Зара переночевала в этой же гостинице, но мы больше не пересекались, до того момента, пока не вернулись после награждения в гостиницу. Зара ждала нас в фойе первого этажа.
— Я довезу вас до Москвы и до аэропорта, — сказала Зара. — С пересадками и через центр вы замучаетесь. А по МКАД мы спокойно доедем.
— Это Зара, — сказал я. — А это — Георгий Григорьевич, мой тренер.
— Очень приятно! Здравствуйте, Георгий Григорьевич, — сказала Зара.
— Здравствуйте-здравствуйте, — сказал тренер и, вскинув брови, вопросительно посмотрел на меня. — Ты, как, доверяешь водителю?
— С ней от Рязани ехали ночью, — неопределённо сказал я. — На Жигулях комфортно.
— Ну, тогда поехали. Мы только за вещами сходим.
Мы поднялись в номер.
— Ты точно уверен в ней? — спросил тренер.
— Вроде, да…
Городецкий вздохнул.
— Ладно,- махнул он рукой. — На метро и автобусе муторно добираться. Да и не надёжно. По МКАДу я ещё не ездил, но, говорят, значительно удобнее. Поехали.
Мы поехали, а я поглядывая на профиль девушки, некоторое время думал, что помочь-то я ей помог, а какой мне с этого навар? Хотя, вот, везут нас в полном комфорте в аэропорт аж из самой Коломны! И вдруг меня осенило, что для этого Зара меня и держит рядом. Для того, чтобы я ей помогал. И даже подарками «прикармливает», везёт в Москву… А ведь ей совсем в другую сторону. А почему? Силу мою почувствовала и теперь пользуется.
— Хм! Прикольно! — подумал я и пожал плечами. — Ну, да и ладно. Мне то уже и так прибыток нехилый обломился. А, если, что-то дальше будет, так и хорошо, а нет, да и ладно. Уже и так хорошо.
— А как она от молитвы взвилась! — вспомнил я. — Чуть не подпрыгнула. Хм! Страховал я её, видите ли… Отцу Фёдору надо всё рассказать.
Я незаметно уснул и проспал долго, проснувшись от слов Зары:
— Ну, вот и МКАД.
По нему мы проехали чуть меньше часа, так что вскоре высаживались в Шереметьево. Мы вылетали последним рейсом, и оказалось, что у нас ещё уйма времени. Часа четыре.
— Может вас всё-таки свозить в Москву? — спросила Зара.
— Не-не-не, — замахал руками Городецкий. — Мы уж лучше здесь подождём. Подремлем…
— Как хотите, — пожала плечами Зара и открыла багажник, где лежал наш скромный сарб.
— Это тебе, Миша, от дяди, — сказала Зара, вытаскивая ещё одну сумку. — В знак благодарности, что помог.
— Что там? — спросил я осипшим горлом.
Зара вскрыла сумку и я увидел коробку с надписью «Akai × 201D». Это был пи*дец! Это был самый красивый, и самый лучший, по моему мнению, Акай, и у меня был именно такой, но уже в «зрелости». На нём стояли три магнитные пермаллоевые головки, которые в отличие от стеклоферритовых выдавали более сочное и «живое» звучание. И какое-то там подмагничивание при записи, которое помогало не резать высокие частоты даже на медленных скоростях. То есть можно было писать и воспроизводить и на девятой скорости не в ущерб качеству звука. Ах, как я его любил!
— Здесь чеки на его покупку из «Берёзки», — услышал я словно издалека голос Зары и сам «выплыл» из тумана. — Коробка вскрыта. Его для подарка покупали, но он совсем новый. Не крутили ещё, только проверили.
— Это же сумасшедшие деньги, — едва произнёс я, не слушая Зару.
— Не дороже того, что ты для него сделал, — сказала цыганка, и мы распрощались.
Когда мы с тренером нашли место для ожидания, он спросил:
— Не расскажешь, чем вы с ней занимались в Рязани?
Я поморщился, не зная, что ответить. Врать не хотелось, но правда и мне самому не нравилась.
— Мысли читали у дедушки, — наконец-то сказал я.
Брови у тренера поползли к волосам.
— Сам понимаю, что несу ересь, но врать не хочу. Дедушка ничего не говорил, а где деньги спрятал, никому не сказал. Вот мы и… Зара читал, а я помогал.
— Что за чушь ты несёшь⁈ — спросил Георгий Григорьевич.
— Ну, вы же сами рассказывали, вот и она может мысли читать и болезни заговаривать. Ведьма она. Они тогда, в Калуге, пытались меня околдовать, чтобы я проиграл. Но не получилось у них ничего. Они вшестером колдовали. А я… Болел, наверное, и не поддался.
— Не поддался я, а меня царицы соблазняли, — вдруг сказал, и рассмеялся Городецкий. — Вот, ты заливаешь, Мишка!
Я пожал плечами.
— Можете не верить, но так и было.
— Хочешь сказать, она почитала в голове у дедушки, где лежат деньги?
— Да, — сказал я.
— Видимо, много денег скопили цыганский дедушка.
— Он у них старшим общины Рязанской считается. Общие это деньги.
— Общак, значит, помог найти? — усмехнулся Григорич. — Да-а-а… Это доргого стоит. А сам, значит, мысли не читал?
— Не умею я, — буркнул я. — Зарину руку держал и концентрировался на своей ладони.
— И что чувствовал?
— Чуть в ладонях дырки не прогорели.
— А ну, покажи ладони.
Я показал.
— До сих пор чешутся.
— Это к деньгам, — сказал и рассмеялся своей шутке тренер. — Это магнитофон, что ли. Я слышал про «акай». Колька все уши прожужжал и у него на стене картинка висит с таким магнитофоном. А тебе, бац, и свалилось, как вороне Бог послал кусочек сыра. Ни за что ни про что… Что-то здесь неправильное. Не верю я цыганам.
— Верю, не верю, — психанул я. — Устроили тут «ромашку». И ни какая я не ворона. Я, между прочим, вам первенство СССР выиграл, а вы меня вороной обзываете.
Городецкий удивился моему эмоциональному «выбросу» и улыбаться перестал.
— Извини, Миша, но ты сам тут такого нагородил…
— Ничего я не городил. Лучше бы вообще ничего вам не говорил. И никто бы не заставил сказать.
— Ну, ты чего! Завёлся, как девочка! Я пошутил, ты посмеялся и всё. Будешь так реагировать на чужие реплики долго не протянешь.
Я помолчал, подумал и мысленно с тренером согласился. Но ведь должен же я был отреагировать по мальчишески.
— Ладно, проехали.
— А родителям что скажешь? — спросил тренер.
— Это же и скажу, — пожал плечами я. — Мне скрывать нечего. Я так думаю, что и у меня скоро дар исцеления проявится как и у Зары. Она обещала меня научить.
— Как? — удивился тренер. — Она здесь, а ты там?
— А! — я махнул рукой. — Они всё равно привыкли мотаться по стране.
— Ну, да, бешенной собаке сто вёрст не крюк. Видимо, сильно ты её зацепил, Мишка. Смотри, женит на себе.
— Не-е-е… У них к нецыганам плохо относятся. Если бы я ещё брюнетом был и с глазами коричневыми… У меня сестру Ирку чуть цыгане не украли, когда ей лет пять было. В деревне с бабушкой в магазин пришла и на улице осталась. Так еле отбили. Хе-хе… Так у Ирки глаза — точно цыганские. Вот вы на цыгана, честно говоря, немного похожи.
— Так, фамилия у меня какая? У нас в роду и шляхта и цыгане и русичи. Кого только нет. ДА и у тебя фамилия не очень русская. Встречал я Шелестов. Все смуглые и брюнеты. Да и отец твой… Ты на него всем похожий, только светловолосый.
— У моего отца глаза серые, значит он, — точно не цыган.
— А ты знаешь, что у цыган считается, что голубоглазых людей следует избегать, так как они обладают «дурным взглядом» и могут сглазить. А у тебя глаза даже не серые, как у отца, а голубые.
— Вот потому и не поддался я, — сказал я и рассмеялся.
Как только я вспоминал, что у меня в сумке коробка с настоящим японским магнитофоном, меня начинала бить дрожь. Я проклинал время, текущее медленнее медленного и изводил себя ежесекундным узнаванием времени. Потому я решил сделать вид, что решил вздремнуть, а на самом деле, попытаться помедитировать. Или, хотя бы, заставить себя не смотреть то и дело на часы.
— И куда мне сейчас «Ноту» деть? — думал я, «медитируя». — Хотя… Я же как раз хотел устроить студию перезаписи. Хм… Валерка удавится! Бедняга. Хм! Дверь нужно ставить железную с замком нормальным. Хотя бы обычные квартирные воры не залезут. Ага, не залезут. Да по балкону, кто угодно залезет. Сигнализацию ставить надо. Бли-и-ин. Телефона нет. Тётку надо просить. Надо Ирке на день рождения костюм джинсовый подарить. И тётке что-нибудь… Когда у неё день рождения? Блин… В мае, кажется. Бли-и-и-н… Сука, как хочется включить магнитофон…
«Медитировал» я тридцать минут, но так и не уснул. Залез в коробку и достал техпаспорт и «мануал», отпечатанный на немецком и английском языках.
— Оба на! Акай то из германии к нам приехал. И сделан там же… Хм, интересно. Почитал. Ну, да, головки не стеклоферит. Диапазон частот от тридцати до двадцати шести тысяч герц! Вес семнадцать килограмм. Оппа! Схема! Ничего себе! Так-так-так… Шестнадцать транзисторов! О, мля! Всего-то! Семнадцать диодов! Капец! Ух, ты у него и крышка есть. У моего старичка её не было. Под дерево! Маме понравится! Надо будет пальчиковые штекеры доставать или токарям заказывать. Для записи то в комплекте есть, а вот для наушников. Да-а-а… А наушников то и нет…
И тот я понял, что уснул.
Растолкал меня Григорич через три часа.
— Ну, и горазд ты дрыхнуть! Молодец! Я вообще, поражаюсь твоему спокойствию. Тебя ведь колотило до самого отлёта в январе. Я видел. И в самолёте ты не спал. А после встречи с цыганкой, словно подменили.
— Так я только о ней и думал! — сказал я, усмехаясь. — Она мне просто мозги вышибла. Всё забыл. А потом простудился…
— А может это она тебя, хм, пробила?
Я пожал плечами.
— Кто знает. Может и правда попробовала и не получилось.
— А ты влюбился в неё, что ли?
— Не-е-е… Не влюбился. Словно в тумане был. Думал от простуды. А сейчас знаю, что от колдовства её.
— А сейчас?
— Сейчас нету ничего. Отстала она от меня.
— Ну-ну… Отстала она… Жди… Доить тебя будет. Силу твою.
— Что, поверили, значит? — хмыкнул я.
— Про чтение мыслей, не поверил, а про то, что они силу высасывают, знаю. Это не только цыганки могут. Все женщины такие. Не могут они беж мужской силы. Поэтому и скандалы устраивают… Ладно, в самолёте договорим. Пошли сдаваться.
— Что это за дополнительная головка? — озабоченно спросил Громов, тыкнув пальцем в головку, стоящую напротив записывающей головки.
— Головка подмагничивания. Добавляет высокие частоты.
— Хм. Крос Филд хед. Слышал, но не видел. Четыре башки, надо же!
— Есть схема, Громыч! — сказал я. — Почему бы такие усилители не сделать для «Ноты»?
Сергей посмотрел на меня укоризненно.
— Миша, схемы рассчитаны именно на эти головки. И транзисторы здесь японские. Не получится ничего. Нет, получится, но получится плохо. Если бы можно было бы, думаешь наши бы не слизали? Да сразу бы.
Я скривился.
— Давай попробуем, а?
— Не-е-е… Мы не это попробуем, а попробуем поставить «Ноте» головку подмагничивания.
— Куда же ты её поставишь? — удивился я.
— А вот сюда, — ткнул Громов пальцем в записывающую головку.
— Тут как раз есть место. Здесь в трёх местах засверлим, нарежем резбюу. На головку приклеим площадку с отверстиями, подпружиним и отрегулируем. Осциллограф есть. Схема блока подмагничивания есть. Вот её мы и соберём.
Громов посмотрел на меня и в его глазах я увидел азарт. По его лицу поплыло блаженное выражение.
— Ми-и-и-ха-а-а… Мы такое сотворим! — почти шёпотом проговорил Серёга.
Обсуждением моего «Акая» и реконструкции «Ноты» наша встреча с Громовым не закончилась. Мы, естественно, попробовали записать на него «Пинков» и прослушали. К приставке — «Акай» не был полноценным магнитофоном — прилагались две бобины «Сони». Как и ожидалось, разницы между записями на девятой скорости и девятнадцатой мы не услышали, что Громова сильно удивило, а меня нет. В будущем на этот «Акай» я писал только на девятой скорости. Погрешности звука: детонация, уровень сигнал — шум простым ухом не слышались. Уши у меня и в старости отличались особой чувствительностью к высоким частотам. А в молодости так и подавно!
— Хороший аппарат, — сказал Громов. — Но мы «Ноту» сделаем такой же.
— Вот тут на рычаге прижимного механизма надо выбрать на всякий случай. Ради эстетики больше, а не для того, чтобы в головку не упирался, — сказал я.
Громов после некоторого раздумья посмотрел на меня уважительно.
— Слушай, Мишка, я вот что у тебя хотел спросить. Ты песни пел на своём дне рождения. Помнишь?
— Конечно. Мы, вроде, не пили.
— Ага. Так вот. Я тут подумал… Хм. Я ведь уже играю в Челюскине. И там у них нет нормального вокалиста. Ритка всякую цыганщину и Пугачёвщину исполняет, а нормальный репертуар… Вовка у них, басист, фирму орёт: Дип Пёрпл, там, Битлов… Но… Через флэнджер и ревер кое как прокатывает, но… А у тебя глотка лужёная и выдох долгий. Ты тянешь хорошо. Гласные не проглатываешь на конце фразы и даже согласные у тебя слышны чётко.
— Ты мне что, петь в кабаке предлагаешь? — спросил я. — В Челюскине? Это же крутой кабак!
— Как ты сказал? Крутой? Ха-ха! Хорошее слово! Крутой, да.
— И у них там нет вокалиста? Не поверю!
— Был, но сплыл. Гитарист у них разбился на мотоцикле. С Ленкой вокалисткой. Он и сам пел и Ленка тоже. Открыли сезон, блин…
— Так, ты же раньше говорил, что за кого-то пришёл, кто ушёл.
— Тот просто уехал. Он тоже пел неплохо. А Женька — вообще! Высшее по вокалу!
— Оперный, что ли? — удивился я.
— Ну, как…
Громов скривился.
— Оперный дар у него не очень. Испортил эстрадой. Зато «Рапсодию» Фреди Меркюри на раз-два делал. Один в один.
— Не понял ещё раз. Ты мне предлагаешь и играть на гитаре? Я же не бум-бум.
— Ну, не скажи. Ритм ты неплохо держишь.
— Да там гриф узкий, а у меня пальцы как сосиски. Сравни свои и мои.
— Нормальные у тебя пальцы. Там не надо в струны попадать и перебором играть, как ты пытаешься. Плохо, кстати, пытаешься. Я тебе простые аккорды покажу. Там можно «септы» брать вместо мажора. Или вообще на «доминантах» одних играть…
— Да, нафиг я там нужен, Серёжа? — удивился я. — Да и кто меня возьмёт с улицы? С чего бы?
— Я скажу, они послушают. Ты им сыграешь и споёшь свои песни. Это же твои?
Мне стало неловко. Песнями ещё стихи Шевчука не стали. Он сейчас больше «фирмой» увлекается и свои стихи, как песни не воспринимает.
— Говорил, же, что чужие стихи. Шевчука.
— Н у и хорошо. Мы из них песни сделаем. Ему знаешь, как приятно будет!
— Ага, — подумал я саркастически. — Знаю. Хотя…
— Они же не танцевальные! — нашёл я ещё один аргумент.
— Так это не танцевальные⁈ — возмутился Громов. — У меня «Дождь» потом неделю из головы не вылазил. Это такой, хм, крутой медляк! Её же можно помягче спеть. Не так, как ты хрипел.
— Да, я и не хрипел, — пожал плечами я.
О музыкальной карьере я не мечтал, как и о карьере музыканта — плагиатора. Перепевать чужое, выдавая за своё — пошло. Вот свою книжку бы выпустить в бумажном «варианте». Это да-а-а… Мечта любого прозаика, а не только попаданческого. Я бы не хуже Злобина написал книжку про Степана Разина. Да и писал уже. Цели в ней иные я себе ставил. Раскрыть причины бунта и возможность спасти православие от раскола. Здесь такой сюжет не актуален, а вот события бунта я бы расписал поподробнее и ярче. Может попробовать?
Или про Ивана Грозного? Много у меня своих мыслей имелось о событиях той эпохи. И с отцом Фёдором мы дискутировали активно. У него тоже имелось своё мнение об Иване Грозном, и основано оно было на тех документах, которые я не читал, на церковных источниках и устных преданиях.
— Ну, так ты что? — пробудил меня Громов.
— Ссыкотно, Серёжа. Да и это же какая ответственность. Это же не единичный случай, а на постоянно. Каждый вечер, выйди, сыграй и спой. Да ещё по несколько раз одно и то же. На заказ, да. Это же не концерт…
— Правильно понимаешь. Но принимай это, как работу у станка. Сказано, точи гайки, значит, точи гайки. Зато это деньги. Нормальные деньги.
Что это за деньги я знал. У меня было много знакомых и даже друзей музыкантов, работавших и в кабаках, и на эстраде.
— Подработать — ещё куда ни шло, а на постоянку…
— На постоянку и у меня не получится. Попросили ребята помочь. Пока не найдётся, кто придёт на постоянку. Много музыкантов в городе. Найдут кого-нибудь. Значит, согласен?
— Ну, почему бы и не попробовать? — пожал я плечами.