Кутьин был прав, когда говорил о моём не борцовском росте. Чем выше рост, чем выше находится центр тяжести от точки опоры, то есть — ног, тем меньше устойчиво человеческое тело. Но я был гибкий, как берёза, чему способствовала не перекачанная мускулатура и крепкие связки, и поэтому не напряжён в торсе, а это означало, что вывести меня из равновесия было труднее, чем малорослого крепыша. И моторная реакция у меня была высокая и в детстве, и потом. Тело само реагировало на внешние раздражители. Как у кошки.

В последствии это не раз спасало мою жизнь, когда я успевал уклониться, или отпрыгнуть от опасности. Например, совсем недавно, я так «ушёл» от движущегося на меня автомобиля на пешеходном переходе, когда я шагнул, резко и мгновенно остановился и отпрыгнул назад более, чем на метр. И это в мои-то годы, хе-хе.

Вообще резко и мгновенно останавливаться это у меня было что-то животное. Говорят, что так останавливаются, замирая козы на горных уступах. Вот и я мог на мгновение замереть в самой интересной позе, если вдруг мне под ноги в торговом центре бросался ребёнок, или кто-то резко шёл назад. Не было случая, чтобы я на кого-то наткнулся. А мой прыжок-кульбит, когда мне на бегу наперерез из-за киоска «Союзпечать» выскочил малыш. Тут я остановиться физически не мог, и тело само решило перепрыгнуть препятствие, нырнув через него ласточкой, а потом сделав кувырок. Это я к автобусу рванул. Лет двадцать пять мне тогда было. И ведь тогда меня ещё никакие «спецназеры» не тренировали.

И в борьбе моё тело реагировало само. Как только я начинал планировать, что буду делать и размышлять, я проигрывал. А вот силы мне не хватало, да-а-а… А тут на первенстве ребята, я помнил, очень крепкие. Я тогда проиграл такому, который трепал меня, как Тузик грелку. Мне удавалось ловить его на контрприёмы. И я тогда чуть было не выиграл, но проиграл с разницей два очка. И это был, кстати, не Кутьин-младший. Кутьин даже из своей группы не вышел. А я тогда чуть было призовое место не взял. Взял только пятое. Тренер упорно спорил с судьями, что-то доказывая на пальцах и, тыча им в нос какие-то бумажки с фамилиями и карандашными пометками, но те в своём решении остались непреклонными. Дальше меня просто не пустили, а пропустили… Кутьина. Городецкий рвал и метал и я теперь понимаю почему. Он реально мог стать тренером призёра уровня СССР.

Утром я проснулся разбитый и с признаками ангины в горле. Там неприятно першило и ощущались болезненные покалывания при глотании.

— Этого не хватало, — подумал я. — В тот раз я был совершенно здоров, потому что не нервничал от слова «совсем». А тут, млять, распереживался, а эмоциональные перенапряжения у меня всегда вызывали «удар по горлу». По носоглотке, если конкретно. Говорят, что у товарища Сталина имелась такая же реакция организма на неожиданный стресс. Вот и у меня… Позавтракав, я отказался от прогулки по Калуге, сославшись на невыспанность и, дождавшись, когда мои товарищи сядут в троллейбус, метнулся к ближайшей аптеке.

— Мне анальгин, йод, соду, парацетамол, что-нибудь антигистаминное… Фенилэфрин есть?

— Есть, — сказала аптекарша нахмурившись. — У тебя, что, простуда?

— Горло болит, — сказал я.

— Так к врачу иди. Участковому.

— М-м-м… Приезжий я. Из Владивостока. На соревнования приехали по самбо. А тут, вдруг сегодня горло заболело.

— И ты сам себе вот так легко лекарства назначаешь? — с осуждением произнесла аптекарь. — Да ещё такие названия знаешь. У тебя, что мама врач?

— Педиатр, — кивнул головой я. — Я с детства эти названия слышу.

— Так что же она тебя не собрала в дорогу?

— Собрала, — продолжил врать я и пожал плечами. — Сумку на вокзале в Москве украли. С рубашками, трусами и лекарствами. Хорошо хоть деньги и документы при себе были.

— Украли! — всплеснув руками, воскликнула аптекарша. — В Москве⁈ На вокзале⁈ На Киевском, наверное? Там полно жуликов и цыган. Это точно цыгане! И к бабке не ходи! Они постоянно в электричках к людям пристают.

— И у нас тоже ехали.

— Так они в каждой электричке едут. А электричек у нас ого-го сколько. Но цыган ещё больше.

Она покачала головой, сочувственно глядя на меня. А потом лицо её ожило.

— А знаешь что, — начала она. — Я тебе новый препарат дам. Терафлю называется. Там и парацетомол и этот… фенилэфрин есть и ещё один препарат… Э-э-э… фенирамин, да. Американский. Но он плохо влияет на психомоторные реакции. Ты ведь бороться приехал? У меня внук самбой занимается. Я знаю…

— Да ладно. День ещё есть может всё и пройдет. Все лекарства на что-нибудь действуют, а болезнь ещё больше.

— Правильно говоришь. Так нести тебе «Терафлю».

— Несите, — сказал я, махнув рукой.

— Надо же, не знал, что терафлю уже в конце семидесятых было, — подумал я. — Хотя, да, если оно под прилавками лежало, как бы я его увидел?

Однако, парацетамол, анальгин и фенилэфрин я всё-таки взял. Что там парацетамола в терафлю? Совсем чуть-чуть. А вдруг температура? А фенилэфрин снимает болевые ощущения в горле и уменьшает отёк и воспаление слизистой, в том числе и носа, плюс отривин. Ну, и йод с содой для полоскания горла и носа взял. Зашёл в гастроном и купил соль. Вышел и увидел цыганок.

— Да, что же это такое, — подумал я и, напялив шапку-ушанку на глаза, двинулся к гостинице. Женщины в пёстрых одеждах, о чём-то бойко переговариваясь, направлялись туда же. Я шёл следом и решил догнать их. Они, похоже, ни к кому приставать не собирались.

— Точно говорю, что он что-то знает про нашу Зару.

— Колдун он! — сказала другая.

— Да, ладно тебе, Роза, нагнетать. Чего вдруг мальчишка колдуном стал?

— Ты его глаз не видела, а я видела. Стальные глаза! Разрезающие.

— Да-а-а… Глаза у него опасные, — сказала ещё одна.

— Хватит вам! Замолчите уже! — выкрикнула, идущая в центре «стаи» волчица и я узнал её голос.

— Ты смотри ка! Она у них командир! — подумал я. — Зара-зара-зара… Заря? Солнце?

И я вдруг вспомнил, что означает это имя. Интересовался какое-то время этимологией имен. У цыган много имён, заимствованных от наших древнеславянских предков: Богдана, Вера, Злата, Светлана, Зара… А что такое Зара, я знал.

— Жрица огня⁈ О, как! — воскликнул я мысленно. — Таким именем абы кого не называют. Только тех, кто на это место предназначен. По роду и праву наследования.

— То-то она такая самоуверенная, как царица, — понял я. — Ха! Да, она, получается, и есть их царица. Наверняка — дочка какого-нибудь цыганского баро. Не барона, нет. Цыганских баронов не существует. «Баро» переводится, как «главный».

Цыгане замолчали. Мы уже подходили к гостинице, как они всё-таки обратили на меня внимание и насторожились. Однако, я прятался в шарфе, оберегая гордо от морозного воздуха средней полосы России, шапка скрывала верхнюю часть лица вместе с глазами.

— Парень, — окликнула одна цыганка, — ты тоже в гостиницу?

Зара посмотрела на меня, подозрительно вглядываясь в тулуп и пытаясь разглядеть лицо. Я показал на горло и провёл впереди себя ладонью, демонстрируя жест отрицания.

— Говорить не можешь? — спросила цыганка.

Я кивнул. Они остановились. Зара продолжала пристально разглядывать меня. Я прошёл мимо.

— Это он, — сказала Зара и я вздрогнул так, что по мне пробежала конвульсивная волна а по спине не побежали, а медленно поползли мурашки, ага, строевым шагом замаршировали.

— Это ты! — услышал я за спиной её слова, прозвучавшие, как обвинение.

Остановившись и распрямив спину, непроизвольно согнувшуюся, когда я крался, стараясь стать незаметным, я сдвинул шапку на затылок и сдёрнув с лица шарф и с вызовом сказал:

— Ну, я, и что?

Цыганки, почти все, стояли раскрыв рты. Только Зара и ещё одна стояли сжав губы и сверля меня карими, почти чёрными газами.

— Ты следил за нами? — спросила Зара.

— Нужны вы мне, — скривил я кубы. — В аптеку ходил. Горло заболело.

Я показал на пакет коричневой упаковочной бумаги, обвязанный бечёвкой и бумажную килограммовую пачку соли.

— Лечиться буду. Завтра бороться, а я не в кондиции.

Моя откровенность ошарашила цыган. У них, я знал, было не принято демонстрировать, кому бы то ни было, свою слабость или немощь. Это означало, давать врагу направление главного удара.

Девушка посмотрела на меня с любопытством.

— Ты меня совсем не боишься? — спросила она.

Я сделал удивлённое лицо и спросил:

— А должен?

Она помолчала, потом шагнула ко мне и, сделав два шага, подошла почти вплотную.

— Ты пристал ко мне со странными словами, будто мы с тобой когда-то встречались, и я у тебя взяла деньги. Зачем?

— Ты, действительно, не помнишь меня? — спросил я.

— А должна? — она повторила мой вопрос и улыбнулась, пытаясь меня утопить в своей красоте.

Но я уже был готов к этому и сконцентрирован на защите.

— По-моему, должна. Ты сама мне говорила это, когда я был на пятьдесят лет старше. В две тысячи двадцать восьмом году. По твоей воле я вернулся на пятьдесят лет назад в своё детство. Там мне было почти шестьдесят семь. А потом, раз, и снова шестнадцать.

Тут и у девушки нижняя челюсть отвисла.

— Ну, не помнишь, так не помнишь, — сказал я. — Претензий не имею. А по поводу денег, что были в том портмоне…

Я посмотрел на неё с прищуром.

— Забудь. Где ты, а г де те деньги?

— Но ведь это огромные деньги! — воскликнула цыганка.

Почему-то мне не хотелось разубеждать её ни в чём. Улыбнувшись, я сказал:

— Всё! Мне пора идти лечиться! Претензий к вам не имею! Забудь!

Сказал, повернулся к Заре спиной и пошагал в сторону гостиницы. Через два шага я услышал:

— Ты не заболеешь! Я не хочу!

Я только пожал плечами, но не обернулся.

* * *

Сделав себе полоскание и попросив у коридорной тёпленькой водички, разбавил порошок, размешал и выпил. Аскорбиновой кислоты в «терафлю» не было, и он показался мне на вкус мерзким. Снова вернувшись к коридорной, узнал у неё, что местный ресторан принимает талоны на питание, выданные спорткомитетом СССР, а нам их как раз по прибытию выдали. Поэтому я спустился на первый этаж и пройдя в ресторан, попросил у грустного официанта двойную порцию пельменей, фаршированные творогом блины и два компота.

Отдал три талона по пятьдесят копеек. То на то по прейскуранту и выходило. Но талонов мне выдал тренер аж на десять рублей. Не оголодаю. Завтра после взвешивания пойдём в пельменную. Я знаю, где она. И надо будет раньше взвеситься и быстренько поесть. Мне вес держать не надо, ещё три килограмма в запасе, поэтому сегодня можно покушать плотненько, а вот завтра перед схватками, лучше от обильного обжиралова воздержаться. А тот раз мне каши не хватило, пришлось слипшимися пельменями брюхо набивать и они мне немного подкузмили. Почему-то после пельменей меня слабит. Не сильно, но состояние возникает, кхм, настороженное. Проверю сегодня, кстати. Или может у меня от тех пельменей напрягло? Может в той пельменной «бактериологическое» оружие для всех, кроме местных приготовили? Хе-хе-хе! А почему и нет?

Вернувшись в номер, застал там ребят.

— Ты где был? — спросил Хамзин. — А! Не говори! Обедал! Вкусно пахнет! Пельменями! М-м-м-м…

Он трагичным голосом замычал. Хотел бороться за «шестьдесят восемь», и вес держал с трудом.

— А мы из-за него даже мимо столовой прошли, — сказал Сашка Кауфман.

— Зато беляши трескали! — буркнул Хамзин. — Я чуть слюной не захлебнулся.

— Со мной борись, — сказал я. — Всё равно сразу в пару не поставят.

— Не-е-е… Григорич сказал — Выгонит, если не удержу.

— Да, ладно! — махнул я рукой. — Или ты его не знаешь?

— Хорошо тебе, — сказал Хамзин. — Три килограмма лишних можно наесть.

— Пошли в ресторан, — заглянув в номер сказал Кауфман старший. — Григорич уже пошёл столик занимать.

— А что там занимать? Пустой ресторан! — вставил свою реплику я.

— О, Шелест! Уже пообедал.

— Да, уже как бы и не ужин, — сказал я. — Спать лягу, не будите. Что-то горло прихватило от здешних морозов. Парацетамол выпью.

Я достал коробочку с, купленными в аптеке «вкладышами противошумными», под названием «беруши». На коробочке из серого картона с одной стороны было напечатано: ТУ-6–16–1852–74, 30 штук цена тридцать две копейки. С другой: Инструкция по использованию… Отделить от стопки два вкладыша. Сложить каждый по диагонали три раза или свернуть конусом. Плотно вложить в уши.

Они ушли, а я, следуя инструкции, вынул два квадратных листика чего-то похожего на прессованную вату, сложил листики по диагонали и ещё два раза, вложил в уши и утрамбовал.

— Нормально! — подумал я. — Лучше, чем разжёванная туалетная или простая бумага, которой я пользовался в экстренных случаях, когда нужно выспаться в сложной обстановке. Подумал, лег спать и уснул, проспав беспробудно до самого утра.