Был какой-то будний вечер. Шёл дождь стеной, и я следил за ним через раскрытое окно. Громадные окна в человеческий рост – единственная гордость моей квартирки. Я сидел на полу и читал эпизод из одной книги, в котором застигнутый ливнем в лесу человек тщетно пытается развести костёр.

Позвонила Женя Продан и спросила:

– Работаешь в этот долгий день?

– Десятый час – какая работа.

– Я же не знаю, как у вас там. Правила разные бывают.

– Что случилось? Выпал брилл?

– Что? Нет! С ним всё нормально – прочненький. А где ты живёшь? – «Живёшь» Женя растянула до предела.

Пьяненькая, значит, с вымоченным в солёной воде сердцем.

– Приеду, – протянула она. – Мартини сухой привезу. Ты один?

– Мне завтра на работу.

– Да?! – удивилась Женя, потому что четверг у неё ничем не отличается от субботы.

Началась суета. Подготовка квартиры к приезду женщины – дело трогательное. Мебели у меня практически не было, поэтому пыль смахивать не пришлось. Но все же я вымыл старой футболкой пол, прошёлся губкой по ободку унитаза, спрятал кастрюлю с пригоревшим дном в единственный на моей кухне шкафчик. Сменил на всякий случай постельное бельё – вдруг что. Кровать, подпираемую с одного угла книгами, укрыл пледом. Посуда и так была вымыта. Стаканы, за неимением соды, я натёр сахаром и сполоснул.

Себя вымыл, как резиновый сапог в ванной, и надушился, используя последние капли одеколона.

Переодевшись, опять уселся за книгу, но не смог сосредоточиться. Осмотрел квартиру – так жить нельзя. Даже холодильника нет!

Некоторое время я искал б/у холодильники. Присмотрел пару советских, в которых можно спрятаться от ядерного взрыва.

Посидел просто так.

Сменил носки.

Жени всё не было. Я много раз обещал себе никогда и никого не ждать, и вот опять.

Наконец зашелестела медная лапка звонка. В Жениных руках болтался могучий пакет.

Войдя, она, как сомелье, вдохнула запах моей квартиры: нечто среднее между подъездом и мусоркой.

Такая красивая, в длинном, выгодно её обтягивающем платье, она экзотично смотрелась в пространстве моей прихожей. На шее у неё было нечто вроде ошейника, тянулись стрелки до уха и лоб слегка был припылен пудрой. Я сообразил, что прежде не видел на ней макияжа.

– Гостинцы! – завопила она, приподняв пакет.

– От тебя пахнет алкоголем.

Женя стала оправдываться. Она встретилась с подружками, но их вскорости увезли прикреплённые к ним мужчины. А она, как всегда, сама.

– Ты не против, если я осмотрюсь?

Я принялся разбирать пакет: мартини, виски, конфеты, колбаса, булочки, сыр, лимонад, бутылочка шампанского в мини-формате.

– Ты, наверное, прочитала где-то, что квартира многое говорит о хозяине, да? Так вот это все чепуха. Обстановка в этой хате никаким образом не отражает мою личность, потому что я не делал здесь ремонт, не покупал эту скудную мебель. Отсутствие штор – это скупость собственницы, а не признак моей открытости.

В ванной она нашла женский дезодорант:

– Ага, значит, ты всё-таки с кем-то живёшь? Дезик женский.

– Он прежде всего дешёвый. На мужской не всегда хватает денег.

– Да не ври ты!

– Могу подмышку дать понюхать.

Усевшись за стол над разномастными стаканами, мы молча выпили по несколько капель копчёного виски. По сияющему лицу, по вытянувшимся губам, по уверенному движению руки, опускающей стакан, я понял, что Женя опытная пьяница, а значит, раньше пяти утра мы не разойдёмся.

Оказавшись на таком близком расстоянии от красивой девушки, да ещё ночью, я разоткровенничался. Видимо, это мужское животное перехватило пульт управления сознанием.

Некоторое время мы толковали о моём братике. Я упомянул, что меня беспокоит его малолетняя подружка.

– Кажется, она ещё та сука, – сказал я. – Плотоядный какой-то у неё взгляд. И точно не любит книжки.

– А у меня?

– У тебя любопытствующий.

– Скромным парням нужны такие девушки.

– Он ранимый, а не скромный. Им нужно пользоваться осторожно, как хрустальным бокалом.

Потом расслабилась Женя. Жаловалась на то, что образование ей, судя по всему, совсем не пригодится. Чужие рты и зубы в них вызывают у неё отвращение. Как-то на практику к ней пришёл старик с чёрным зубом. Женя тронула его зондом, и тот, пустив из-под корней зелёный гной, отвалился. Женя свалилась в обморок. А ещё как-то старушка привела внучку лет девяти. Девочка плакала и в какой-то момент, сложив юртой руки, принялась молиться на осеннее окно. Женя решила, что никогда за детей не возьмётся.

– Когда поступала, глупая была, думала, что выбрала отличную профессию. Буду людям делать красивые улыбки. Видимо, я тупо сильно изменилась за эти годы.

– Например, я – дипломированный географ, но по профессии не работал и все мои знания о Земле сугубо теоретические. Выбор специальности не определялся моим желанием или способностями. Просто факультет оказался самым дешёвым.

– Что-то произошло серьёзное со мной за эти годы, – повторила Женя.

Где-то в полночь от выпитого мы совершенно перестали следить за структурой разговора. Перебивали друг друга, матерились, смеялись, недослушав, уходили в туалет, а вернувшись, спрашивали: «Так на чем я?»

Несколько раз я придвигался к Жене и, будто проламывая лицом невидимую фанеру, пытался свершить поцелуй. Она или отталкивала меня, опустив голову, или поднималась на ноги, чтобы погулять по кухне.

Около полуночи под рёв набирающегося унитаза Женя спросила, протягивая непонятно где найденный пропуск на местное телевидение:

– Откуда у тебя эта красная бумажка?

Где она его только нашла.

– А, это я пару месяцев работал помощником редактора. Помогал сценарии сочинять для исторического блока. Молод был, зол и неаккуратен. Поссорился по принципиальному вопросу с одним старым козлом и ушёл.

Неожиданно Женя назвала фамилию старого козла и потребовала подробностей.

Захотелось мне после очередного впечатлившего меня фильма создавать нечто подобное. (Юношеские желания.) Это было не то что до завода, а ещё до офиса. Я отправил унизительное письмо по электронному адресу местной телерадиокомпании с похвальбой в собственный адрес. На беду, мне прислали ответ. Предложили выполнить тестовое задание: написать сценарий или рассказ о любой значимой для российской истории или культуры личности. Тема свободная, объем небольшой, срок неделя. Должно быть интересно и со вкусом.

Я обещал.

На прогулке по осеннему парку, где-то под ломкими ветвями берёз с золотыми монетками, в моей голове (в душе? в желудке? в яйцах? в печени?) затрепетал замысел. У вонючей, покрытой ряской реки, глядя на отражение панельки, напоминающей скалу, я придумал текст. Это была альтернативная история гибели Лермонтова.

У меня получалось так, что на самом деле он инсценировал свою гибель, чтобы жениться на молодой чеченке и посвятить жизнь сочинению грустных од. В тайном заговоре состояли все участники событий, в том числе и Мартынов.

По моей версии, Михаил Юрьевич отправлялся на дуэль, имитировал ранение и притворно умирал. Далее, не очень суетливо и с ленцой, его осматривал подкупленный врач, а Мартынов сотоварищи, зевая, расходились по домам. И только мальчик-слуга, которого не предупредили, рыдал, как кошка у тряпки, ещё хранящей тепло утопленной тройни. Бабушка тоже была в заговоре, поэтому немедленно потребовала доставить тело на родину. Лермонтов прожил до 1864 года, и последняя запись в его дневнике относилась к оценке повести «Казаки» Толстого:

В итоговой редакции я выбросил приведённое стихотворение, как всякий большой художник, не испытывая никакого сожаления. Неделю мою кандидатуру согласовывали, а потом пригласили оформляться с набором праведного гражданина: паспортом, ИНН, СНИЛС и серенькой «трудовой».

Появившиеся в Жениных глаза слёзы вызвали моё недоумение. Я подумал, что, как все склонные к пьянству женщины, она сентиментальна.

– Мама долго работала там, – промямлила она. – Главным редактором была. До самой долбаной смерти почти.

Она выпускала детские передачи. Тоже все время ругалась со старым козлом, который тогда ещё был средних лет. Там где-то даже есть памятный портрет её короткостриженой мамы. (Я соврал, что, кажется, видел его.)

Дальше Женя, захлёбываясь слезами, вспоминала, как внезапно заболела мама, как отец возил её по всему миру, тратил деньги, но ничего не получилось. Мамины глаза увеличивались и чернели, а сама она перед смертью весила, как мешок пуха. Женя не отходила от умирающей. Поила соком и просила держаться до лета.

– Я утром, свежим таким, проснулась и поняла, что мамочки нет. Спустилась на первый этаж, постучалась в её комнату – тихо. Я заплакала и постучала сильнее. Тихо. Дёрнула деревянную ручку – открыто. Она, лёгонькая вся, лежала на боку и не дышала. Перед смертью мама нарядилась в красивую ночную рубашку. Нужно было звать папу, а я села рядом и была с ней много времени. Любимый человек, и так быстро отняли.

– Смерть, – сказал я, желая её утешить, – это наша проблема, а не умершего. Не они уходят, а мы остаёмся без них. В идеале детей нужно учить не истории или биологии, а тому, как правильно отпускать своих покойников.

Я хотел ещё задвинуть что-то подобное, развить тему, но Женя буквально зарычала. По её мнению, я не вправе рассуждать на эту тему. Мама была единственным человеком, который интересовался ею по-настоящему. А я не должен раскрывать рот. И вообще: мужчины хотят только тело. Сегодня с одной, а завтра с другой – предатели и т. д. Все эти рассуждения были старше нашего города.

А ещё, видимо, подействовал алкоголь. В какой-то момент я неожиданно буквально заскрипел зубами от злости. Секунда полной потери контроля. Я едва сдержался, чтобы не вмазать по этому лицу с маленьким носом.

Было так: Женя стояла у окна, а я сидел на полу, жевал сыр, привезённый ею, и прихлёбывал коньяк прямо из бутылки. Сыр размягчился от духоты и покрылся влагой, точно вспотел.

– В холодильнике сыра не осталось? – спросил я, пытаясь перевести тему разговора.

Развернувшись ко мне, Женя поджала губы, прежде чем ответить, и даже упёрлась руками в колени:

– Сходил бы да купил свежего! Сидишь тут, как хомяк.

Меня будто придушили. Рука с куском этого проклятого сыра сама по себе дёрнулась и застыла.

– Могу сходить. Сходить? Что молчишь? Сходить? Я спрашиваю. – Щёки мои запылали, я привстал, пошатываясь.

«Сука, – думал я, – Легко быть щедрой, когда на папином подогреве сидишь».

Женя хихикнула, покачивая головой. Это уже походило на семейный скандал. Я выдохнул, приказал сердцу уняться, и оно послушно снизило темп.

– Ты скандалистка, – сказал я как можно спокойнее. – Мне это неинтересно. Уезжай.

К счастью, Женя не поднялась со стула, но обернулась на дверь, услышав: «уезжай».

– Уезжай, – повторил я.

Впервые Женя сделала что-то, похожее на попытку поцелуя. Я не поддался. Кажется, её это испугало. Она совсем запуталась и не понимала, как действовать.

Помедлив, она встала в дверном проёме кухни, нагнулась, схватила край платья и сняла его через голову, потом щелчком освободилась от крошечного бюстгальтера и стянула резинку трусов. Теперь она была абсолютно голая, на ней осталась только штучка, напоминающая ошейник.

– Ради этого всё? Видишь: ничего интересного.

Она стояла против света (на кухне светло, а в коридоре темень), поэтому я не мог рассмотреть её мельчайших деталей и соединений. Помню, что чувствовал стыд, глядя на припухлости в том месте, где должна быть грудь. Зато впечатляла избыточная, на мой вкус, мускулатура. В общем, в одежде Женя волновала меня сильнее. И всё же было интересно.

Я понимал, как опасно произносить задуманное, но гордость гнала вперёд – на лезвия босиком.

– А на руках ты ходить умеешь?

– На руках? – Женя удивилась. – Нет, конечно.

– Жалко. Люблю, когда женщины умеют ходить на руках. Уматывай, – добавил я, и теперь этого оказалось достаточно.

Тогда Женя вернула на место бельё и платье. Я заметил, как сильно она захмелела. Никогда не стоит делать акт с пьяной женщиной. Тем более, может сложиться кровать, держащаяся с одной из сторон на Камю, Сартре, Достоевском и Маканине.

Икая, Женя обулась в коридоре и оттуда из темноты крикнула:

– Гуд бай!

Я размашисто перекрестил её, не провожая, и едва не расплакался, заперев дверь.

До начала рабочего дня оставалось два часа. Я ясно осознавал масштабы грядущего похмелья, но куда от него деваться, не знал. Умывшись и вычистив зубы, я уснул.

Засыпая, я отметил, что чувствую к Жене то же, что чувствовал к Ве-ре-ра-ре. Это не любовь, а некая реакция. Не чувства, и не поступки, а движения, что ли. Нежность обезьян из разных стай.

Следующий день был чудовищным. Я едва справлялся со своей оболочкой. На заводе гам и суета:

– Несите на склад взвешивать «сырые» изделия.

– Кто взял мой штихель?

– Ты его на восковке забыл, придурок!

– Бормашина сгорела – напишите заявку на ремонт. И муфель тоже.

Вечером я уселся прямо во дворе, свежем от вчерашнего дождя, и пустил в себя пиво. Среди накопившихся за день сообщений было и одно от Жени. Она просила позвонить.

Оказывается, приехав домой на такси, она не обнаружила в сумочке ключа от квартиры. Не придумав ничего лучше, она уснула в своём золотом «Порше». А очнувшись, позвонила папе. Его охранник немедленно доставил запасной ключ.

– Что же ты ко мне не вернулась?

– Ты бы убил меня. Злой сильно был. – В каждой женщине есть Настасья Филипповна Фёдора Д.

Порекомендовав пиво, я попрощался.

Вскоре ко мне подошла соседка с мужским животом и сказала, что здесь пиво пить нельзя:

– Кругом дети.

Никого не было. Только я, она и тоска.

– В голове у вас дети, – сказал я и побрёл к подъезду.

Там, под книгой, которая занимала меня до Жениного прихода, я обнаружил платинового цвета длинный и крепкий ключик с брелоком в виде металлической Эйфелевой башни. Поразмыслив, я сунул его в сигаретную пачку – туда, где хранился мой первый украденный бриллиант.