Мода видоизменяется нелинейно, но можно уловить дух эпохи Возрождения. В процессе исторического развития крупные культурные центры поддерживают перемены и их распространение. Нюрнберг, Флоренция, Амстердам, Лондон либо Валь-де-Луар – все они имеют отношение к экономике, работающей на внешний вид.

XIV и XV века в Италии демонстрируют возобновление интереса образованных людей и художников к античной греческой и римской литературе и философии. Мы говорим не о внезапном изменении, так как Средневековье уже было знакомо с Античностью, но возникшие гуманистические идеи контрастируют со средневековыми духовными канонами. О новом видении мира свидетельствуют живописные портреты от Италии до Северной Европы. Их ясность и точность доходят до того, что художники изображают все вплоть до швов на одежде. Правители достоверно представлены в великолепном бархате и парче. Обновление гардероба завораживает. Суверены и аристократы обладают роскошным гардеробом, а торговый класс подражает им [188]. Браки среди известных европейских семейств способствуют обмену модными тенденциями между странами и популяризации моды. Развитие печатного дела, начавшееся в Нюрнберге, также содействует распространению альманахов, посвященных одежде. Тем не менее их следует скрупулезно изучить, чтобы отличить полет фантазии авторов от реалистичного изображения одежды [189].

В начале XIV века итальянский наряд представляет собой сочетание тех элементов, которые ранее носили в Северной Европе, и ближневосточных, то есть азиатских влияний. Действительно, ощущается некоторое сходство с турецким платьем и головными уборами в форме тюрбана. Италия отторгает узконосую обувь, находя ее неприличной, а также женское платье с V-образным вырезом и завышенной талией, отдавая предпочтение более широким формам и низким декольте. Юбки больше не отделены от лифа, платье становится цельным предметом одежды.

О мастерстве итальянских портных, в совершенстве овладевших работой с узорчатой парчой и дамастом, говорят ткани. Даже нижнее белье играет на руку роскоши благодаря аккуратным разрезам на уровне локтей и проймы. Тем не менее владычество Испанской империи и Франции над итальянскими городами меняет географию центров моды [190].

Путешествие Христофора Колумба в 1492 г. и могущество короля Испании Карла V (1516–1556 гг.), считающегося хозяином Европы, выдвигают на авансцену Иберийский полуостров. Испанское влияние принимается королевскими поддаными вплоть до Нидерландов и Священной Римской империи. Женская фигура в форме песочных часов облачена в богатые темные ткани. В зависимости от настроений двора наблюдается тенденция к строгости и суровости. Чтобы подчеркнуть выразительные линии тела, под юбку для визуального увеличения бедер надевают фижмы – нечто вроде каркаса в форме колокола, сделанного из тростника, ивовых веток, струн или металлических прутьев. Фижмы, предвестники панье[191] и кринолина, которые придут им на смену в XVIII веке, визуально расширяют нижнюю часть тела. Принцесса Иоанна Португальская (1438–1475 гг.) якобы использовала их первой для того, чтобы скрыть беременность.

В конечном счете этой моде следуют во всей Европе, и Екатерина Арагонская, выйдя в 1501 г. замуж за принца Артура, старшего сына Генриха VII, распространяет ее в Англии.

Итак, фижмы становятся главным элементом моды династии Тюдоров. Верхнюю часть тела, в частности лицо, оттеняют воротники, украшенные вышивкой белого и черного цвета и создающие таким образом резкий контраст с остальным нарядом. Эволюция женского силуэта вдохновляет мужчин. Однако мужская мода предлагает обратную геометрию тела: накладные плечи и мощная грудь. Украшения, богатая вышивка, жесткие кружева покрывают торс. Портреты и описи сообщают множество подробностей о гардеробе.

В конце концов, на смену черному цвету приходят цветные одежды Генриха VIII и Елизаветы I, которым также отдают приоритет во Франции и на Иберийском полуострове [192]. Понятно, что в источниках описаны, главным образом, одеяния элиты и двора, дающие толчок модным тенденциям. Но экономика гардероба для средних классов известна достаточно хорошо для того, чтобы упомянуть о доиндустриальном прет-а-порте или готовом платье.

Начиная с эпохи Возрождения уже доступны в магазинах и экспортируются вышитые съемные рукава. Лондонские таможенные реестры XVI века также указывают на оптовые импортные закупки: перчатки из Бельгии, Испании и Италии, французские сеточки для волос, соломенные шляпы, вязаные ночные колпаки, чулки и юбки. Англия также заказывает сырье из Италии, такое как шелк-сырец, который затем превращается в ленты. Ленты, которые продаются в лавках, разложены рядом с шелковыми галстуками и рукавами.

Для производства некоторых изделий мужские гильдии передают часть подряда женщинам, работающим на дому. Архивные источники показывают, что предметы одежды, от самых крупных до аксессуаров, выпускаются серийно [193], что подтверждает система пожертвований. Ежегодно во время церемонии омовения ног в Великий четверг на Страстной седмице английская королева Елизавета I (1533–1603 гг.) дарит участвующим в этой церемонии бедным женщинам по шерстяному платью, рубашке и паре башмаков. Также в 1577 г. один богатый гражданин из Нюрнберга завещает ежегодно 31 октября, вплоть до 1809 г., раздавать сотне бедняков по жилету, белой льняной рубашке и брюкам из черной шерсти, и вдобавок по черной шляпе и паре башмаков! Как следствие, портным и компаньонам, которым была поручена эта задача, пришлось стандартизировать свои приемы и сделать оптовые закупки у специализированных ремесленников.

Итак, готовое платье рождается не в XIX или XX веках [194]. Развитие этой отрасли подпитывает использование ношеной одежды. Действительно, в начале XVI века стоимость плаща составляет в среднем 50 % от годового дохода нюрнбергской служанки. Легко понять, что у сети лавок старьевщиков впереди долгая жизнь [195]. Случай с парижскими шляпниками доказывает вторичное использование уже ношенных вещей. Чтобы спасти дырявый, поблекший или деформированный головной убор, устав корпорации предполагает починку и перекрашивание, то есть «переделку». Ею часто занимаются нуждающиеся специалисты, так называемые «шляпники-старьевщики» или «починщики старых шляп», так как эта работа не требует большого количества инструментов [196].

На протяжении XVI века сеть лавочек, реставрирующих или перепродающих старые вещи, становится шире. Это служит доказательством того, что вещей достаточно много и их довольно часто обновляют, заменяя другими и удовлетворяя потребности небогатых классов. Подъем производства готового платья становится возможным благодаря развитию городов и экономическому росту, который переживает Западная Европа.

Повышается роль множества городских центров, которых ждет прекрасное будущее в плане развития промышленности и известности в сфере производства одежды. Лондон со своими множественными речными пристанями и развитой торговлей был центром торговых и культурных обменов уже с конца Средневековья. Опираясь на римское наследие, он становится одним из главных портов для торговли с Америкой.

В XV веке этот английский город уже является одним из самых крупных городов мира, но, поскольку он находится на отшибе, ему не удается соперничать с такими европейскими центрами, как Париж, Флоренция и Рим [197]. Он еще не занял своего места на подиуме мощных центров производства и устройства выставок модных товаров. Лондон в большей степени является транзитным пунктом в международной системе моды, экспортируя сырье или полуфабрикаты (шерсть, металл) и импортируя роскошные меха и вышивки.

Однако в национальном масштабе он удивительно привлекателен по причине его политической и культурной роли.

Размещение в Лондоне Парламента, судов и королевской власти привлекают туда богатых и влиятельных людей. Так город превращается в английский центр моды. Дворцы Хэмптон-корт, Гринвич и Уайтхолл являются одновременно укрепленными резиденциями и местами, где демонстрируют достижения ремесленников, пышность, а также испанское, французское и итальянское великолепие.

Что касается стратегической локализации мастерских и лавочек, то о них можно узнать из архивов корпораций, в частности, парижских [198].

Согласно постановлениям, работы должны выполняться при дневном свете, предпочтительно в мастерской или в лавке, а не «в комнате»[199]. Этот идеал, своего рода мираж единообразия (о котором мечтают), сформулирован также в уставах и технической литературе.

Тем не менее наблюдается тенденция к концентрации работников в одном помещении – это может быть лавка, чердак или комната.

Представители некоторых профессий группируются внутри кварталов или улиц, например, модные аксессуары делают в районе улицы Сен-Жак в Париже [200].

Мастерская шляпника Гело, расположенная в предместье Сен-Жермен-де-Пре, занимает 18 из 27 комнат особняка [201]. В подвале насчитывается не менее трех погребов, где хранят инструменты и топливо;

на первом этаже размещаются гладильня и лавка; на втором этаже – гостиная и комната Гело, там же стоят сушильные печи для шляп; на третьем этаже расположены отдельные комнаты для серых и черных шляп с разложенными товарами; наконец, на верхнем этаже приютился небольшой чердак, где будет построена галерея, комната для тканей, чулан для садового инвентаря и комната для бобрового меха.

При кажущейся путанице между личной и профессиональной сферами – которые разойдутся, в лучшем случае, лишь в конце XIX столетия – в самом центре Парижа организуется производство. Отмечают некоторый недостаток рациональности, в частности в обустройстве мастерской на верхнем этаже. В самом деле, тяжелые материалы проще хранить на первом этаже. Пример Гело остается исключением. Обычно лавки соединены с подсобными помещениями, комнатками или складами, где ремесленник хранит товары и сырье. Они могут располагаться на первом этаже, примыкать к лавке, а также на верхних этажах.

Параллельно с развитием уже известных городских центров и локализацией ремесел возникают производственные центры, престиж которых может способствовать укреплению репутации нации. Так, в частности, в конце XV века случилось с Туром, не без участия которого Франция смогла заработать репутацию страны, производящей предметы роскоши.

Финансовый округ Тур – один из самых старых и крупных во французском королевстве. Людовик XI (1423–1483 гг.) декретом от 12 марта 1470 г. превращает его в столицу шелка, основав королевскую мануфактуру, где занимаются производством парчи и шелкопрядением. Итак, королевская воля направляет развитие производства роскошных изделий, которую ждет большое будущее [202].

Своим непосредственным попечительством Людовик XI защищает предприятие, организуя миграцию работников (в частности, из Лиона, поскольку там обосновались квалифицированные специалисты из Генуи) и поощряет рабочих и мастеров, освобожденных от присмотра или наблюдения и получающих более высокую заработную плату, соразмерную их труду [203]. В 1512 г. насчитывается шесть десятков мастеров, организованных в корпорацию и, следовательно, защищенных уставом.

В результате инициативы Людовика XI французские предметы роскоши получают повсеместную известность. Основание мануфактуры приходится на уникальное время – эпоху Возрождения, когда политические празднества сопутствуют утверждению централизованной власти вплоть до ее полной победы в классическую эпоху.

Итак, службе королевских развлечений поручается организовать и финансировать дворцовые зрелища. Восхищение публики объясняется, кроме всего прочего, роскошью тканей и нарядов.

Желание модно одеваться содействует укреплению мощи европейских дворов, оспаривающих первенство в обстановке политического, дипломатического и военного соперничества. Битва перемещается в сферу роскоши в искусстве и бахвальства. Тур с его мануфактурами является средоточием этих символических сражений, развернувшихся вокруг производства шелков, которые эстетизируют политическую власть. Но связь между политиками и фабрикантами представляет опасность для предприятий, когда парламент покидает Тур.

В самом деле, если Людовик XI после пленения в Испании обосновался в замке Плесси-Ле-Тур, то Франциск I предпочитает ему Иль-де-Франс, в частности, Фонтенбло и Сен-Жермен-ан-Лэ. Начиная с 1530–1545 гг. дают о себе знать первые последствия отъезда знати.

Когда в 1536 г. король вручает патент лионской фабрике, жители Турени попадают в сложное положение.

Рынок обновляется и требует, в частности, оригинальных узоров для шелков. Однако Тур специализируется на однотонных шелках.

Находясь в изоляции, он не способен удовлетворять новые эстетические и технические потребности, кроме того, королевская мануфактура сталкивается с внутренними сложностями, объясняющимися устаревшей системой организации [204]. Город никогда не оправится от неспособности усовершенствовать свою технологию окрашивания. Лион, выгодно использующий свое географическое положение в центре Европы, переманивает фабрикантов и искусных мастеров, принимая эстафету у Тура.

Оживившийся интерес к нарядам и украшениям требует реконфигурации ремесел и более четкой организации. Чтобы расширить выбор изделий и производить качественные вещи, необходимо уточнить обязанности работников модной отрасли.

В XVI веке портной шьет всю верхнюю одежду, а также подшивает ее и пришивает подкладку. Усложнение женской одежды, в конструкцию которой входит китовый ус и тростник, преобразует это ремесло. Портной, превративший в подлинного инженера тела, сняв мерки, способен создать трехмерные конструкции, интерпретировать их и перевести в двухмерные лекала. То есть речь идет о скульпторе, адаптирующемся к основе, ее несовершенствам и асимметрии, использующем различные ножницы, паровые утюги и тонкие булавки.

Труд шляпника особенно показателен в смысле необходимых приемов и принятых на тот момент эстетических предпочтений.

Знания и умения профессионалов раскрывают всю логику ремесел и применяемой технологии [205]. В случае с меховыми шапками сначала необходимо подготовить исходный материал. «Стрижка», «валяние основы» с помощью «варки», «сортировка» в соответствии с видом желаемого головного убора, «перемешивание» и «удаление сора» – все это операции, характерные для специализации шляпного дела.

В этот самый момент работник делает заготовки, то есть детали будущей шляпы. Он делит ткань на четыре равные части треугольной формы, которые затем соединяет попарно, накладывая одну на другую в шахматном порядке, чтобы образовался колокол двойной толщины. Последний подготовительный этап – это мятье: работники мнут заготовку в тазу на плите. Затем следует валяние, особенно трудоемкий процесс, требующий ловкости от работника. Он в течение тридцати минут, стоя, голыми руками, с помощью деревянного валика, регулярно смачивая его теплой водой, смешанной с кипяченым винным осадком, валяет колокол. Движения валяльщика напоминают жесты повара, месящего вручную тесто или раскатывающего его скалкой.

Работник несколько раз повторяет эту операцию, которая может продолжаться до трех часов. Когда колокол достигает желаемого размера, он срезает лишние и неровные куски по краю. Наконец, наступает момент правки, когда шляпа обретает окончательную форму. Тогда работник, чтобы получить вознаграждение, оставляет свою метку на шляпе [206].

Рабочие трудятся в особенно тяжелых условиях. Из-за краски и кипящей воды, необходимой для валяния, у них почерневшие и обожженные руки. Рисовальщик, работающий на мануфактуре, может показаться счастливчиком, но итальянский врач Бернардино Рамаццини в своем «Трактате о болезнях ремесленников», увидевшем свет в 1700 г., напоминает о запахе, стоявшем в мастерских, который был похож на запах отхожего места. Художников, рисовальщиков или золотильщиков поражает слепота, если только они, облизывая кончик кисточки, не травятся ядовитыми веществами[207].

Вообще говоря, рабочих, которые трудятся стоя, описывают как худосочных астматиков, изнуряемых кашлем и тошнотой из-за запаха, жары и влажности, царящих в мастерской, или же как страдающих от варикозного расширения вен и боли в спине.

Организация производства способствует, в частности, повышению престижа государств. Как следствие, она оказывает влияние на работников, условия труда которых при этом не улучшаются. Сознавая растущий интерес к нарядам и новшествам, фабриканты и ремесленники разрабатывают маркетинговые стратегии, дабы убедить будущих клиентов поддаться соблазну моды.