая у тебя «коронка»?

Я прифигел от такой наглости.

— Плечо со стойки люблю, — соврал я.

— Хм. А как ты плечо со стойки делаешь тем, кто меньше тебя ростом?

— Подсаживаюсь низко, — сказал я. — Я низко сажусь. Почти на колени. Все летают, как бабочки.

— Хм. Зачем? Неудобно же.

— Вот и не ожидают от меня малорослики, хе-хе, — рассмеялся я. — Но совсем мелким подсечки удобно лепить. Боковуху. Зацепы. Они, чаще всего, плечо с колен пытаются делать, но когда пару раз коленом в почку получат, отказываются.

Я уверенным тоном «лепил горбатого».

— Кто же вас таким грязным приёмам учит? — нахмурившись, спросил Кутьин.

— Тренер. Говорю же, что он практик. И нас этому учит.

— Это же не спортивно.

— А я ничего неспортивного не делаю. Противники ныряют спиной мне между ног, а я успеваю ноги сомкнуть. Чаще одну. И колено как раз находит правую почку. Я же не специально их коленями бью. Реакция у меня такая. Самое дорогое у мужчины защищаю. Им же пофиг, что они мне яйца всмятку крошат. А то ещё и специально локтем сначала поддых попасть. Не так, что ли? Вот и мне тоже пофиг.

На мои слова о яйцах, хоть я и произнёс их почти шёпотом, на меня обернулась какая-то женщина. Она, видимо, всё время прислушивалась к нашему разговору. Обернулась и улыбнулась. Я сделал вид, что взгляда не заметил.

Кутьин помолчал.

— Мой брат не из таких, — наконец сказал он.

— Посмотрим, — сказал, пожимая плечами я. — Поживём — увидим. Те, кто стремится ввысь, не особо стесняются в выборе средств доставки. Для них важен результат. И часто, для большей гарантии результата, они пользуются чрезмерными средствами.

Кутьин заморгал, пытаясь сообразить, что я сейчас такое сказал?

— Это ты сейчас о чём?

— О боеголовках, — ответил, расплываясь в улыбке, я.

Вдруг снова появились цыгане. Глаза молодой красавицы-цыганки вдруг уставились на меня и быстро-быстро заморгали. Она с трудом протолкнула в себя кусок пирожка, который только что жевала.

— Портмоне когда вернёшь? — спросил я серьёзно, только чтобы что-то сказать. — Обещала.

— Когда? — спросила она.

— Тогда, — сказал я. — Пятьдесят лет тому, м-м-м, вперёд.

Цыганка заморгала ещё быстрее. Словно стреляла в меня из пулемёта. Та-та-та-та-та…

— Ты не шутишь, — сообщила мне девушка.

— Не шучу. Сама виновата. Зачем было меня оттуда сюда дёргать?

Окружающие нас пассажиры стали удивлённо переглядываться, естественно, ничего не понимая.

— В нём деньги были? — спросила цыганка и нахмурилась. — Сколько?

Я подумал и сказал, как было на самом деле.

— На карте тысяч пятьдесят, а налом тыщ пять всего.

— Рублей? — выдохнула женщина, что подслушивала наш с Кутьиным разговор.

— Не тугриков же, — усмехнулся я.

— И чьи же это такие деньжищи были? — спросил, переглянувшись с Кутьиным, сидевший рядом с ним мужичок интеллигентного вида. Я давно подозревал, что они ехали вместе, но были не очень друг к другу расположены.

— В керенках, что ли? — спросил, сидевший рядом со мной мужик в чёрном драповом пальто.

Удивительно, но прозвучавшая сумма оживила всех и окружающие, до этого ведшие себя словно голотурии под водой, вдруг оживились и оказалось, что эти голотурии прикреплены к панцирям крабов. Или на раковины, и з которых неожиданно высунулись раки отшельники. Второе сравнение мне больше понравилось и я улыбнулся.

— Не важно, — сказал я. — Главное — были.

— А карта? Что за карта такая? — спросил Кутьин, понявший, что вдруг оказался не в теме обсуждения.

— Сберовская Виза, — сказал я.

Остапа, как говориться, несло.

— Виза⁈ — удивился сосед Кутьина. — Это же инвалюта. Туристы таким в «Берёзке» отовариваются. Теперь понятно про какое «портмоне» он говорит. Наши люди в булочную с портмоне не ходят. Наши люди с кошельками ходят.

Ему, видимо, очень понравилась его логика и то, что он удачно ввернул шутку про «наших людей в булочной». Поэтому мужичок горделиво вскинул голову и посмотрел сначала на Кутьина, а потом на стоящую в проходе женщину.

— Иностранцы? — спросил кто-то. — Инвалюта? Где иностранцы?

По вагону прошла информация, что цыгане у иностранца портмоне с валютой спёрли.

— Что ты несёшь? — нервно откликнулась цыганка, озираясь. — Какая инвалюта? Не видели мы никакой инвалюты… И не брали у тебя, мальчик, никакого портмоне.

Но я упорно стоял на своём.

— У меня, у мальчика, не брали. Откуда у меня может быть портмоне. У меня и кошелька-то нет. А у старика брали. Ты брала!

Я ткнул в цыганку пальцем. Меня забавляла эта история с цыганами. Не любил я их. Было за что, не любить, кстати… Часто с ними по жизни сталкивался, особенно по милицейской службе, и ни одного положительного эпизода. Ни одного…

А тут, хе-хе, хоть поприкалываться. Получить деньги от неё я и не надеялся. Как та ведьма меня перенесла на пятьдесят лет назад, я не знаю. Да и она, похоже, тоже не знает.

— Ладно, мы ещё встретимся, — зло блеснув глазами, бросила цыганка и ввинтилась в толпу пассажиров.

— Ещё и угрожает! — воскликнула женщина.

— Это не сейчас было, да? — спросил Кутьин. — Раньше, да?

Я вздохнул. Не понравилась мне угроза цыганки.

— Не стоило её злить, — подумал я и тихо произнёс, — Позже.

— Чего? — не понял попутчик.

— Это было позже, — «уточнил» я и, прикрыв глаза, откинулся на сиденье.

Мне отчего-то стало так тревожно, что заломило сердце.

— Ну, зачем мне это? Ну, зачем? — заныл мысленно я. — Не нужна мне вторая такая же, как и первая жизнь. Весьма нелёгкая она у меня получилась. И инженер из меня не получился, и спортсмен, и тренер. Не достиг я никаких вершин, болтаясь по жизни, как… как… Выплыл, конечно, но сколько нервов и сколько здоровья угробил, что снова переживать точно так же не хотелось. И ведь правда, что нет у меня «чемпионского зерна». Поэтому и не достиг ничего. Потому, что не хотел достигать вершин. Всё отсидеться за чужими спинами пытался.

— Второй номер, млять! — подумал я. — Вечный второй номер.

И ведь это, абсолютно точно, от склада характера зависит. Чтобы быть первым, надо хотеть быть лучше всех. Чтобы быть богатым, — нужно хотеть быть богатым. И тогда, если есть этот зуд, или иди воруй, или расти над собой и другими людьми. А я над собой расти хотел, но не для обогащения или лидерства, а для «себя».

— Вот, же ж бл*дство! — глубокомысленно оценил я ситуацию.

Самое забавное, что не будь перестройки, я бы так и проработал плывя по жизни в спокойном русле. Но предстояло время жестоких перемен и от осознания этого, хм, пи*деца, я уже сейчас покрывался липким потом. К перестройке я готов не был. И только по большой случайности, по сути, дурача работодателей, предполагавших по моему поведению, что перед ними настоящий лидер и специалист, с ставящих меня на руководящие должности, я не утонул в бушующем перестроечном море.

Как я правильно сказал, со второго места сползти на третье, не так мучительно больно, а вот с первого и сползти трудно, так как тебя вечно туда кто-нибудь, видящий в тебе перспективы, тащит, и сползать не хочется, ибо — денежно, а спихивают. Да и не было у меня нужной квалификации и глубины знаний. Всё больше на интуиции, на логике, на догадливости и на покерфейсе выживал. Мошенничал, по сути, так как не являлся тем, кого из себя изображал.

Только спорт, а именно самбо и другие единоборства давались мне легко. Хотя и другие виды тоже меня любили. Кроме игровых. Футбол, хоккей, баскетбол, мне не давались. Те виды, где нужно было быстро-быстро перебирать ногами и путать соперников. Не одного, а нескольких. А вот в беге, прыжках туда и сюда, то есть там, где нужно было побеждать себя в первую голову, мне давались. Но единоборства с кем-то меня мотивировали на динамику развития, а там где бороться нужно было только со своим предыдущим результатом, мне становилось скучно.

Ну, действительно… Там спорт походил на «стахановское движение». Больше, чем другие, подними, дальше, чем другие, брось, выше, чем другие, кинь.

Как уже сказал раньше, спорт я воспринимал в первую очередь, как игру, как развлечение, а не как достижение. Почему и скалолазание бросил. Ну, что интересного, раз от раза «бегать» по одному и тому же маршруту, улучшая скорость? Да, скукотища! Поэтому, излазив все горки и показав очень хорошие результаты, я с этим спортом завязал. А ведь «имел перспективы».

Из всех игровых видов мне больше всех нравился волейбол и им я, уже будучи сильно взрослым, увлекался серьёзно, даже выступая с ветеранами на каких-то соревнованиях. Высоко прыгая, я неплохо и технично атаковал и ставил защиту, но над подачей надо было работать, а мячик и чувствовал плохо. Не мой инструмент. Магии живого тела не хватало. Соперника в борьбе или другой схватке, я чувствовал спинным мозгом и кожей, а неживых соперников: мяч, шайбу, — нет. Не чувствовал. А вот силёнок, да-а-а… Не хватало. Тут, Кутьин абсолютно прав. Не похож я на настоящего борца. Борец свой вес должен легко «брать», если он не сопротивляется, а я не брал.

Так размышляя, я просидел с закрытыми глазами и с мыслями о настоящем будущем, я просидел до самого останова в городе-герое Калуга.

— Ладно! Увидимся ещё, — сказал Кутьин, протягивая руку, и, пожавши мою, вышел из вагона.

Я же дождался своих товарищей, вынесших мою сумку и вышел вместе с ними.

— А мы тебя уже потеряли, — сказал Городецкий. — Подумали, что ты за звездой кочевой в закат ушёл.

— Не пробиться было, — сказал я, дёрнув щекой. — И место неожиданно подвернулось.

— Что за цыганка? — спросил тренер. — Знакомая, что ли?

— Откуда? Я цыган дальней дорогой обхожу.

— И правильно делаешь. Но она ведь испугалась тебя. И рубль отдала. Я такогони разу не видел. Чтобы цыганка деньги отдавала.

— Понравился, наверное, — предположил в шутку я.

— Вот это и не есть хорошо. Я в их глаз верю. Глаз-сглаз, да-а-а… Какая-то сила гипноза у них в глазах присутствует. Или не в глазах. Но ссориться с цыганами я бы не решился. Лучше, как ты говоришь, дальней дорогой обходить.

Мы сели на троллейбус и доехали до гостиницы «Калуга», которая шевелилась, как муравейник, впуская и выпуская весёлых молодых ребят, и взрослых с озабоченными лицами. Нас ребят всех поселили в четырёхместном, а тренера с Кауфманом старшим — в двухместном номере.

— Обычный совдеповский номер, — подумал я, оценивая покрашенные до половины и побеленные выше стены и потолок, ситцевые занавески и отсутствие холодильника, и отметил про себя, что подход к качеству жизни надо менять. Тут такое качество считается нормой, а одинаковость и единообразие — стандартом. Все города, кроме исторически древних, были похожи, как близнецы-братья. И гостиница «Калуга», была похожа на нашу гостиницу «Владивосток».

* * *

Наш тренер нам не давал нюансов самбо. Основы и приёмы давал, физику давал, а нбансы — не давал. Наверное, поэтому иногда отдавал нас Динамовскому тренеру Полукарову. Вот тот — да. Хорошо давал самбо. А Городецкий, действительно, не стремился к вершинам тренерского Олимпа, понимая, что заслуженного тренера он не получит. Не было у нас самородков. Сильные и амбициозные ребята были и краевые соревнования мы выигрывали, и даже «зону», но выше. Выше стоял и другие тренера: Полукаров из Динамо и Сарванов из «Буревестника». А там тренировались и дети, и юноши, и юниоры, и взрослые. Тренировались и вырастали до мастеров международного класса. Как, например, динамовец Халиулин, Бузин, Аксёнов, Халанский из «Буревестника».

Мы тренировались и боролись по принципу: «копай глубже, кидай дальше» и постигали принципы борьбы методом проб и ошибок, иногда самостоятельно придумывая контрприёмы. Кстати, об основном принципе самбо «переходе от приёму к приёму» я догадался сам. Это делали, но об этом, как об основном принципе самбо не говорили.

Потом я понял, что способ обучения плаванью «бросить в воду и пусть делает что хочет», меня приучил мыслить и комбинировать. Я стал большим выдумщиком на ковре и стал выигрывать схватки. Правда, боролся я относительно не долго. В той жизни недолго. В карате ушёл. Однако в этой жизни карате меня, как спорт не интересовало. Я продолжал упорно думать до самой ночи и почти до утра, так как уснуть не мог. И я решил отдать всю свою жизнь самбо. Хм! Тренерской работе. А для этого нужно кровь из носу взять призовое место на этом турнире. И не просто призовое, а минимум второе.

* * *

[1] При наличии у спортсмена первого «юношеского» разряда по достижении им девятнадцати лет, этот разряд «превращается» во второй «взрослый».