После ужина, когда мы сидели перед телевизором и смотрели вечернюю программу, я решил продолжить «напрягать» родителей. Шла трансляция баскетбольного матча ЦСК — «Динамо». Мама смотрела внимательно, папа читал журнал «Наука и жизнь». Мы много выписывали журналов. Даже удивительно сколько. При не очень большой родительской зарплате, это сейчас для меня казалось странным. Зато я был начитанный-начитанный, потому что читать любил до безумия. А, так как, книжек «нормальных» было мало, то читал каждый журнал от корки до корки.

Ладно — «Наука и жизнь», «Техника молодёжи» и «Вокруг света», но мы выписывали и «Крестьянку», и «Работницу», и «Химию и жизнь». Выписывали и детские журналы: «Пионер» и «Юность». Во всех этих журналах печатались повести и рассказы, а в «Крестьяне» с «Работницей» были вкладки с выкройками.

Журналы мы выписывали давно, и у нас их скопилось великое множество. Очень было интересно перечитывать старые. Так же, как и старые отрывные календарь, которые мы не отрывал, а загибали за резинку. Так бабушка всегда делала. А календари был великолепным источником разнообразных знаний от огородничества-садоводства до космоса.

— Мне пап ещё нужно будет семьдесят рублей на магнитофон, но я у тебя их просить не буду, а сам заработаю.

— У нас же есть магнитофон, — нахмурился отец. — Или ты хочешь стерео?

— Ну, конечно пап. У нас же по два уха. Зачем же мы себя ограничиваем? Ведь в концертном зале звук объёмный и там музыка слушается лучше.

— Ладно! Замучил ты меня уже этим стерео. Вместе же выбирали магнитофон год назад. Четыре дорожки… Транзисторы… Заработаешь — покупай.

— Спасибо, пап.

Про переделку «Ноты» я ему пока решил не говорить. Надо было ещё найти схему предусилителя. Но это нужно с Громовым Серёгой поговорить.

* * *

Я проснулся в шесть часов под гимн «Советского Союза». Так было всегда, кроме субботы и воскресенья. У родителей была пятидневка, и они отдыхали два дня, а мы учились шесть дней в неделю и выходной имели только один.

Я сделал хорошую зарядку минут на сорок с растяжками, отработкой стоек и ударной техники.

Многие каратисты, как это ни удивительно, терпеть не могут длинные стойки. А я их всегда любил. Ведь они тренируют не только устойчивость, но и растяжку с правильным ударом ног. Дзенкуцу дачи — задний удар, называемый японцами «уширо гири». Стойка «Фудо дачи» — боковой удар «ёко гири» и круговой «маваси гири» в конечной стадии. В стойках отрабатывается сила опорной ноги и работа бёдер и таза, нарабатывается импульс. Как не любить низкие и длинный стойки? Не понимаю.

В ванной я принял душ, размотал бинт и аккуратно помыл голову. Волосы у меня были русые — почти соломенного цвета — и длинные. Едва не до плеч. Тренер вечно пенял меня за мой причесон. Расчёсывал я их наверх и назад, и получался прямой пробор. Впереди волосы были короткими. Причёска была модной и называлась «ветерок».

По причине нахождения школы в пятидесяти метрах от дома, мы с Валеркой зимой верхнюю одежду надевали крайне редко. Я и сейчас надел рубашку и тонкий синий пуловер. Воротник белой рубашки я выпустил наверх. В джинсах я смотрелся, словно плэйбой, сошедший со страниц журнала «Бурда Мода». Этот журнал тоже иногда у нас появлялся. Мама брала его у знакомых и переводила на кальку фасоны платьев.

— Красавчик, — сказала мама, покачивая и крутя головой, чем выражала осуждение.

Она осмотрела мою голову и спросила:

— Не рано повязку снял?

— Хм. Ты скажи. Тебе же виднее.

— Вроде не кровит нигде.

— Ну, вот и ладно.

Выйдя из подъезда, я быстро пробежал вдоль дома — было ветрено — и поднялся по расчищенной от снега лестнице к школе, обгоняя младшеклассников. Под мышкой у меня был серый портфель-папка с учебниками и тетрадями, а на сердце тревога. Вчера я почитал учебники и, вроде как, подготовился к сегодняшним урокам, но представить себя отвечающим урок перед классом я не мог. Не думал, что с этим у меня будут проблемы. К моему удивлению, я сильно боялся. Ещё вчера — нет, а сейчас начал мандражировать.

Первым уроком была алгебра и я, войдя в школу через боковой вход, направился на третий этаж и тут же у лестницы столкнулся с Ерисовым, поднимавшимся снизу, где была раздевалка.

— О привет, Миха. А что у тебя с рукой?

— С какой рукой? — не понял я вопроса.

— Ну, с лицом, значит, — сказал Андрей, и я вспомнил, что он постоянно цитировал крылатые фразы из разных фильмов. Тот ещё был юморист.

У Андрюхи на голове были то ли русые, то ли рыжеватые, кучерявые и всклокоченные волосы, глаза слегка на выкате, вздёрнутый нос и веснушки.

— Попал под лошадь, — сказал я и Ерисов довольно заржал. Буквально заржал.

— Ерисов, что за конское ржание? — сказала дежурная учительница, стоящая у входа, и я узнал Людмилу Давыдовну Пляс, нашу математичку.

— Шелест попал под лошадь, — сказал Ерисов.

— Ты, что ли та лошадь? — спросила Пляс. Она тоже была с хорошим чувством юмора.

— Не-е-е, — сказал и засмеялся Андрей.

— Вот и нечего тут ржать! — логично завершила дискуссию математичка. — Иди, готовься. Спрошу сегодня. И ты, Шелест, готовься. А то привыкли по соревнованиям ездить. А учиться, кто будет?

— Я, Людмила Давыдовна, всегда готов. Вы же знаете.

Учительница нахмурилась.

— Вот и проверим.

Фамилия Пляс говорила о многом, но это была, естественно, фамилия мужа. Но и внешне Людмила Давыдовна соответствовала фамилии и отчеству: сухощавая, темноволосая, тёмноглазая, с со слегка приподнятыми «крыльями» носа. Она была очень строгая учительница и не допускала неуважение к своему предмету, выражавшееся, по её мнению, в нежелании его знать. Мы все очень уважали её. И боялись. Таких учителей, которых мы боялись было несколько: она, русыня-завуч Людмила Ивановна, историчка Марья Захаровна, и трудовик, который бросался в нас деревянными молотками-киянками, когда мы его выведем.

Я, не подавая вида, что затрясся от страха, поднялся на четыре лестничных пролёта и увидел некоторых своих одноклассников.

— Шелест под лошадь попал! — закричал Ерисов и я был этому рад.

Все сразу оглянулись и увидели мою расписанную зелёнкой физиономию. Почти все сразу разулыбались и стали потешаться.

— Да, Шелест, что ж тебе такая неуступчивая лошадь попалась? — спросила Людка Фролова. — Выбирать не умеешь?

— Лошадок? — спросил я.

Людка округлила свои, и так круглые глаза, и, переглянувшись с Наташкой Мокиной, прыснула со смеху.

— Плохой из тебя ещё наездник, — сказала Мокина чуть хрипловатым голосом. Она была то ли вечно простужена, то ли надрывала голосовые связки, потому что вечно орала.

Девчонки у нас все были разбиты по парам. Не с мальчиками, а с подружками. Иногда пары менялись, но стоящую одну девочку можно было увидеть очень редко. Вечно они кучковались, что-то или кого-то обсуждали, хихикали. Даже такая спокойная и положительная девочка, как Наташа Терновая дружила с Ольгой Шамгуновой. Они обе были крупные, только Наташа стройная, а Ольга толстая.

Подошла Ира, моя двоюродная сестра. Они жили в доме с противоположного угла школы и мы учились в одном классе с двенадцати лет.

— Что с тобой? Какая лошадь?

— Да слушай ты этого Ерисова. Упал на горке. На ногах решил прокатиться, ну и прокатился.

— Ничего себе горка! Где это? Ты же в Калугу ездил?

— На Ленинских горах в Москве. Там трасса горнолыжная, крутая, вот я и поскользнулся. Да, ерунда. Это уже после соревнований было.

— Как соревнования? — спросила Ира Новикова, подружка Иркина.

— Нормально, выиграл.

— А что за соревнования были в Калуге? Какие-то большие?

— Турнир России.

У Новиковой расширились глаза, и приоткрылся рот. Она была самой маленькой по росту в классе и глаза сейчас стали вызывающе большими.

— Чемпионат России выиграл? — спросила Ольга Фролова, которая тоже подошла чуть ближе, чтобы лучше слышать. Как тот волк из сказки про Красную Шапочку.

— Ну, — кивнул я головой.

— По САМБО! — сказала сестра Ирка.

— Нифига себе! — заорала Мокина. — Шелест чемпионат России по САМБО выиграл!

— Да ты чо! — возбудился Ерисов, тоже округлив глаза.

Да, у всех ребят и девушек глаза были не меньше, чем по пять копеек.

— Чего кричим⁈ — раздался громкий голос Людмилы Давыдовны

— Шелест попал под лошадь и выиграл чемпионат России по САМБО, — крикнул Сашка Балдин. Ещё один наш доморощенный весельчак-юморист.

— Про лошадь я уже вроде слышала, а про победу нет.

Она нашла меня глазами и сказала:

— Прямо-таки первое место?

Я кивнул.

— Ну… Поздравляю-поздравляю.

Людмила Давыдовна улыбнулась.

— Я посмотреа, что у тебя на начало полугодия уже есть оценки. Так что, не стану я тебя сегодня мучить. Ты в Москве был?

— В Москве и в Калуге.

— Вчера прилетел? Сейчас трое суток будешь в режим входить.

— Да не-е-е… Я нормально спал. И к урокам готовился.

Людмила Давыдовна подняла луку, чтобы потрепать меня по волосам, но передумала и коснулась плеча.

— Я это учту, — сказала она и открыла класс.

* * *

Учебный день прошёл ровно. Никто на меня особо не пялился, а учителя все соболезновали. К началу второго урока пришла наша «классная» и поздравила меня с победой и спросила есть ли у меня фотография на пьедестале? Я сказал, что должна быть. Тренер всё фотографировал. У меня тоже фотоаппарат был и я тоже снимал, но я не стал говорить, а то заставят срочно проявлять плёнку и печатать фотки.

Монтаны мои одноклассники оценили по достоинству и с завистью, но классная сказала, чтобы я в них в школу не приходил.

— Рабочая одежда, — сказал я.

— Вы здесь не работаете, а учитесь, — сказала она. — Вот на субботник и наденешь.

Мои штаны были центром пересечения большинства взглядов старшеклассников, чего я, в принципе, и добивался.

Уже на четвёртом уроке ко мне подошёл Витька Попов из параллельного класса.

— Не продашь? — спросил он.

— Смотря за сколько? — сказал я. — Если с выгодой, продам.

— За сколько брал?

— В валютнике за четырнадцать чеков, продам за двести.

Витька посмотрел на меня уважительно.

— Сто восемьдесят. Мне тоже навариться надо.

— Добро. Утром деньги, вечером стулья.

— А на реализацию не дашь?

Я покрутил головой.

— У тебя их менты отберут, и ты скажешь, извини. Не пойдёт, Витя. Я же сказал, деньги вперёд.

— Ладно. Деньги завтра будут.

— Ладно, — кивнул я головой.

Я не собирался продавать все джинсы. Мне нужно было зафиксировать в сознании определённых «пацанчиков», что они у меня могут быть.

— А ещё есть?

— Вить, давай с этими определимся?

— Ты ж меня знаешь, Миш. Я ни кому.

— Достать можно, — неопределённо сказал я. — А мне пласты нужны. Есть у тебя кто торгует?

— Есть. Не вопрос. Что надо?

— Не-не-не. Только без посредников, Витя. Сводишь и всё. Мы сами договоримся.

— А мне тогда какой резон? — усмехнулся он.

Виктор тоже ходил в джинсах и джинсовой куртке. Он считался из «неблагополучным», учился неважнецки, хулиганил, водился с блатными и плевал на школьные правила поведения, стоял на учёте в ИДН. Но у него, видимо, была «лапа» и его после восьмого класса из школы не выгнали. Поговаривали, что он играл на каком-то музыкальном инструменте в ресторановском ансамбле. Я помнил, что он на каком-то музыкальном школьном вечере играл на барабанах и пел. Неплохо, между прочим, пел.

— Ну, как какой? Я ведь могу пойти на «балку» и сам продать джинсы за двести. Или просто найти другого покупателя за те же деньги.

— Хм! Понял! Значит фарцой занялся?

Я покрутил головой.

— Отцу взяли, а ему не нравятся, что они ему между ног натирают. Он широкие штаны любит.

— Траузеры, что ли? Сейчас таких мало. Зауженные все. Ладно, сегодня к тебе домой приду. После школы за деньгами домой забегу и к тебе. Ты в какой квартире живёшь?

— В шестьдесят четвёртой.

— С Греком в одном подъезде?

— Во втором от дороги.

— Понятно. Ты, говорят, первое место на России взял?

Я кивнул. Витька выглядел старше своих шестнадцати лет и вёл себя, как взрослый.

— Наверное, общение со старшими по возрасту парнями наложило отпечаток, — подумал я.

— Нормально. Кто это тебя так отделал? — спросил он.

— Поскользнулся, упал…

— Да, не пи*ди, — усмехнулся Витька. — Под губой у тебя такой шрам, словно тебе туда носком ботинка прилетело.

Я усмехнулся, но промолчал.

— Ты смотри, Миха, если кого-чего, скажи. Есть пацаны… Поможем.

— Я понял, Вить. Спасибо. Буду иметь ввиду.

— Пока, — казал Виктор. — Жди. Приду с башлями.

После последнего пятого урока, когда мы вышли из класса, ко мне подошла Татьяна Зорина.

— Говорят, ты ещё такие штаны достать можешь, — не спросила, а констатировала она.

Я пожал плечами. Не ожидал, что слух по школе разойдётся так быстро.

— Откуда узнала?

— Рядом за дверью стояла, когда вы с Витькой говорили.

Я облегчённо выдохнул.

Не знаю, Тань, у тебя такой попец, что вряд ли по талии угадаем.

Татьяна покраснела, и я понял выражение: «как мак».

— Извини. Я не в осуждение. Попец у тебя классный, а талия тонкая. Вот я о чём.

Татьяна выдохнула.

— Дурак ты, Шелест, но ты так серьёзно это сказал, что и обижаться на тебя не имеет смысла.

— И не надо обижаться. Я, действительно, не хотел ничего дурного сказать.

— С талией, я сама разберусь, — сказала она. — Есть штаны, или нет?

Я ещё раз критически оценил Танькину фигуру, а она вызывающе сделала шаг назад, чтобы я увидел её всю.

— Что это вы тут делаете? — спросил Сашка Варёнов. — Милуетесь?

— Отвали! — резанула голосом Татьяна.

— Ой-ой-ой. Шелест сегодня нарасхват! Купается в лучах славы.

Сашка занимался классической борьбой, но «звёзд не хватал».

— Не завидуй, — сказал я. — Слава быстро проходит.

— Вот ты и пользуешься её плодами? — сказал и хохотнул Сашка.

— Отвали, — сказала, снова побагровев, но уже шёпотом, Зорина. — Сейчас получишь!

Она чуть-чуть шепелявила, но не сильно, зато когда волновалась, превращалась в грозную шипучую змею.

Татьяна была темненькой, пухленькой, но с отличной талией, хорошеньким личиком и развитой грудью.

Мы с ней как-то незаметно переместились в угол рекреации, чтобы не мешать другим, а «другие», проходя мимо, поглядывали на нас с интересом. До этого я делал попытки задружиться с девчонками, но «поиграть в любовь» как-то не получалось. Хотя, очень хотелось, да. С детства был любвеобильным, как говорила мама, мальчиком. Я, как Том Сойер, быстро загорался, и быстро переключался на другой объект обожания. Потому меня девчонки и боялись, ха-ха…

— Мерить надо, — сказал я. — Подбирать по фигуре.

— В смысле, подбирать? У тебя их много, сто ли? — шепелявя от волнения, сказала Татьяна.

— Ну, не то, чтобы… Ты, кстати, знаешь цену?

— Знаю. Слысала.

— Слысала она, — хмыкнул я, не удержавшись от передразнивая.

— Дурак, — снова охарактеризовала меня девчонка, но не убежала, как сделала бы раньше.

— Извини, Тань, — сказал я и тронул её за локоть.

У неё была очень красивая грудь и я, поневоле, задержал свой взгляд сначала на белом воротнике её коричневой школьной формы, а потом спустился чуть ниже на комсомольский значок.

— Ты, Шелест, совсем оборзел. Ты что пялишься на меня? Рассматриваешь, как… как… как куклу! Сейчас вмажу и не посмотрю на твои раны на наглой морде.

Я пожал плечами.

— Так уж получилось. Сначала смотрел на ноги и… Хм… Потом выше.

Я пожал плечами

— Извини. Как от красоты оторваться?

— Вот ты придурок, Шелест, — прошептала Татьяна. — Головой сильно ударился? Ты ведёшь себя, как… как… придурок.

— Да ладно тебе, Тань, — прошептал я. — Я ведь не специально. Просто, говорим о вещах. Я и рассматриваю тебя, хм… Может быть скоро куртки джинсовые будут. Вот я и смотрю на тебя, чтобы запомнить и тебе подобрать.

Зара мне обещала прислать вместе с джинсами, куртки и рубашки.

— Смотри, сниться по ночам буду, — вдруг усмехнулась Татьяна. — А это для мальчиков плохо заканчивается. Хе-хе-хе-хе…

Я, не ожидав «подлого удара ниже пояса», вскинул в удивлении брови, задержал дыхаие, задохнулся и закашлялся. Зорина весело рассмеялась, а отсмеявшись, спросила.

— Куда приходить мерить джинсы? — спросила она, добивая меня.

— Э-э-э… Так, это, ко мне домой.

— Я с Людкой приду, чтобы никто ничего не подумал.

— Приходите. Сегодня. Часа в три.

— Какая у тебя квартира?

— Шестьдесят четвёртая.

— Придём. Чай приготовь с конфетами и печеньем.

— Охренеть, — подумал я, разглядывая девичью фигуру, удаляющуюся от меня.

— Чего это она? — спросил Валерка, отлипая от подоконника, где стоял и ждал когда я освобожусь.

— В любви признавалась, — сказал я. — Сегодня в гости придут с Людкой Соловьёвой.

Валерка удивился.

— А оно тебе надо? Маленькие они ещё.

— Ты слишком большой, — хмыкнув, сказал я. — Что-то я не видел, чтобы ты со старшеклассницами мутил.

— Да я вообще ни с кем не мучу, — скривился он. — Толку от них? Позажиматься только если.

— Купил, что хотел? — увёл я его мысли от скабрезной темы.

— Ага. Звук — атас! Придёшь послушать?

— Не, Валер. Сейчас уроки делать буду. Тренировка вечером. Да Девчонки придут в три.

— И я приду.

Я покрутил головой.

— Не приходи.

— Да, чо ты? Приду всё равно! Не пустишь что ли?

— Не только не пущу, но ещё и с лестницы спущу, если долбиться в дверь станешь, как обычно.

Валерка опешил от такого «отлупа».

— Ты чо буреешь, Шелест? — перешёл он на неуважительный тон. — Давно в рог не получал?

Я посмотрел на него.

— Ты сам, Валера, ничего не попутал? Ты как со мной разговариваешь? Или дружбе конец? Я же тебе спокойно и подружески говорю: «Не приходи, мешать будешь. А ты барогозишь».

Валерка посмотрел на меня злым взглядом и недовольным выражением лица.

— «Барого-о-зишь», — произнёс он нараспев. — Точно с блатными повёлся. Ладно, бывай. Хотел тебе диски дать послушать, теперь хрен.

— Ну, хрен, так хрен, — сказал и пожал я плечами. — Бывай.

Домой мы шли разными дорогами. А я точно знал, что Валерка завтра будет «окучивать» Таньку Зорину на предмет её, хе-хе, совращения. Валерка всегда злонамеренно отбивал у меня девчонок. Это я только сейчас осознал. Так было со всеми моими «подружками». Ну, да и ладно. Сейчас-то мне пофиг, а раньше помниться переживал, да. Нормальный, Валерка, пацан. Завистливый только к чужим успехам, а хочет быть лучше всех. Ну, что ж, бывает… Так-то он нормальный парень, только с небольшими заскоками. Но у кого их нет?

Витька пришёл буквально вслед за мной. Я только успел разуться, достат из дивана джинсы, такого же, как у меня размера, поставить разогревать борщ и умыться, как мявкнул входной звонок.

— Чо это у вас за звонок? — спросил Витька.

— Батя сделал.

— Прикольно. Может мне сделает? Я на свою дверь в комнату поставил бы, если бы родичам не понравилось бы.

— А ты с кем живёшь?

Витька удивился вопросу.

— Ну, как… Мать, отец, брат старший. Сестра была, замуж вышла уехала.

— А-а-а… Поэтому у тебя своя комната?

— Ну… Показывай.

Я показал. Витька осмотрел клёпки, строчку, лэйблы.

— Клёвый штан, — покивал он. — А я тебе пласты принёс. Была у меня парочка под реализацию брал. Без накрутки отдам по нормальной цене.

— Что за пласты?

— Пинки «Вишь ю ви хе» и Юрай Хип «Инокент Виктим».

— Это со змеёй, который? — спросил я.

Витька кивнул.

— В курсах, ты, смотрю.

— Покажи.

Витька развернул газету. Я увидел до боли знакомые совершенно новые, запечатанные в прозрачную плёнку конверты.

— Муха не е*лась, — сказал довольным тоном Витька.

— Сколько?

— Пинки — сотка, эта — восемьдесят.

— Заворачивай, — вздохнув, сказал я.

Витька решил срубить на мне бабла, обнулив мою прибыль.

— Да, ты чо⁈ Нормальная цена! Муха…

— Ты охренел? — спросил я его. — Я тебе тогда и штаны не продам за сто восемьдесят. Бери за двести двадцать.

— Ты не ох*ел?

— А ты?

Мы смотрели друг на друга. Причём, я знал, что двести двадцать — цена не крайняя.

— Я сейчас их продавать не буду. Они только доролжать будут. Монтан не так много выпускают. На балке от цены валютника вдвое берут. В курсах? Вот и считай. Я тебе по дешману уступаю, как другу, а ты мне впариваешь сразу в двойном размере. Хоть бы ещё что-то новое было, а так старьё семьдесят пятого года.

— Хипы свежие совсем! — возмутился Витька.

— Да, «Хипов» я бы и не брал. Не нравятся они мне. Так… Вертушка новая. Что-то слушать надо. Продам всё равно. А ты мне цену такую, залупил, что мне в убыток придётся их отдавать. Они даже новые никому не нужны. На любителя группа. И дис, в общем-то, гавно.

— Ты его слушал, что ли? — удивился Витька.

— Слушал.

— Врёшь. Он совсем свежий. Семьдесят седьмой год! Только что с завода!

— Тут «Фрин изи» более менее и «Иллюзион», а так сплошной мусор. Хочешь проверим?

Витька поморщился.

— Я их тоже е люблю. Первые песни были клёвые, а это, ты правильно говоришь, — мусор.

Он помолчал.

— А Пинков за сколько возьмёшь?

— Только из-за уважения к тебе, за сорок.

— Ты о*уел? — возмутился Витька. — Восемьдесят.

— Пятьдесят.

— Семьдесят.

— Ну, тогда шестьдесят. И, заметь. Пинки у меня есть все на плёнке.

Я соврал.

— Ты на этом, что ли слушаешь? — пренебрежительно вскинув верхнюю губу, спросил Попов.

Это батин. Мой у Валерки пока. Пока меня не было у него был. Записывал он что-то. Не забрал ещё. Сейчас пойду заберу.

— А что у тебя?

— Нота.

Витька скривился.

— У меня всё «Текникс». И бобинник, и вертушка, и усилок с колонками.

У меня отпала челюсть.