В конце XIX века закрепляются фасоны мужской и женской одежды. По мере того, как первая упрощается, вторая украшается. Примером этого различия служат перчатки, которые вновь превращаются в декоративный аксессуар, адаптированный к дневному или вечернему наряду. Женские перчатки делают из шелка, вышитой кожи или трикотажа. Мужские же перчатки, наоборот, становятся более простыми и облегают руку, как и линии костюма. Выбор цвета также очень кодифицирован: днем надевают желтые, коричневые, черные и темно-синие, тогда как вечером носят белые.

Виды перчаток служат индикаторами социальных кодов, проявляющихся при соблюдении особых условий. Появиться на публике без перчаток значит стать посмешищем. В то же время половая дифференциация посредством предметов одежды также тяготеет к сглаживанию, несмотря на то что региональные традиции бывают очень строги. В частности это относится к перебинтованным стопам в Китае.

В Поднебесной на протяжении тысячи лет туго бинтовали женские стопы с целью придать им утонченность и сексуальную привлекательность, снимая повязку раз в неделю, чтобы помыть и надушить ноги. Бинтование начинали в возрасте 5 лет, иногда раньше, и продолжали это делать примерно в течение двух лет, чтобы добиться считавшегося идеальным размера – 7,5 см, так называемого «золотого лотоса». Омыв ноги теплой водой или кровью животных, смешанными с лечебными травами, пальцы ног, за исключением большого пальца, пригибали к подошве стопы, чтобы уменьшить длину стопы и придать ей форму бутона лотоса. Затем на стопу надевали остроносую обувь, длина которой от недели к неделе становилась все меньше [410].

Последние императоры династии Цин пытаются воспрепятствовать этому обычаю, по правде сказать, не добиваясь желаемого результата, особенно в деревнях. С конца XIX века под влиянием иностранных миссионеров, таких как ирландский протестант Джон Макгоуэн или британская писательница Алисия Литтл, создавших соответственно The Heavenly Foot Society (Общество небесной ноги) в 1875 г. в Сямэне и The Natural Feet Society (Общество естественных ног) в 1895 г. в Шанхае, зарождаются движения против бинтования ног.

Постепенно этот обычай обесценивается китайцами, его называют дьявольским и относят к пережиткам, таким как косичка у мужчин, символизировавшая слабость нации.

В марте 1912 г. Сунь Ятсен, временный президент Китайской республики, просит Министерство внутренних дел составить декрет о запрете бинтования ног. Однако он не имел особых последствий вплоть до 1928 г., когда Чан Кайши создал правительство в Нанкине[411].

Это отнюдь не самый крайний случай гендерной дифференциации в истории обуви. Традиция мало-помалу забывается, но окончательно искореняется только в 1949 г. при коммунистах.

Наконец, женщины продолжают задаваться вопросом о своем гардеробе, желая пересмотреть свою роль в обществе и заставить его принять свое опороченное моралью тело. Примерно в 1900 г. заимствование женщинами мужской одежды становится для многих из них средством протеста против того положения, которое предназначено им в патриархальном обществе. Они по-прежнему прибегают к переодеванию, чтобы «выдать себя» за мужчин и потребовать серьезного отношения к их труду, как делает писательница Жорж Санд (1804–1876 гг.) или художница Роза Бонер (1822–1899 гг.).

В период между Первой и Второй мировыми войнами женщины становятся заметнее. Мужеподобное женское одеяние изобразила, в частности, французская художница американского происхождения Ромейн Брукс (1874–1970 гг.). На ее портрете британский скульптор и переводчик Уна Траубридж изображена в окружении двух немецких такс, с моноклем и в пиджаке с мужским воротником [412].

В начале XX столетия дендизм добирается до Нью-Йорка и вдохновляется философией Бодлера. Брукс даже утверждает, что круг ее лондонских почитателей интересует только ее внешность, а ее моральные ценности или идеи никого не интересуют. То есть посредством одежды она сознательно ведет переговоры о своем социальном положении [413].

Дискуссия, переговоры и навязывание – все это термины, определяющие трансформации и споры о гендерной дифференциации на протяжении XIX века. В зависимости от политической и социальной ситуации, тела склонны дифференцировать или, напротив, приводить к единообразию. Начало XX столетия путает карты гендерной принадлежности одежды.