Вопреки общепринятому мнению, одеяние римлян претерпевает явные изменения. Умение и манера драпировать тогу позволяют привести в гармонию тело и дух. Остающиеся неприкрытыми локти и колени говорят о крепком телосложении. В целом неизменная римская тога между тем позволяет выражать чувства, подыгрывать сдержанным или страстным движениям и принимает участие в обольщении.

Когда рождается и развивается какая-либо мода, это говорит о том, что мужчины и женщины испытывают потребность отличаться от других. Когда этой моде начинают следовать все остальные, она свидетельствует о заразительной потребности подражать, вероятно, присущей человеческому роду, и о способности к обновлению культуры.

II век до н. э. отмечен так называемой «эллинской» модой. Начиная с VII века до н. э. греческая и римская культуры становятся неразделимы благодаря торговым отношениям. Точнее, греческая мода уже основательно встроена в римскую жизнь, в ней нет ничего поразительного или по-настоящему нового, и, следовательно, она не может считаться модой в Риме, как в первое время. Зато возрожденный эллинизм порывает связи с размытым италийским эллинизмом, отнюдь не отчуждающим себя от римской культуры.

Древнегреческий историк Полибий (203–126 гг. до н. э.), приступая к рассказу о македонских войнах, упоминает о постоянном обмене между аристократическим классом и греками, в частности, во время дипломатических миссий. Римлянин, приобщаясь к красоте, украшает свои виллы греческими статуями и живописью.

Впрочем, именно в это время полководец Сципион Африканский начинает ежедневно бриться, тогда как старики ходят с длинными волосами и бородами. Однако новые манеры не принимаются в мгновение ока. Действительно, в 300 г. до н. э. варвар, прибывший с Сицилии, понапрасну пытается ввести моду на гладко выбритое лицо [129]. Гораздо заметнее влияние Сципиона, одевающегося на греческий манер в плащ и сандалии, и его жены, украшающей себя множеством драгоценностей.

В Риме на женщину в богатом уборе могут посмотреть благосклонно, так как ее внешний вид отражает ее статус. Но греческая мода создает проблему: обилие ювелирных украшений связывается в сознании с греческой женщиной и антиримским настроением [130]. Тем не менее Сципиона или его жены это, по правде говоря, не касается. С учетом их положения не слишком важно, что их обвиняют в аморальности.

Хотя Полибий считает драгоценности супруги соответствующими ее рангу, не станем забывать, что этот грек тоже не смотрит на мир глазами римлянина.

На деле, нужно признать, немного слез было пролито на алтарь античной простоты. Это новое открытие эллинизма через завоевания воздействует на моду, но также на интеллектуальную, в частности поэтическую, и политическую жизнь. Такие авторы, как Плиний, Флор, Дион Кассий, Полибий или Тит Ливий, сходятся в одном:

«Появление чужеземной роскоши в Риме началось с возвращения армии из Азии». Обогатившийся победитель, стимулируемый такой экзотикой, – плодородная почва для навязывания эллинской моды [131].

А как обстоят дела с принятием римской одежды на побежденных территориях? Невозможно описать все, что передавалось или отвергалось. Тем не менее в эпоху Империи появляются провинциальные римские общины со своей спецификой и местными обычаями.

Многообразия здесь не меньше, чем того общего, что характерно для римских образцов. Чтобы углубиться в подробности, пришлось бы понять разнообразную обстановку в римских провинциях.

История взаимного терпения и адаптации развивается вплоть то того времени, которое называют апогеем Империи, вдохновляемым Pax Romana[132], «веком Антонинов». Археологи обнаружили в местечке Лексден на территории современной Англии сожженные останки высокопоставленной персоны, захороненные примерно в 15 г. н. э.

Тело лежало под курганом вместе с погребальными принадлежностями, состоящими из амфор, кольчуги, фрагмента золотой канители и медальона с изображением императора Августа [133]. Местное население, в частности представители политического класса [134], переняло элементы римских обычаев. Но курган также указывает на то, что эти элементы были адаптированы к местным верованиям.

Пределы «принятия чужеродного», вероятно, заслуживают особого изучения [135].

Ювелирные украшения также подвергаются серьезным изменениям.

Как культурное наследие, которое носят испокон веков и которое было широко доступно в виде колец, браслетов, подвесок и ожерелий, они становятся предметом подлинного поклонения. Обогащение Рима и его экспансия влекут за собой лихорадочную страсть к золоту, что доказывают ограничения, наложенные во времена Республики «законом Оппия». И вновь победы и завоевания задают ритм новой моде.

После победы Помпея над понтийским царем Митридатом, обладавшим легендарными запасами золота и драгоценных камней, в моду вошли кольца с инкрустациями из жемчуга и камней. Удивительная деталь: в уши вставляют одну, две, даже три пары серег. По мнению Сенеки, некоторые мочки ушей стоят столько же, сколько два поместья! Отметим также большую разницу между штифтами сережек, которые могут достигать от нескольких миллиметров до сантиметра в диаметре. Даже очень дорогой бриллиант мало привлекает римлян, но высоко ценятся изумруд, затем берилл (аквамарин) и, наконец, опал. Уже существуют их имитации, то есть люди среднего достатка способны покупать модные изделия.

Так, по словам Плиния, при Августе особенно в ходу цветной хрусталь, имитирующий изумруд. Но после возвращения Помпея сердца римлян завоевал жемчуг, и непревзойденный вплоть до XVII столетия жемчуг из Персидского залива или с берегов Индийского океана требует снаряжения экспедиций либо импортных поставок.

Если во времена римского господства наблюдается очевидное обновление гардероба и ювелирных изделий, то внешний вид людей в целом типичен для всей цивилизации. И именно в рамках четко установленных категорий переопределяется личность, меняются детали, возникают новые нюансы и различаются ткани. Мода не синоним тотальной перемены, она возникает в знакомом контексте. Она обходит традиции, поскольку реагирует на дисфункцию.

Доказательством тому служит тога, главное одеяние римского политического деятеля. Тело демонстрирует самообладание, ведет себя цивилизованно, скрывает интимные детали, физическое состояние и настроение. Одежда защищает от натиска пришедших извне страстей. Перемена, нередко спровоцированная встречей с иноземцем или Иным, воспринимается как перелом, осквернение того, что может рассматриваться как общее благо, и делает возможной самоидентификацию. Однако к выходу за пределы дозволенного часто подталкивают многочисленные законы, предписания и запреты.