— Откуда «дровишки»? — еле вымолвил я.

— Хе-хе-хе… Дровишки… Прикольно… Батя у меня начальник управления торговли края. Или как там? Хрен знает…

— И что, ты через него «Монтаны» не достанешь?

— Почему, не достану? Достану. Только боится он много брать и не разрешает мне фарцевать. Вот и приходится, хе-хе, побираться, хе-хе-хе… Жить то надо. Ресторан, девочки, то сё.

— Тебе сколько лет? — не удержался я от вопроса.

Витька фыркнул.

— Семнадцать будет и чо? Ты посмотри на меня. Кровь с молоком, как матушка говорит. А кровь-то играет. А девок знаешь сколько в кабаках? Я с восьмого класса пою в ансамбле «Стекляшки», что на Луговой. Как-то так…

— Понятно.

Текникс и я бы взял, но такой комплект, как сказал Витька, стоит, как «Жигули». И я подавил в себе жабу.

— И так пока сойдёт, — подумал я. — Ты сам ещё ничего не сделал. Свалилось на тебя богатство, вот и сиди сопи в две дырочки и не расфукай. Сумей прирастить и не спустить у унитаз. И на девочек, млять.

Витька ушёл, а я аккуратно вскрыл конверт сбоку, чтобы плёнка осталась на нём, и осмотрев «нулёвый» — в смысле «новый» — диск и… Вступил «стринг» а потом «труба». Эта музыка будет вечной[1].

— Эх, гитару бы мне, — подумал я, когда дело дошло до гитарного соло. Из-за него я и любил этот концерт больше других и «тащился», перебирая струны и помогая в меру умения, Гилмору, особенно, когда на душе было муторно. Как у меня сейчас.

На завтра надо было учить английский, физику, историю, русский и читать Гамлета по литературе. Шекспир у нас дома, кстати, был. Огромная, такая, толстая книга. С красивыми гравюрами. Мною она читана-перечитана давным-давно. Однако, задали учить наизусть отрывок «Быть, или не быть» и я стал начитывать его на магнитофон. С выражением получалось не очень. С кухни потянуло жаренным борщом. Забыл про него совсем. Наскоро, думая о своём, пообедал.

По физике проходили третий закон Ньютона. Прифигел от задач по расчёту числа оборота шкивов с разными диаметрами и от изображения и описания в учебнике центробежного насоса, центробежной сушильной машины. Понял, что если бы я учил физику в школе, мне было бы легче работать механиком. А физику мы в старших классах не учили. Учителя часто менялись, а которые приходили, нас не переносили. Мы вредные были до жути и слабохарактерных учителей «сжирали».

Вспомнив, что завтра урок снова попытаются сорвать, я стал тщательно готовить домашнее задание.

Ровно в три часа мявкнул звонок. За порогом стояли девчонки.

— Открывай медведь. Сова пришла, — сказала Танька Зорина через дверь.

Я открыл.

— О! Привет, Сова. Привет, Пятачок!

— Сам ты, Пятачок! — зарделась Людка Соловьёва.

— Надо отвечать, знаешь как? — спросил я.

— Как, — продолжая смущаться, спросила Людка.

— Превед, Медвед! — сказал я.

Танька захихикала.

— Тоже мне, Медвед.

— Почему медведя назвали медведь знаете?

— Почему? — спросила Танька, разворачиваясь спиной и сбрасывая мне в руки пальто.

— Потому, что он ведал где мёд. Мед вед.

— А точно, — сказала Людка.

— А почему «берлога»? — продолжил развивать тему я.

— Почему? — Спросила Танька откуда-то снизу, так как расстёгивала сапоги и стояла опустив голову вниз.

— Бер — по немецки медведь. Так и наши пращуры говорили. А лога — логово, ложе. Вот и получается — логово медведя. У медведя много имён было. Священное животное словян. Тотем.

— Что такое тотем? — спросила Танька, проходя в комнату.

— Я знаю, это — идол, — сказала Людка, сама вешая пальто на вешалку.

— Ух ты, как у вас! Миленько! Какой пол ровный и гладкий, и цвет какой… Солнечный.

Солнце ещё задевало мой балкон, выходивший на юго-юго-восток, зеркалило от светлых обоев и падало на жёлтый пол.

— И чисто как!

— Готовился к нашему приходу? Похвально.

— У нас всегда так, — сказал я, вспомнив, что надо пропылесосить.

Татьяна сразу схватила джинсы и принялась разглядывать.

— Где можно примерить? — спросила она.

— Вот тут есть трельяж, — ответил я, открывая родительскую комнату.

Она, собственно, не была только родительской. Они там спали, да, но там стоял и мой письменный стол. Вообще-то раньше это была моя комната, но я вырос а родителям нужно было как-то уединяться. И эта комната стала днём общей, ночью родительской. В ней была ниша, закрывающаяся ширмой, где стояла кровать.

Девчонки проскользнули туда и вскоре из комнаты стали доноситься почти эротические возгласы и Людкины стенания, похожие на всхлипывания.

Дверь в комнату открылась и я увидел счастливую физиономию Таньки Зориной и печальную, как у Пьеро — Людки Соловьёвой.

— Шелест, я ваша навеки, — проговорила Танька, цитируя сказку «Волшебное кольцо» переделанную Борисом Шергиным.

Я знал эту сказку, но одноимённый мультфильм на экраны ещё не вышел.

— Тоже читала, что ли? — подумал я.

— Я тоже хочу такие, — проскулила Людка. — А может у тебя и для меня есть?

Она спросила, явно, так, на всякий случай, как ослик Иа, заранее не веря в чудо.

Я внимательно посмотрел на Людкины формы. Она была худенькая, но стройная и фигуристая.

— Ты, что уставился? — буркнула она.

— Примеряю мысленно на тебя джинсы.

— Примеряешь? — Это как это.

— Юбку снял, я джинсы примеряет, — сказала и хохотнула Татьяна.

— Ну, ты, — задохнулась от негодования Соловьёва.

— Цыц! — сказал я и, открыв дверку верхнего шкафа, куда временно переложил джинсы, достал Людкин размер. Та, чуть не села на пол, так у неё дрогнули коленки, кшда я подал ей синие штаны.

— Подворачивать придётся, — сказал я.

— Ну, ты, Шелест, и фокусник, — сказала слегка обалдевшая, и от того сильно шепелявя, Татьяна.

Через пять минут они обе прыгали от радости взявшись за руки.

— Тихо-тихо! — пытался успокоить я их. — Соседи снизу придут.

— Ещё время детское, — сказала Татьяна.

Я посмотрел на часы и понял, что на тренировку не пойду. Уроки ещё учить и учить.

— Чай будем пить? — спросил я.

— А у тебя какой? — спросила Сооловьёва.

— В смысле, какой? Какой в магазине, такой и у меня. Там один чай продают чёрный грузинский «байховый» второй сорт по тридцать копеек.

— Я сейчас сбегаю, — сказала Людка. — Папа настоящий Индийский привёз из похода.

— Да сидите! Не надо никуда бегать! — сказал я. — Я нормально заварил. Ягодку-малинку добавил, мяту. Нормально получилось.

— А мне всё равно какой чай пить, — сказала Татьяна. — У тебя пластинки фирменные?

— Одна только. Сейчас поставлю.

— Я знаю этот концерт. У меня брат меломанит. Он фотографирует диски и приклеивает фотки на коробки с плёнкой. С оной стороны картинка, с другой песни. Как здесь.

Татьяна показала на конверт.

Заиграла музыка.

— М-м-м… Как красиво, — сказала Соловьёва. — Звук бегает туда-сюда.

— Садитесь в кресла. Тут самое-то.

Два кресла стояли у противоположной от колонок стены. Между ними стоял 'журнальный столик, на нижней, решётчатой полке которого, действительно, лежали журналы и газеты.

Я постелил бамбуковые салфетки и поставил на них чашки с чаем и печенье. Мне там места не оказалось и я, взяв чашку и печенюшку, отошёл к окну и присел на мягкий пуфик. Девушки «балдели» недолго. Пришла мама и вспугнула моих новых подружек. Но чай они всё-таки допили, похвалив его, кстати.

За всей этой суетой мы забыли про деньги. Ни Татьяна, ни Людмила про деньги и не вспомнили, хе-хе… А я не напоминал умышленно. Слишком хорошо они обе «балдели».

Зато, назавтра в школу, и Татьяна, и Людмила пришли в джинсах. Классная взъерепенилась было, и хотела отправить их переодеваться, тем более, что жили они, так же как и я, рядом со школой. Я в тринадцатом, а они в одиннадцатом доме. Однако, подруги сказали, что вчера красили двери и облились краской. Они получили в дневник замечание и довольные красовались, рассекая по школе в обновках.

На физике, я спас физичку от расправы злобных учеников. Физичка была мальенькой и страшненькой «молодой» преподавательницей, над которой все классы издевались на все лады. Даже приносили на урок рыбные консервы и во время урока их поглащали. В терроре участвовал и я. И теперь мне было жутко стыдно.

Потому я встретил учительницу в коридоре и предложил ответить домашнее задание у доски. Учитель сильно удивилась и согласилась. Мы зашли с ней вместе и были встречены шумом и даже свистом. Однако, когда я прошёл к доске и стал рисовать, всякие центробежные установки и писать формулы, все притихли. Потом я стал говорить и у многих моих одноклассников приоткрылись рты.

Я рассказывал о третьем законе Ньютона очень долго. Я выучил не только заданную часть темы, но и дальше, а поэтому, когда я закончил, учительниу=ца похлопала мне и сказала:

— Ну, Шелест, почти раскрыл следующую тему урока. Осталось добавить следующее.

Она проговорила до конца урока и класс молчал.

— Ну, ты и выдал, Миха, — сказал Валерка Лисицын, протягивая мне ладонь для пожатия. Одобрямс!

Я пожал его руку.

— И от меня прими, — сказал Ерисов, протягивая ладонь.

— Молодец, Мишка, — сказал Костя Швед. — Надоели уже эти оргии. Нам экзамены сдавать а они развлекаются. Детсад ясельная группа, мля…

— Молодец, Миша, — сказала Наташка Терновая, заглядывая мне в лицо. — А я уж думала, что ты тоже конченый придурок. Оказывается, не всё ещё потеряно.

Я покраснел, вспомнив, что, как «Бобик» шёл на поводу наших девчонок-хулиганок: Фроловой, Мокиной и иже с ними. А вот Валерка Гребенников не шел у них на поводу. Он кривил губы, глядя на наше беснование. И сегодняшний эффект от моего выступления показал, что основным стержнем боевого звена террористов был я. Мля-я-я… Как стыдно! А ведь я даже в старости этого не понимал.

— Бобик, млять! — мысленно обозвал я сам себя.

— Ты что, Шелест? — спросила Фролова подходя. — Что за…

— Люда, мы такие подонки, — сказал я и, отвернувшись от неё, пошёл на английский.

— Фу ты ну ты, — выкрикнула Людка. — Подумаешь, чистоплюй какой! Тьфу на тебя, Шелест!

Все другие «оппозиционеры» стыдливо прятали глаза. Они тоже были Бобиками, как и я и им тоже было стыдно.

Английский я и в старости помнил немного, а за вечер подучил забытые слова и легко прочитал, перевёл и пересказал заданный текст. Память у меня сейчас была молодая и на неё липло всё, что хотя бы три раза прочитано. Тем более, что у меня по квартире были разложены карточки с английскими словами и фразами. Они у меня с восьмого класса лежали, периодически меняясь.

Ну, а неправильные глаголы, так и вовсе в туалете в табличке на двери висят. Очень полезная табличка. Надо туда ещё простые глаголы написать. А что? С предлогом «to» — глагол, с артиклем — существительное. Вот тебе и словарный запас. Зная глаголы можно что угодно сказать.

После школы я сразу поехал в город и в магазине «Электротовары», что на Ленинской возле Набережной, купил «Ноту-202» и на автобусе привёз домой. К ней там же купил десять пятисотметровых бобин с плёнкой тип — 10. Потом куплю японскую, а эта пусть будет. Эта «Нота» была предпочтительнее для переделки, чем «203», которая станет выпускаться с этого года. В неё запихнут систему шумоподавления от магнитофона «Маяк», а это — такая хрень, которая вместе с шумом резала высокие частоты. Как система «долби» в Японской аппаратуре. Но японцы это делали нежно, а у нас по пролетарски, херак, и у тебяне четырнадцать тысяч герц, а десять.

Когда я увлёкся ретро радиотехникой, первым делом я взял «Ноту», которая была у меня в юности. Но нота оказалась не простая, а с переделанными предусилителями, один из которых был дохлым. Мне пришлось его восстанавливать. Справился, хоть и через пень колоду, но сам. С детства в руках держал паяльник, и тут пригодилось. Папа ведь радист-радиомеханик и телемастер, куда было сыну деваться, хе-хе…

Изменения были простые: кремниевые транзисторы КТ3102 были заменены германиевыми аналогами, как и некоторые электролиты. Осталось только найти эти германиевые транзисторы и тогда не нужна будет никакая система шумоподавления. Но пока, когда я сделал пробную запись диска, качество воспроизведения приставки меня полностью удовлетворило. А шумы? Честно говоря, мы в своём будущем, так соскучились по «натуральному» звуку, что шумы я воспринял, как своеобразную музыку. Шучу, конечно, но в каждой шутке есть доля правды.

Чо мне не нравилось в «Ноте», это то, что она могла легко упасть. Она же стояла вертикально, а центр тяжести у неё расположен высоко. У меня «Нота» падала неоднократно, причём, если вперёд, то последствия могли быть тотальными. Поэтому я сразу сделал «Ноте» крепёж к «стенке», где она разместилась на полке рядом с «Вегой». Главное удобство этой «Ноты» было то, что все «розетки» для подключения микрофонов и наушников располагались на передней панели, а линейные вход-выход на задней.

Купив музыкальные «игрушки» я немного успокоился. Словно невидимая нить соединила меня с мной прежним. И планы по переделке «Ноты» тоже меня настроили на оптимистическую волну. Я вроде как становился прежним. Но это, конечно, был самообман. Я был совершенно другой и в спортивном плане, и просто в физическом. То, что я имел законное право делать там, я не мог делать здесь. И это, в первую очередь, касалось отношений с женским полом.

Во-первых, как бы я взросло не выглядел, по мне всё равно было видно, что я малолетка и со мной не стала бы связываться никакая, совершеннолетняя девушка. Да и где мне с ними знакомиться? По ресторанам ходить снимать? Бр-р-р… Там ведь и милиция ходит. Зацепят, потом позора не оберёшься. Не-е-е… Придётся собрать волю в кулак, хе-хе, как говорится.

А ведь взгляды и Татьяны Зориной, и Людмилы Соловьёвой, и даже некоторых других девчонок, я на себе замечал. Кстати, я не внял требованиям не носит джинсы в школу, потому, что оказалось, что не только Витька Попов нарушает форму одежды. Были ещё несколько десятиклассников, посещавших школу не только в джинсовых штанах, но и в джинсовых куртках и рубашках.

Школьную форму мы, старшеклассники, не носили. А поэтому почему не носить джинсы? Где прописано, что это запрещено? Правильно, нигде. Вот я и переступил Рубикон. Классная подёргалась-подёргалась, и отстала. Она меня и так терпеть не могла, а тут какие-то джинсы. Но по другим сферам школьой жизнедеятельности, претензий ко мне не было.

Единственное, от чего я открестился, так это от командирства на НВП. Венрук расстроился, но не удивление быстро свято место заполнилось. Командиром возжелал быть Сашка Варёнов. И я, вспомнив ожидающий его на сборах головняк, мысленно перекрестился.

Зато меня сразу избрали в школьный комитет комсомола, от которого я открещивался, ссылаясь на командирство. Я согласился, только если буду заниматься культ-массовой работой.

Голова моя работала как компьютер. Вот что значит молодость. А ведь я помнил, что в молодости, а особенно в юности, запоминалось всё очень легко. Даже к экзаменам можно было подготовиться за неделю, если есть конспекты. Не даром же говорят, что от сессии до сессии живу студенты весело.

Ещё в тридцать лет мне удалось пополнить английский словарный запас за полгода до пяти тысяч. С помощью компьютерных программ, правда и особых технологий, но ведь пять тысяч! И я свободно общался на любую тему и легко понимал носителей языка и даже развлекал их анекдотами. И даже сны мне снились на английском.

А тут, в шестнадцать лет? Да с моими познаниями различных техник? Да, боже мой!

У меня сегодняшнего сильно хромали: химия, физика, история и биология. До двоек я не скатился, но четвёрку во второй четверти по ним приходилось «натягивать», потому что троек было много. Да и по другим предметам, кроме английского четвёрки чередовались с тройками. И с хрена ли? А значит, тупо не то что не учил, а даже не читал по, что задавали. Вот я и начал читать и учить. Учить и зубрить.

Сильно раздражали окружающие меня одноклассники. Особенно их философские рассуждения «за жизнь». Наверное, точно так же они чувствовали бы себя, заставь их ходить в садик и общаться с пятилетними детьми. Я смотрел на них, веселящихся и смеющихся от ерунды, с тоской. Моими напарниками стали Ерисов и Алексеев. Ерисов понятно почему, а Юрка Алексеев был мальчишкой затюканным с младших классов. Он чем-то внешне напоминал негритёнка, только со светлой кожей и волосами. А в профиль вылитый А. С. Пушкин. И за это его постоянно дразнили.

И вот с ними мне было более-менее комфортно. Да и Юрку хотелось поддержать. Многие мальчишки, которые привыкли подтрунивать над Алексеевым, меня не поняли. Особенно, когда я стал за него «впрягаться». Даже пришлось подраться с Сашкой Варёновым.

Он доканывал Юрку присказкой: «Я не негр! Я эфиоп!», которую он мог повторять многократно, чем меня и вывел. Я сказал ему об этом, мы «закусились», повздорили и подрались. Ну, как подрались? Он кинулся на меня, а я встретил его скачок, банальной двойкой. Он остановился, потрогал подбородок, и уже пошёл осторожно, то и дело шевеля нижней, попавшей под удар, челюстью. Это было забавно, и я улыбнулся.

Сашка ведь был борец-классик и боролся на ковре неплохо. Да и драться ему приходилось, наверное, побольше моего. Вот он и подкрадывался боевито, пока не напоролся на сдвоенный джеб и апперкот. Руки у меня были чуть-чуть длиннее и я знал это, ибо ходил к ним на борьбу в седьмом классе. Ради общего развития.

Все три удара я исполнил одной передней рукой, чуть отступая.

Чем хорошо каратэ, так это наработкой импульса таза и тренировкой сложения сил с мышечной фиксацией на короткое время. В конечной фазе удара буквально все мышцы на мгновение каменеют. Я точно знал, что надо делать, как это делать и как тренировать «трёхдюймовый удар Брюса Ли». В своё время ломал я с такого расстояния и кирпичи, да. Но не сейчас. Сейчас суставы не были готовы на очень сильный удар, да он был и не нужен.

Мало кто из боксёров может нокаутировать джебом. Чаще, это — разведывательный удар. Вот и я лишь остановил джебом Сашку. Он словно наткнулся на короткий ствол дерева, вросший у меня их руки. Локоть я научился держать внизу, плечо от этого тоже на задиралось, кулак доворачивался до горизонтального положения, скручивая две кости предплечья в пружину.

На апперкот я перешёл простым сгибанием руки с уводом локтя к серединной линии корпуса, разворотом кулака на сто восемьдесят градусов и подъёмом кулака к подбородку. Зубы у Сашки были стиснуты, и это было хорошо.

Добивать правой не пришлось, хотя я, «ради приличия», отдёрнув левую руку, правую вперёд выбросил, но Сашка уже валился на спину, и я зафиксировал клак возле его вздёрнутого вверх подбородка. Пришлось этой же рукой прихватить его за плечо пиджака.

— Хороший у него пиджак, — отметил я, — серого цвета из шерстяной ткани с крупным плетением, как у пледа.

Приблизившись и прихватив его и за правое плечо, я аккуратно уложил Сашку на пол. У меня к нему претензий не было а поэтому и злости. Я вообще смотрел на них, как на детей. А вот они на меня не смотрели, как на взрослого и поэтому, беспрекословно не подчинялись. Потому-то я и отказался от командирства, потому что оно было «липовым». Приказ командира — закон, но не среди пацанов. Приходилось раздавать пинки и оплеухи. Ссориться приходись, а оно мне надо? Сейчас я понимал, что нет. Ради чего «копья ломать»? И многие ведь пацаны, и Валерка Гребенников в том числе, поэтому и отказывались командовать, а я как истинный, ска, революционер пытался повести за собой «массы», считая военные сборы нужной и полезной формой совершенствования. А массам нужно были только «хлеб» и «зрелища». А мне нравилось и бегать, и ходить «гусинным шагом», и ползать, и рыть окопы. Я воспринимал мероприятие, как игру «Зарница». И мне казалось, что и другим сее действо тоже нравилось. Наивный Миша…

[1] https://rutube.ru/video/f537bca4fcd174fbcebb2955079da4a8/?r=plwd