Мне нравилось думать, что теперь я ворую ради Жени. Вернее, для нашей совместной будущности.

Второй брилл не был помещён в копилку. Хотя моё тщеславие у него в долгу.

Нежданно-негаданно Женя Продан сама позвала меня на свидание. Удивление выключило меня из рабочего процесса минут на десять. Как старик, я перечитывал сообщение, отдалял телефон от глаз и обновлял экран. «Сходим на свидание?» – написано. Шло совещание, на котором обсуждались вопросы брака и оптимизации рабочего процесса. За невнимательность я получил от Мельника порцию змеиного шипения.

Со времён знакомства у нас накопилась скудная переписка. Говорили мы в основном о Жене. Хватаешь ниточку и тянешь аккуратно: накидка ряд за рядом расплетается – душа оголяется. Вопрос за вопросом. Муторно, унизительно, но по-другому никак.

Женя Продан уважает, боится и недолюбливает отца. Невероятно тоскует по матери, умершей от рака, когда Жене было одиннадцать. (Подлый возраст: уже не ребёнок, но ещё глупый и слабый.) Мечты у Жени нет, а все желания давно реализованы. Друзей полно, но все они поступают «тупо» или думают «только за себя».

Главным достижением культуры Женя считает неизвестный мне фильм про драконов. Наиболее лестные отзывы она написала о друге отца, который был в Афгане, потом «делал дела», потом сидел, потом пил, потом опять «делал дела», и сейчас ему принадлежат почти все бизнесцентры в городе. (Но это секрет.)

Женя Продан устаёт, как хмельной грузчик, волочащий по снегу домой украденный мешок сахара. Поэтому раз в сезон она «срывается отдыхать»: летом на остров Са Феррадура (Испания), осенью (октябрьская промозглость Женю «вымораживает») куда-нибудь за обновками: Париж или Милан.

Отец Жени Продан патриот. Он состоит в партии, занимается благотворительностью (построил две церкви), восстанавливает наследие царской семьи (в нашем городе полгода жил внучатый племянник тёти жены Николая II) и лоббирует установку бюста Сталину в Парке Победы. Губернатор против, потому что его дед сидел на Колыме за убийство, но губернатор квалифицирует это как репрессию. И именно потому, что отец Жени патриот, каждую зиму на две недели (многолетняя традиция) он увозит дочь в Сочи: лыжи, чай, беседы. Пробовали в Севастополь, но сервис не тот: связи нет, такси не вызовешь, доставку не закажешь.

Весной Женя берёт с собой двух-трёх подружек, и они летят в Ки-Уэст (штат Флорида): «Америкосы хоть и ненавидят русских, но у себя дома относятся к нам терпимо». Именно в Ки-Уэст Женя испытывает особую ностальгию. Когда отец получил первые серьёзные дивиденды, то именно туда отправил их с мамой на отдых. Незабываемая американская весна две тысячи седьмого года.

– Если бы ты знал, как задалбывает отчитываться за все траты перед отцом. Конечно, есть хитрости. Например, тайная карта, куда я вывожу по чуть-чуть, чтобы тратить… ну на алкоголь, например. Это капец как муторно! Он не соображает, что я уже большая и тех денег, которые он выделяет, мне не хватает. Хочу жить сама. Хочу уехать.

Я всегда молчал в ответ. Однажды только спросил, сколько же ей нужно? Она прищурилась и ответила:

– На самом деле, не так уж и много. Я готова жить просто. Думаю, тысяч четыреста в месяц норм. Хотя, ведь ещё на отпуск… Но ничего. Можно откладывать. И не обязательно ездить в европейские страны. Я там все уже видела. Люди вон в Турцию гоняют, и ничего.

Видимо, это была малярия любви. Я всерьёз решил, что смогу обеспечить все Женины хотелки.

Таких, как Женя, у меня никогда не было и быть не могло. Природа одарила её красотой не с общего склада, а из хранилища «для своих». Дополнительно на это накладывались часы того, что женщины называют уходом. Женя являлась акционером абсолютно всех средств, преобразующих кожу, железы, волоски и подкожный жир. От неё трудно было отвести взгляд. Хотелось рассматривать, как капельку воды под микроскопом.

У братика Севы я обнаружил Машу Истомину. Выглядела она действительно молодо, но вела себя, как прожжённая шлюха. Её крошечное тело едва скрывалось за летним, неадекватным сентябрьскому похолоданию платьем. Братик Сева нарядился в тесные джинсы и рубашку. Вся их возможная совместная судьба встала у меня перед глазами: бедность, ревность, измены, истеричные ссоры, неуважение чад, ранняя старость, смерть от болезни и надгробье взаймы.

Девушка протянула мне руку:

– Маша. Только не называй меня Марина или Мария. – Её рука воняла крепким табачищем.

– А ты мне не тычь.

Ни один мускул не дрогнул на лице со сладострастными губами. Маша сказала, что я вроде не старый и всё такое, а ворчу.

– Бургеры трескаете? – Я поддел пальцем измазанную кетчупом коробку.

– Да, но они не очень. Я пробовала и получше. Говорила же: Сева, не спеши. Выбирай.

– Думал: дороже – значит лучше. – Сева ковырял сухие заусенцы на пальцах. Я понял, что ему плохо.

Маша между тем ощущала себя полноправной хозяйкой квартиры. Предложила мне чай, потребовала, чтобы Сева сменил рубашку на футболку (чтобы не заляпал), выкурила пару сигарет на балконе и созвонилась с мамой.

– Говорю же, – повторяла она в телефон, – я по делам ушла. Не знаю, когда буду. Завтра точно увидимся. А отчим что? Спит? Ну вот пусть спит! В комнату ко мне его только не пускай.

Потом эта стервоза рассказала, как вылила на голову суп нагрубившему ей посетителю. В свободное от ПТУ время она подрабатывала официанткой.

– Морда у него огромная и волосы длинные, как у тебя. – Маша коснулась пряди моих волос. – И вот прямо на волосы ему и ебанула всю кастрюлю. Хотела ещё тарелку одеть, но не получилось.

– Надеть, – тихонько сказал я. – Что у тебя за синяк на шее?

– А что? Зачем интересуешься? – улыбаясь, она походила на разомлевшую на солнце собаку.

– Боюсь, что Сева тебя бьёт.

Сева ненавидяще посмотрел на меня.

– Сева? Ага. Он побьёт. Дождёшься от него. Это я с одной сукой недавно потолкалась в туалете. Позавидовала моим волосам.

Волосы у Маши в самом деле были шикарными. Их хотелось заплести в косицы.

– Вопрос тебе, – она упёрла палец в мою грудь, – а правда, что в каждом человеке содержится пара грамм золота?

– Миллиграмм, – поправил братик Сева.

– И не в каждом, – добавил я.

Прежде Сева рассказывал, что его перевели в новое подразделение, где он будет меньше работать, но больше зарабатывать. Вот и теперь он обмолвился, что новый начальник постоянно срывается на него.

Маша слушала наш разговор внимательно, но не из любопытства, а от тупости. Боялась что-то упустить.

Ей хотелось казаться опытной. Она нелепо материлась и внимательно относилась ко всему, что касалось денег: к стоимости шмоток, разговорам о долгах и зарплатах. Сама же хвасталась, что недавно дорого продала палёные кроссовки.

– Держи, кстати, – сказал я, протягивая Севе десять тысяч. – Занимал ведь.

– Всё время так много занимаешь? Мне тоже одна дура пару тысяч должна. Хочу у неё с процентами потребовать. На неё можно в суд подать, не знаешь? Есть у меня один пацан – я спрошу. Опытный в этих делах. Сейчас позвоню. А нет, не позвоню. Телефон сел. Севка, где зарядка?

– Маша, сколько тебе лет?

– Вопросики какие дурацкие, – сказала она, прищурив глаза. – Ну да, днюха была недавно – семнадцать. Сева подарил туфельки. Ну я выбрала, а он оплатил. А друзья всякую ерунду надарили.

– Сева, ты был на празднике? – удивился я.

Сева замотал головой.

– Он же домосед у нас. А зря. Мы на природе отмечали. Напились все – до усрачки. Я вечером упала в мангал и чуть не уснула. Спасибо, пацаны в тачку загрузили и домой довезли. Открывай, говорю, мать. Машка твоя припёрлась.

Маша засмеялась. Я заметил, что Севе неловко. Он подошёл к окну и стал рассматривать клён, растущий за окном, так внимательно, будто тот вспыхнул пламенем.

– Опять есть хочется. Севка, давай ещё роллов, а? Запечённых хочется. А может, выпьем? Вы не выпиваете, когда встречаетесь?

– Маша, ты замужем случайно не была? – спросил я.

– Нет. Зовёшь?

Сева, очень волнуясь, разговаривал по телефону с доставщиком пиццы. Маша, глядя в поцарапанный, грязный, но дорогой телефон, спросила:

– Слышали, сказали, война скоро? – Она задрала платье и почесала синеватую ляжку. – И правильно, я считаю. Мужиков полно, а делать им нечего. Пиво бухают и бензин нюхают.

Стараясь обратиться только ко мне, поэтому тихо и невнятно, Сева спросил:

– Тебя призовут, если что?

– Нет, я не надёжный.

– Что? – не расслышала Маша. – Ой, – она хлопнула в ладоши, – сейчас прикол расскажу, в тубзик только сбегаю.

Прошелестев платьем, она убежала. Сева допил утренний холодный чай с плёночкой на чашке.

– Она слишком ещё таво, – я повращал в воздухе пальцами, – но уже таво, – я похлопал кулаком об ладонь.

– Выпендривается перед тобой просто. До твоего прихода она плакала. Её родители обижают и денег не дают.

– А ты даёшь?

– На проезд.

– Так-так…

Маша вернулась и поведала, что у них в училище одна девочка подхватила сифилис из-за того, что пьяная в шаурмячной сходила в общественный туалет.

– А что такое сифилис? – спросил Сева.

Потом Маша пригласила меня на балкон, велев Севе разобраться с доставкой.

– Блин, – протянула она, – ещё учага эта! Опоздала, прикинь, на экзамен. Под лестницей целовалась – не могла остановиться.

Серыми исцарапанными кошкой руками она сделала гнёздышко вокруг моей сигареты, чтобы я прикурил.

– Зову твоего брата в свою тусовку, а он упирается. Боится, наверное, что обидят. Здоровый такой, а боится. Да, у меня там придурков дофига в компании, но они меня слушаются. Недавно встряла по полной. Короче, звонит подруга и рассказывает, что к ней пришёл бывший и уже час гоняет её по квартире. Ну пиздит по-жёсткому. Я пьяная была. Поехала к ней. Стала орать на этого мудака. (Понятно, что она сама его вывела, но нельзя же баб бить, правильно?) В общем, ору я на него, а он бычит в ответ. Потом он дверь изнутри закрыл и раздеваться начал. Я в ванной закрылась и пацанам своим позвонила. Они приехали и… как это? Охладили его пыл! А ты женщин бил когда-нибудь?

– Нет, но планирую начать.

Маша пустила кольцо из дыма и задумчиво посмотрела на кончик сигареты:

– Ты на ювелирном работаешь, да? Признайся: золотишко подрезаешь по-тихому? Да ладно тебе! Точно подрезаешь! Вот бы колечко подарил.

– В нос, – предложил я.

Маша подошла ближе:

– Точно в нос хочешь вставить? А куда ты после? Мне в сторону вокзала ехать, а тебе? Можем на такси сброситься. Вообще, что вечером делаешь?

Я промолчал.

– Ой-ой-ой, – произнесла она и икнула всей утробой. – Так что насчёт такси?

Потом Сева обнимал Машу за талию. У неё были короткие ноги, но длинное тело, как у таксы. И волосы спадали на плечи, как огромные уши.

– За сколько брал? – спросила Маша, рассматривая мои кроссовки. – Я такие отчиму подарила недавно. Хотя он не заслуживает, конечно.

Я, который уже раз, не стал отвечать, а вместо этого напомнил братику:

– Сева, завтра едем к родителям. Не забудь. И не говори ей пин-код от банковской карты, – добавил я.

Маша прикрыла лицо руками – ей было смешно:

– Ой, ну начинается! Юморист – не могу, просто. Ладно, бывай! Заходи к нам почаще.

Жара стояла адская. Недель пять с неба ни капельки. Облачность редкая и минимальная. Люди падали в обморок в общественном транспорте. Псы волокли по пыльному тротуару языки. Пиво потреблялось в океанских масштабах. Смертность от гипертонических болезней зашкаливала.

Мы договорились встретиться у библиотеки, а потом импровизировать. Тайно я планировал произвести на Женю впечатление внезапным предложением поужинать, как говорят состоятельные люди, «где-нибудь».

В ожидании я готовился продемонстрировать то, что женщины называют общим словом «сила»: смесь из надменности, грубости и бесчувственности.

Наконец золотой «Порше» влетел на библиотечную полупустую парковку. Женя посмотрела в зеркало заднего вида, подвигала какие-то там рычажки и выскочила из машины.

На ней была майка без рукавов и короткая джинсовая юбка. Впервые рассматривая её почти обнажённую, я заметил (сделал открытие), что Женя высушена, как рыба. У неё была развитая мускулатура рук: камнеобразные бицепсы и трицепсы, рельефные плечи. Бёдра будто обработанные опасной бритвой – каждая мышца видна. Юбка обтягивала два черепашьих панциря задницы. Казалось, что об неё можно разбивать пивные бутылки.

Пока я преодолевал паралич, Женя объясняла пробками своё опоздание. Я посоветовал передвигаться пешком. Женя коснулась моего лба, демонстрируя преимущество автомобиля – её тело было остужено кондиционером до предела. Я же истекал потом и немного пованивал.

– Поужинаем, – вдруг предложила Женя.

– Может, просто погуляем? – Она обламывала мой сюрприз.

– Просто гулять? Это как-то тупо. Тут рядом есть клёвое кафе. Пойдём.

Она сама взяла меня за руку. По пути её заворожённо рассматривали не только мужчины, но и женщины.

– Тётка одна – подрядчица – у наших менеджеров (и не только у наших) набрала ювелирки для изготовления замочков миллионов на семь. И пропала. Наши боссы повелись из-за низкого ценника. Заключили договор, отвезли железки, а она тю-тю. Даже офис, говорят, фальшивый – снятый на сутки. Неужели по глазам не ясно: есть у человека деньги или нет?

– Какое противное свинство. – Женя сочувственно, как на траурных мероприятиях, покачала головой. – Ненавижу воровство. Это мерзко. И тупо, – добавила она.

Я пожал плечами:

– Воровать нельзя у матери-одиночки, оставшейся с куском хлеба и тремя детьми после пожара. А у тех, у кого денег полно, можно и подрезать чуток.

– Ужасные рассуждения. С какой это стати? – Женин носик сморщился – классовая ненависть.

– С такой, что это справедливо и полезно: перераспределение. Главное – не попасться, иначе милосердия не дождёшься.

– Надеюсь, тётку эту невоспитанную схватят за шиворот. Надеюсь, – Женя даже приостановилась, чтобы договорить, – она послушно вернёт всё до копейки, а потом отправится гнить в вонючую тюрьму.

– Её уже приняли. Наш начальник безопасности с подставного юридического лица вышел на бедняжку и предложил партию цепей в работу на десять миллионов. Она долго ломалась, а потом повелась. Её накрыли с ментами, но наворованного не нашли. Она молчит о том, куда всё спрятала. Делает квадратные глаза и уверяет, что ничего не брала. «Недопоставлен был лом по договору подряда», – говорит. Представляешь, где-то в подвале хранится золотишко, бриллы, серебро – дерьмо всё это. Настоящие сокровища.

В кафе Женя рассказала о мамином колечке – она с ним неразлучна:

– Отец хотел похоронить с кольцом, а я стянула. Недовольные лица помню.

С золотой цепочки на шее Женя сняла тонкое колечко и показала мне, не выпуская из рук.

– Папе было не до серьёзной свадьбы. А маме хотелось, чтобы всё по-нормальному: красивые наряды, щедрые угощения. Ну, психанула, короче, и сама купила скромные кольца. «Объявляю, – говорит, – нас мужем и женой». Папа ей шубу потом подарил. А нормальную свадьбу сыграли через год.

– Ты, наверное, тоже мечтаешь о свадьбе?

– Нет. Всё эти девочковые радости: платья, букеты, подвески – это все не про меня.

Разве я мог тогда придать значение этим словам? Она была изящно одета, пребывали в порядке ногти, волосы, зубы и брови.

Женя слишком много думала о матери. Богатые тяжелее переживают утрату, чем бедные. Я быстро устал изображать искреннее участие.

– Ладно, не будем о пессимистичном, – проявила милость Женя. – Чего хочешь? Тут отличные салаты и клёвые круассаны. Пышные сырники тоже рекомендую.

Она набрала целый стол яств и, конечно, вино. Я попросил американо. (Эспрессо слишком быстро заканчивается, а капучино – дорого.)

– Ещё чего-то вкусненького хочется? Я угощаю.

– Ничего не хочется, – ответил я, держа двумя пальцами чашечку.

За столиком, под чем-то вроде плюща, сидела брюнетка за тридцать пять с авангардным макияжем, в красном платье и с тянущимися к декольте кудряшками. Она потягивала имбирный лимонад. Я умилился её дряблым, вздрагивающим от каждого движения рукам.

– Тётку эту я угощать не буду, – сказала Женя, заметив мой взгляд.

«Значит, всё-таки ревнует», – подумал я.

А дальше Женя рассказывала о салюте в её честь на выпускном, о предпочтениях в выборе авиакомпании, об океане и звёздах в неведомых мне небесах. Этому племени нравится представлять, будто они в начале девятнадцатого века. В их любимом историческом отрезке, когда холопы в стойле жуют сено безвременья, а у них жраньё, шампанское и ранки от корсетов.

– У тебя насыщенный рацион, – перебил я. – Не боишься испортить тело?

Женя подкатила глаза:

– Понимаю, что это тупо, но по-другому не могу! Вкусного наемся сейчас, а потом буду жалеть. Но ничего. Я так тружусь в зале, что могу себе позволить крупного кабана в сливках.

Женя Продан – фабрика по переработке энергии.

Брюнетка в красном платье покинула кафе, на прощание улыбнувшись мне по-товарищески.

– Это компенсация за муки в спортзале. Чем больше мучений, тем круче должна быть награда. Ты пьёшь? Куришь? Наркотики? Все спортсмены на чем-то сидят.

Женя лишь фыркнула. А ведь так мила она была в библиотеке: доброе личико, трогательный пиджачок. Подбородок с ямочкой.

Женины пальцы были сильные, длинные и тяжёлые. Словно пришили чужие. С некоторым отвращением я вообразил, как она удовлетворяет себя (одинокую) этими пальцами, помещая их между мускулистых ног.

– Можно так? Чтобы кольцо отдельно (отдельно!) расплавили и добавили маленькую капельку золота для объёма? Мне сказали, размотать не получится.

– Раскатать. Хорошо, я сделаю. Сдам как лом на завод, а потом выкуплю как новое, и всё.

– Сколько я должна?

– У меня не бывает должников.

– А за золото, которое добавишь?

Я отмахнулся.

Уже можно было уходить. Женя, несмотря на обещание «угостить», счёт не требовала. Возникла пауза. Моя дама вертела головой, рассматривая птичек на ветке клёна. Я ёрзал на стуле, надеясь, что Женя все-таки выполнит своё обещание. Зачем обещать, если не собираешься выполнить?! Прошло пять минут, десять.

– Пойдём? – с самым наивным видом спросила Женя. – Я только в туалет сбегаю. Встречаемся у выхода, хорошо?

Прокисшим борщом во мне забурлила злоба. Официантка принесла счёт – четверть моей месячной зарплаты.

– А десерт у вас есть?

Паскудно улыбаясь, она порекомендовала какую-то кокосовую дрянь за две тысячи.

– Несите.

Ни на кого не глядя, Женя неслась к выходу, поправляя волосы и растягивая в ниточку губы. Я окликнул её и пригласил к столу.

– Десерт, – объявил я.

Кажется, Женины глаза увлажнились. Она хлопнула в ладоши, потянула вниз, по непослушным каменным бёдрам шорты и уселась за стол, притворно канюча:

– Не лезет уже.

– Залезет.

Десерт цвета яичницы размером с напёрсток был принесён минут через тридцать. Женя надломила его, попробовала и прокомментировала, презрительно скривившись:

– Какое-то оно солёное. Ты не обидишься, если я больше не буду?

– Ерунда, – сказал я и громко, слишком громко, потребовал счёт.

Стоя на парковке возле золотого «Порше», я рассказывал о Рябиновке – родном посёлке. Сюжет рассказа можно считать социальным. О его воздухе, испорченном крематорием птицефабрики, о разрушенном сахарном заводе, похожем на крепость, о дохлых рыбах, всплывающих осенью в местном пруду.

– А покажи фото брата. Совсем не похожи! Где он живёт? Это же в одном дворе с моей бабушкой. А Рябиновка – это далеко?

Женя никогда не окажется в Рябиновке потому, что ей там нечего покупать.

Попытка прощального поцелуя провалилась.

– Нет-нет. Тебе больше понравилась та мадам – в красном.

– Бред.

– Понравилась, – протянула Женя. – Вот когда я по-настоящему понравлюсь, тогда и поцелуемся.

– В другой раз у меня может не оказаться губ.

Я думал о ней даже во сне. Женя, Женя, Женя. Меня будто прокляли её именем.

Никто отдельно её кольцо, конечно, плавить бы не стал. Я создал заказ и сдал колечко на переплавку. В литейном цехе его швырнули в ведро с другим поцарапанным золотишком. Больше я его не видел.

На следующий день я подобрал похожее колечко из готовых, но с посадочным местом для брилла. В заказе я указал, что хочу обручалку с фиником и что финик мой собственный. Но на самом деле я решил инкрустировать в Женино кольцо бриллиант в полкарата. Я ссудил его у колье стоимостью два миллиона.

В ОТК кольцо отнёс сам. Сказал, что на подарок и что претензий от потребителя ждать не стоит.

– Чистенький какой, – залюбовалась бирковщица. – Подружке подарок?

– Одной сиротке. Живёт в страшной нищете. Племянница жены. Решил порадовать. Колечко – это же такое счастье. И хлеба не надо.

– Бедная девочка. Жалко, что не бриллиант.

– А я скажу, что бриллиант. Пусть порадуется.

– Что ты! Любая девушка бриллиант сердцем чувствует.

Мы пошли на выбранный мною фильм, который Жене совсем не понравился. Пришлось потратиться на дорогие диваны в самом конце зала. «Порше» удалось припарковать за километр от кинотеатра, поэтому мы целых десять минут шли сквозь дворы с панельками. Там-то я и подарил Жене кольцо.

– Какой милый камень. Но зачем? Хотя, блин, так даже лучше, конечно. Сколько я должна?

– У меня не бывает должников, – повторил я.

– Тут два карата?

– Половина, но будь с ним счастлива на целый карат.

– Мама теперь всегда со мной. И ты, получается, тоже. – Женя потёрла пальцем бриллиант и посмотрела сквозь него на солнце.

В полупустом кинотеатре достаточно настойчивая попытка поцеловать Женю вновь провалилась. Я притаскивал её к себе, но сил не хватило. Вспотел даже.

– Как тебе актриса? – спросила она, отстраняясь.

– Баба как баба.

– Да ладно. Ты даже дышать перестал.

По дороге к машине на автобусной остановке мы встретили братика Севу и Машу Истомину. Я представил всех друг другу. Маша пожала Жене руку, кокетливо скалясь. В другой руке у неё был фруктовый лёд. Братик Сева в обеих руках держал пакеты из супермаркета. По его шее скатывались капельки пота. Насупившись, он молчал и ни разу не улыбнулся, уставившись на экстремальную границу Жениного летнего платья.

– Зайцы, а вы тут что делаете? – спросил я.

– За покупками бегали, – ответила Маша, кивая на Севу.

– Бегали? Сева, ты и за покупками? Чем дурна доставка?

– Да там же некачественное всё привозят! Гнильё выбирают и брак, – опять ответила за братика Маша.

– Вы совсем не похожи, – так, будто это великое счастье, сказала Женя.

– Не рожей похожи, а кожей, как сказал бы мой начальник. Может, вас подвезти? Жень, можем?

– Легко.

– Нет, мы сами. Вон наш автобус, – отмёрз Сева. – До свиданья.

– А на какой вы машине? – крикнула Маша нам вслед.

– Мы на мотоцикле с люлькой, – отмахнулся я.

Раскрыв рот, держа фаллосообразное мороженое в руке, прищурившись, Маша застыла у распахнутой двери автобуса, пытаясь расслышать. Её пихнули в спину, и личико её искривилось до неузнаваемости.

– Какой он у тебя милый. Медвежонок. А девка гадкая, – сказала Женя.