Немолодая, но всё ещё красивая, цыганка посмотрела мне в глаза, улыбнулась, блеснув золотыми зубами и этот мир для меня исчез. Очнулся я в вагоне электрички и передо мной была она же, но на пятьдесят лет моложе. Правда, вагон этот, как я хорошо помнил, вёз нас из Москвы в Калугу, где должны были проходить соревнования по самбо.

Как я умудрился переместиться на пятьдесят лет назад в своё тело? А как умудрился? Как она тогда сказала, так я и умудрился.

Так и было в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году. Мы с тренером прилетели в Москву, и должны были переехать в Калугу, что мы и делали, сев в электричку. А в дороге к нам прицепились цыгане. Цыганки, да… И одна из них, молодая, лет шестнадцати и очень красивая, мне очень понравилась. Я потом всю жизнь помнил её лицо, её улыбку, её хитрые, зовущие и много чего обещающие глаза.

Она тогда попросила «позолотить ручку». Я посмотрел на её тонкие пальцы, собранную в горсть ладонь и протянул металлический рубль. Её глаза удивлённо расширились, девушка улыбнулась ещё шире и сказала:

— А ты не жадный. Тогда мы с тобой ещё увидимся.

— Когда? — спросил я, тоже широко улыбаясь. Я был тот ещё «ловелас» в шестнадцать лет и с девушками вёл себя непринуждённо совсем их не опасаясь.

— Скоро. И не скоро. Через пол столетия. Здесь же и в это же время.

Я тогда ничего не понял, а мальчишки стали толкать меня в спину, чтобы я очнулся от морока. А я тогда и не был заморочен. Мне казалось, что это я её заморочил, потому, что видел её затуманившиеся глаза. Вот, прямо, как сейчас.

— Привет, — сказал я. — Сколько лет? Сколько зим?

Глаза цыганки прояснились. Она нашла ими меня, а ребята, сидевшие рядом со мной весело «заржали» моей «шутке». Но я не шутил. Почему-то я сразу вспомнил тот семьдесят седьмой год и эту цыганку. И сразу поверил, что её предсказание сбылось. Я и подошёл к той группе цыган, что «паслись» на тридцать шестом причале, сам, потому что мне показалось, что я узнал её. Так и оказалось. И мне сразу вспомнились те события из семьдесят седьмого года и та цыганка. А она вспомнила меня. Хотя она и была уже не той шестнадцатилетней девчонкой, а такой же, как и я по возрасту.

— Ну, что, здравствуй, немолодой, но красивый, — сказала она и почти спросила. — Вижу, помнишь меня?

— Помню, — сказал я. — Но ты сказала, что мы встретимся там, в Москве, а мы тут.

— Ха! Так, позолоти ручку! И не жадничай! Здесь и сейчас деньги тебе уже не понадобятся.

— Почему не понадобятся? — удивился я. — Москва — дорогой город для приезжих.

— Не бойся, я верну тебе их там, — сказала. — Ты хороший мужик, Михаил.

— О! Ты знаешь, как меня зовут? Пробила по базам?

Цыганка удивлённо вскинула брови и посмотрела на меня.

— Какие базы? Не пойму, о чём ты.

Она протянула ко мне свою ладонь, заканчивающуюся тонкими пальцами.

— Золоти-золоти. Раз уж начали, то нужно закончить. Всё верну, не беспокойся и не жалей. Не нужны тебе здесь больше деньги.

Я вынул из левого кармана куртки портмоне, зачем-то глянул в него. Там и денег то было налом тысяч пятнадцать. А на карте лежало «солидно», да. Всё, что нажито непосильными трудами пенсионера, ха-ха-ха.

— Давай-давай, — сказала цыганка и взяла из моих рук и деньги и карту, ловко выдернув её из кармашка, простым наложением на неё пальца. Карта словно сама выскочила и исчезла у цыганки в ладони, будто испарилась.

Я, словно парализованный, стоял и смотрел на происходящее, а потом вдруг оказался в электричке, движущейся в Калугу. В голове мелькнула фраза из мультфильма «Простоквашино»:

— «Я из-за тебя ночей не спала! А ты… ты… на электричке едешь».

Молодая цыганка посмотрела на меня, мы встретились взглядами, и улыбка с её губ сползла. Девушка нахмурилась и вернула мне рубль.

— Что так? — спросил я. — Ты же просила ручку позолотить. Это твои деньги.

Девушка отрицательно и быстро-быстро покрутила, попятилась и исчезла в толпе. Её товарки недоумённо переглянулись, пожали плечами и продолжили тур по вагону.

— А портмоне? — крикнул я, отчего-то лыбясь во все свои молодые и здоровые тридцать два зуба. — Ты обещала здесь вернуть.

— Они у мальчика портмоне украли, — заговорили в толпе.

— Какое портмоне? Что такое это портмоне? — спросил женский голос

— Кошелёк, дура! — ответил мужской.

— Да, ничего она у него не брала, — сказал, стоящий рядом со мной мужик. — Вернула она ему рубль и убежала.

— У тебя, что, портмоне был? — спросил тренер, наклонившись ко мне.

Я покрутил головой.

— А что тогда дуришь? — спросил Городецкий.

— Так. Скучно, — сказал я, пожимая плечами.

— А что это она от тебя, ломанулась? — спросил Сашка Кауфман, сидевший рядом справа.

— Да, кто её знает, — пожав плечами, ответил я.

— Он её зенками переглядел, — сказал Игорь Кауфман, сидевший напротив меня рядом с тренером. — я всё видел, как он в неё глазами стрелял.

— Тише вы! Разгалделись, как вороны! — одёрнул нас тренер.

Я с интересом оглядел электричку. Вернее, — народ, который в неё ехал.

— Да-а-а… Это, точно, семьдесят седьмой год, — подумал я, видя, во что народ был одет.

Во-первых — шапки. В основном — кроличьи «с ушами», поднятыми вверх и привязанными друг к другу шнурками. Бантиком, хе-хе… У меня на коленях лежала такая же шапка, но без переднего пришитого третьего «уха», которое некоторые пацаны отрывали, а некоторые за него засовывали билет. Так я обычно делал.

Сейчас у меня на коленях лежала меховая шапка с небольшим треугольным «козырьком» вместо поднятого наверх и пришитого «уха». Такая шапка считалась моднее, чем обычная. А ещё на мне был надет чёрного цвета овчинный тулуп, сейчас, по причине тепла в вагоне, расстёгнутый и отвёрнутый. Под тулупом на мне был свитер с высоким воротником — «горлом», которое я расправлял, если было холодно, до самых глаз. Что и сделал, кстати, как только мы вышли из самолёта. В Москве в январе было жутко холодно.

Ниже свитера я увидел «простые» шерстяные серые брюки, а под брюками имелось тонкое трико. Его я чувствовал. На ногах я увидел чёрные зимние кожаные ботинки на шнурках, а под ботинками шерстяные и простые носки. В похожий на мой тулуп был одет и ещё один наш парень-спортсмен из Владивостоке. Это сейчас у нас была самая «модная» зимняя верхняя одежда. Лучше моего, был белый тулуп, а лучше белого — чёрный, покрытый блестящим лаком.

Мой тулупчик где-то раздобыл отец. Наверное, выменял на пару бутылок у какого-нибудь сторожа. Чтобы сыну было в чём ходить. А сын и ходил… И в школу, и гулять, и с девушкой в кино. Универсальная одежда.

Я сидел, всё ещё поглядывая вокруг себя с интересом, размышляя, как жить дальше и не выкинет ли меня назад в две тысячи двадцать седьмой год? Вдруг вспомнились слова старой цыганки, о том, что там мне деньги уже будут не нужны. Хм! Это я, что, умер там, что ли? Умер там, и оказался здесь? Обидно, слушай! Так хорошо свою «Делику» к зиме подготовил. На охоту с мужиками нацелился.

— Чёрт! — ругнулся я мысленно. — А здесь мне, что, всё заново проходить? Экзамены сдавать? Сначала за среднюю школу, а потом в институте? Да мне до сих пор если снится сон, как я сдаю экзамен, то просыпаюсь в холодном поту и потом весь день вспоминаю его с дрожью в теле. Недавно приснился сон, как я сдаю в школе устный экзамен по Литературе И лицо русыни нашей, Людмилы Фёдоровны. Лицо! Доброе такое, заботливое. «Иди, говорит, Шелест, отвечать. Хватит уже сидеть!» А я понять никак не могу, какой, нафиг, устный экзамен по Литературе? Письменный же был. И вопросы какие-то странные, «что такое эмфибрахий» и ещё какая-то муть.

Раньше всё институтские экзамены снились. Или снилось, что я думаю, нафиг я учусь, когда я уже закончил ВУЗ и давно работаю по специальности? А тут вдруг школьный… Бр-р-р… Ужас-ужас-ужас! И вот он тебе и не сон! Снова в школу⁈ За что кара, Господи⁈ Я же не помню ничего! Даже за предыдущие классы не помню, а тут десятый с производными и интегралами? А потом в институте⁈ Меня пробила озноб, а по спине потекли холодные ручейки пота.

— Что с тобой? — спросил тренер.

— А что со мной? — спросил я.

— Что-то ты бледный стал, как мел.

— Взбл-л-л-еднулось, — сказал Игорь чуть заикаясь.

— Рот закрой, — сказал тренер, не поворачиваясь к шутнику.

— Душно, наверное, — сказал я.

С сердечком у меня, скорее всего, ещё в детстве были какие-то проблемы, которые проявились гораздо позднее.

— Говорил, снимите шубы.

Пальто тренера висело на специальном одёжном крючке пришпиленному возле окна, и другой наш спортсмен подложил его себе на плечо, улёгся на него щекой и сейчас спал, тихо посапывая. Братья Кауфманы тоже повесили свои пальто на другой крючок с противоположной стороны окна. Наши с Рифатом Хамзиным тулупы на крючки не вместились, вот мы в них и парились. Рифат, правда, скинул его и сидел, как узбек на бараньей подстилке. Его татарское лицо своими чуть выступающими монголоидными скулами как раз соответствовало образу.

Мне на левое плечо положила сиськи какая-то низкорослая дородная тётка, и я два часа терпел это извращение. Тренер всё это время посматривал на мои потуги сделать лицо безразличным с усмешкой, а сейчас сказал, подозвав меня приблизиться:

— Освободи женщине место, заодно разомнёшся. Вижу ведь, как мучаешься. Час всего остался.

Когда я наклонялся вперёд, грудь с моего плеча срывалась вниз, а когда я откидывался назад, баба, откланялась, А потом нагло укладывала свою правую грудь на место. Причём, левая её грудь едва не тыкалась мне в нос.

Сейчас я не стал откидываться назад, а, наоборот, ещё больше подался вперёд и встал, развернувшись налево, и шагнул, отсекая бабу от другого пассажира мужского пола и подталкивая женщину на моё место.

— Садитесь, пожалуйста, вам же тоже до Калуги, я слышал.

Финт у меня получился таким ловким, что баба и сама не заметила, как села на моё место. И она и тренер фыркнули одновременно.

— Ловко ты с женщинами обращаешься, — сказала она. — Подножку и на раскладушку? Так у нас мужики говорят в общежитии.

Кауфманы загыгыкали.

— Подножку и на раскладушку! — проговорил Сашка.

— Гы-гы-гы… Самбист он у нас! — вторил ему Игорь.

— А ты не самбист? — спросил я.

— Цыц, мне! — цыкнул на нас тренер. — Ведите себя прилично!

Отец Кауфманых показал им обоим по кулаку, правому — правый, левому — левый и те заткнулись.

К моему удивлению вагон не настолько был заполнен пассажирами, чтобы на чужие плечи сиськи класть, и я заподозрил бабу в совращении малолетних. Хотя с этого ракурса баба оказалась не такой уж и бабой, особенно, когда распахнула зимнее пальто с меховым, лисьим воротником. И размотала шаль, которая укрывала голову и свисала из-под лисьей шапки.

Она увидела мой заинтересованный взгляд и сказала:

— Холодно в Москве сегодня и ветер вот и замоталась, как баба снежная.

На вид ей было не больше тридцати лет и для меня, вдруг помолодевшего до шестнадцати лет, она показалось цветочным бутоном. В голове вдруг пронеслась шальная скабрезная мысль:

— Да-а-а… Такую бы на раскладушку повалить…

Мысль то пронеслась, а последствия этой мысли отразились у меня в штанах, гульфик которых расположился как раз под её левым плечом. Да и ворочалась девушка так активно, задевая телом и локтем моё причинное место, что оно, это место, не выдержало, восстало и словно ствол пистолета упёрлось ей прямо подмышку.

— Да, ну, — подумал я, резко отстраняясь и краснея.

Стало так стыдно, что я, опасаясь, что сейчас девушка поднимет на меня насмешливый взгляд и что-нибудь скажет, попытался «затеряться» в толпе. С трудом я протискивался между спин. Так-то оказалось не очень тесно, особенно не между сидений, но третий, как говорится, всё равно лишний, и мне пришлось потрудиться и поизворачиваться, вкручиваясь в относительно свободные пространства, возникающие время от времени. Заодно я пробирался к туалету. К нашему с пацанами удивлению в нашем вагоне имелся рабочий туалет. Почти такой же, как в самолёте. Только без вакуумного всасывания. Вот я и сделал вид, что мне нужно срочно туда.

После Алабино электричка шла «со всеми остановками», а это значит, — останавливалась через каждые' максимум' десять минут и основная масса пассажиров постоянно двигалась, перемещаясь ближе к выходу. Вот и я, поймав, как говорится «волну», с ней в тамбур и выкатился, технично уходя от встречного пассажиропотока.

Однако, добравшись до тамбура, я в туалет не пошёл, так как ещё ничего не хотел, на Киевском вокзале оправились, а уселся на вдруг освободившееся прямо передо мной место.

— Вот лафа! — подумал я, обозначая верх удачливости давно забытым мной словом.

Я подумал, что вдали от тренера и моих товарищей и возбудившей во мне мужские качества женщины можно спокойно поразмышлять о случившемся и как мне жить дальше. Слева от меня сидел дремлющий мужичок лет шестидесяти, передо мной — парень лет двадцати, читающий книгу из серии «Библиотека советской фантастики». Это я прочитал на обложке. Надпись шла по самой её кромке и выделялась в чёрной рамке белыми буквами. Название книги я долго не мог прочитать, но всё-таки умудрился.

— «Купол галактики», — наконец-то прочитал я, когда парень менял позу, вероятно, затёкшего от долгого сидения на твёрдом деревянной поврхности.

— Не помню такого названия, — подумал я, хотя перечитал, казалось, всё, что издавалось. Хотя… Книга явно «блистала» новизной. Вероятно, была куплена в Москве. Поэтому, скорее всего, была новой. А новые книжки я читать перестал. Всё моё время занимала любовь к девочке Свете. Э-э-э… В прочем и не девочке уже… В смысле, не девочке, а девушке. Ей шестнадцать и мне шестнадцать. Какие мы девочка и мальчик? Совсем уже и не дети. Да-а-а…

Я вспомнил, как мои мозги в этом возрасте совершили перекос и я совсем перестал учиться, проводя всё время с ней. Перестала учиться и она, да-а-а… Поэтому я и завалил выпускные экзамены по математике и только с помощью маминых знакомств в институте поступил в «Дальрыбвтуз». А так бы хрен мне, а не высшее образование. Но и в институте, столкнувшись с «высшей математикой» и принципиальным преподавателем по кличке «Гебельс», я с большим трудом прошёл три «общеобразовательных» курса. Но «специальность» далась мне легко. Сопромат, детали машин, Машины и аппараты пищевых производств я сдавал уже без напряга. А вот «марксистско-ленинская философия» и «научный коммунизм» кровь мне свернули.

Ещё легко давался «английский язык», который я полюбил в восьмом классе и сдал на отлично. А вот химия, как и в школе, мне не давалась. Короче, институт дался мне нелегко. Наверное, именно поэтому мне и снились про него всякие ужасы на протяжении всей оставшейся жизни.

— Да-а-а… Оставшейся жизни, — подумал я. — А она, похоже уже и закончилась там, хе-хе… Во блин блинский!

Честно! Мысль о том, что мне нужно будет ходить в школу и сдавать выпускные экзамены меня напрягала. Меня даже слегка затошнило. Или это два чебурека, купленные рядом с вокзалом, просились на волю? Не знаю. Но моё лицо, видимо привлекло внимание сидевшего напротив парня, потому что он стал то дело поглядывать на меня. Сначала я поглядывал на его книгу, потом он поглядывал на меня.

— Ещё подумает, что меня замутило от её названия, — мысленно усмехнулся я и спросил, поймав в очередной раз, его взгляд. — Ну, и как книга?

Брови у парня взлетели вверх и он «захлопал» глазами.

— Да, так себе, — сказал он, выдавив на лице непонятно что. — Сборник… Пока рассказы идут, а я рассказы не очень.

— А кто их «очень»? — спросил я. — Обрываются на самом интересном месте.

— Во-во, — кивнул головой парень.

Он, похоже был рад оторваться от сборника.

— Значит — хрень собачья, — подумал я логично.

От хорошей книжки оторвать практически не возможно. Я и на ходу читал Стругацких.

— Кто автор? — спросил я.

Парень, прикрыл книгу, развернув обложку «лицом» к себе, и прочитал:

— Аскольд Якубовский…

Это имя мне ничего не говорило. Значит, его книги прошли мимо меня в той жизни. Может быть и читал, но не запомнил.

Я пожал плечами.

— Я больше зарубежную фантастику люблю, — сказал я.

— Хм, — издал возглас парень. — А кто её не любит? Тебе какой автор больше всего нравится?

Я задумался, непроизвольно скривившись.

— С мимикой у этого меня нужно будет бороться, — подумалось мне.

— Да, много… Шекли, Саймак, Азимов. Раньше Уэлса читал. Хорошо писал. Гарри Гарисон… Брэдбери… Лем… Э-э-э… Катнер… Нортон… Саргасы в космосе — классная вещь. Артур Кларк… Космическую Одиссею читал. Крайтон — Штамм «Андромеда». Э-э-э… Всё, наверное.

— Ничего себе, наверное! — удивился попутчик. — Тебе сколько лет, парень?

— Шестнадцать, — сказал я.

— Мне двадцать пять, и я постоянно мотаюсь в Москву за новинками. Нормальная библиотека дома, но Кларка не читал. А ты, судя по внешнему виду, тоже не москвич.

Парень усмехнулся.

— У тебя мама — библиотекарь?

Я прикинул, что некоторых авторов, и в частности того же Кларка, я, действительно, прочитал гораздо позже.

— Я английский неплохо знаю, — не соврал я. — А сосед — моряк мне книжки привозит. Я из Владивостока.

— Ничего себе! — удивился попутчик. — А здесь что делаешь? Каникулы, вроде, закончились.

— На соревнование по САМБО едем. Командой. Они там сидят. А я в туалет выходил и тётке место своё отдал.

— САМБО! — ещё больше удивился парень. — Мы тоже участвуем. Я тренер местного ДИНАМО. Калужского…

— Понятно, — кивнул я. — Что-то вы молодой для тренера.

— Хм! — парень покраснел. — Не первый, конечно, но мой ученик тоже в турнире участвует. У тебя какой вес?

— Семьдесят один…

— Во! Как раз твой соперник, ха-ха…

Попутчик теперь уже смотрел на меня по-другому. Оценивающе.

— Какой разряд? — спросил он.

— Второй.

— У моего тоже, — облегчённо выдохнув, сказал попутчик. — Как настроение?

— Боевое, — пожал плечами я. — Спать только хочется.

— Да-а-а… Летал я в семьдесят втором году в Японию, когда по дзюдо боролся. Мы во Владике акклиматизацию целую неделю проходили. А как в Москву приехали, так снова…

— А что там было в семьдесят втором? — удивился я.

— Открытый чемпионат Японии.

— И как отборолись?

Попутчик скривился и уклонился от прямого ответа.

— Незабываемый опыт, — сказал он.

Потом подумал и сказал:

— У них другое дзюдо, парень. И это совсем не самбо. А, скорее, совсем не самбо.