Вместе с Мишкой и Татьяной мы отправились на обед в ближайшую столовую. Вообще-то, ковид в отечестве, но все давно на него забили. Сразу стало ясно, что не так уж он и страшен. В нашем городе систематически душили масками разве что бюджетников, а остальных от случая к случаю. В общем-то эпидемия прошла почти незаметно. А в крупных городах даже книги об этом писали и называли это время «эпохой». Если бы не телевизор, то «эпоха» прошла бы мимо нашего города.
В столовой было просторно, потому что столы стояли далеко друг от друга – так увеличивали путь бактериям. Очередь за котлетами при этом была такой плотной, что возникал риск зачать ребёнка с впереди стоящей мademoiselle.
Уселись за стол. Мишка взял суп. Татьяна – салат и сладкое пирожное, а я по-советски: борщ, котлету с гречкой и компот.
Мои друзья ели трепетно, будто боясь разбудить прикорнувший обед. «Миллионеры, – думал я, – считают, что материальное состояние напрямую сопряжено с достатком ближнего круга. Если это так, то никуда я отсюда не уеду вместе с Женей, а наоборот: погибну в драке с бродячей собакой за мёртвого голубя».
– Мишка, ты слабо питаешься, – заметил я. – Мы – пролетарии – обязаны восполнять силы, взятые фабрикой.
В последнее время мои друзья стали жаловаться на нехватку средств. Мишка нахмурился и откусил хлеба. Таня посмотрела на него, на меня и улыбнулась. Я-то знал, что все деньги уходят на Танины платьишки и такси (у Татьяны русалочья болезнь – она не может сделать больше сотни шагов).
– Пролетарии – быдло, – жуя, заявил Мишка и постарался свернуть с темы: – Вот как, по-твоему, кто радикальнее: Малевич или Кандинский в русском авангарде?
– Нет, давай о пролетариях.
– А что я могу о них ещё сказать? Только то, что им и на Малевича, и на Кандинского плевать. Я поэтому не пролетарий.
– А кто же? – Я поразился приливу желчи в груди. – Ты можешь быть сколько угодно художником. Пиздеть на кухне можешь с сигареткой о Ван Гоге, Данте и Шопене. Даже понимать можешь всё про русскую историю и место народа в ней, но чисто экономически ты пролетарий – работаешь по найму. Продаёшь труд. И роба вон на тебе почти тюремная: два карманчика и складка на спине.
– И что? – Мишка оставил ложку. – Чехов твой тоже работал, но какой он пролетарий? Можно одновременно быть и интеллигентом, и пролетарием, и мелким рантье. Это в твоих красных книгах написано, между прочим. – Тут Мишка подразумевал моё былое увлечение вопросами классовой борьбы. – Вопрос в том, – продолжал Мишка, – в какой роли тебя больше. Быть пролетарием я могу перестать, но подобные разговоры под сигаретку на кухне никуда не денутся. – Мишка улыбнулся: – И ты! Ты тоже интеллигент. И твоё упрямство наиболее выразительным образом это доказывает.
– Почему?!
– Потому что упрямство – это признак свободного человека. Быдлу отстаивать свои убеждения не дают.
Это заставило меня задуматься. Некоторое время я молчал, притворно улыбаясь, а потом спросил:
– Почему пролетарий противопоставляется у тебя свободе? Пролетарий – не значит быдло. Тут, в этой стране, был период, когда пролетарий не был быдлом. Свобода – это не классовый идентификатор. Свобода – это абстрактное понятие.
– Чисто пролетарские рассуждения, – оскалился Мишка.
Я всерьёз разозлился. Со мной такого не было много месяцев, видимо, нервы. Голова даже заболела. Так странно и так интересно – воскрешение какое-то.
– Противно хотеть быть интеллигентом! И… – я даже растерялся: говорить или нет? но всё же сказал: – И стыдно.
Мишка поиграл бровью и поводил в воздухе ложкой, как дирижёр. Татьяна попросила нас прекратить.
«Я русский интеллигент» – прочёл я у Юрия Олеши. Авторская смелость меня восхитила. «Неужели, – думал я, – можно в этом признаться?» Интеллигенцию как класс я презирал перманентно. Писал в юности рассказы о гопниках, обиженных советских людях и борющихся за лучшее место на свалке маргиналах.
Я тот, кто бродит по городу наугад, не глядя под ноги, с винной бутылкой в рукаве. Обо мне перед сном не думают женщины. Меня не уважают могущественные мужчины. Я позволяю Мельнику орать на меня.
Я потомственный полунищий. Мне заведомо известны пределы всяких щедрот.
Я мечтатель, не соизмеряющий свои способности со своими фантазиями. Мой интерес к жизни утрачивается с завидной периодичностью. Я всё меньше чувствую и всё больше прельщаюсь состоянием полного покоя. Не поступаю, а действую.
Я ворую бриллианты, вру женщинам, тайно презираю начальство.
Я пиво открываю ключом, живу в дикой провинции и подкатываю джинсы – какой я нахуй интеллигент?
– Татьяна, а ты тоже не пролетарий? (Пролетарка?)
– Чё?! Надеюсь, нет, – ответила Татьяна. – Пролетарка вон – Анечка Бойко. Видел, в каких она джинсах припёрлась? Они какие-то африканские!
– Тогда я торжественно объявляю себя пролетарием. Причём революционным. Я не просто осознаю своё место в экономической цепочке, я ещё и занимаюсь подрывом существующей системы. – Говоря это, я крошил на осколки котлету.
– Это как?
– В первую очередь – экспроприация.
– И что ты экспроприируешь?
– А все, что мне кажется незаконно приобретённым. Ну, например… – Я стал вертеть головой в поисках чего-нибудь интересненького. – Вот! – сказал я, указывая на стакан. – Он кому принадлежит?
– Владельцу кафе.
– А что такое кафе? Это помещение, посуда, электричество и работники. Помещение, если оно в собственности, то оно приватизировано…
– Подожди, – перебивает меня Мишка. – Приватизация – это нормально. Был такой закон, который это разрешал сделать. Что ж, нужно было сидеть всем и не пользоваться законом? А вот закона об экспроприации нет.
– Бывают, Мишка, незаконные законы. Не каждый действующий закон законен. Согласишься с законом, согласно которому каждому гражданину разрешено сжечь одного-двух евреев? Выходит, раз закон есть, то можно жечь, да? А потом, когда восторжествует здравый смысл, окажется, что закон был фуфловый. И все, кто действовали по этому закону, должны быть набиты свинцом. Так вот, про приватизацию. Это помещение, – я поднял палец, как современник Сократа, – владелец кафе не строил. Он его приватизировал (или купил у того, кто приватизировал). А вообще-то оно в принципе не могло принадлежать одному человеку. Поэтому я испытываю желание его экспроприировать и кормить вас здесь бесплатно. Для меня это выгодно и справедливо. А ещё благородно, как вы, интеллигенты, это любите.
– Хозяин кафе много трудился, чтобы у него получилось. – У Тани навернулись слезы. Едва сквозь них она могла видеть женщину лет пятидесяти, грузную, пыхтящую и прикрывающую глаза при каждом движении швабры.
– Ага, вон, наверное, хозяйка кафе, – указал я на уборщицу. – Или вон – кассирша. Вон, может быть, хозяин кафе в белом колпаке тащит чан с рассольником. А может, руки хозяина кафе принимают грязную посуду?
– Чего ты так завёлся? – спросил Мишка.
– Да ничего! Интеллигент должен думать о бедных, а не о богатых. Вот смотрите – экспроприирую. – Допив компот, я перевернул стакан дном, демонстрируя надпись: «Сделано в СССР». – У меня сестра деда работала на стекольном заводе. Гранчаки в том числе делала. Хозяин кафе тогда ещё не родился. – Я сунул гранчак в карман, который нелепо оттопырился.
– Вечером придёшь? – примирительно спросила Татьяна.
– Конечно. У меня теперь даже стакан есть. До вечера!
Я не пойду к ним вечером. После обеда на меня нападёт тоска, а ближе к концу рабочего дня случится кое-что волнующее.
Это было чудо. Мамона услышала мои молитвы. Она не просто подмигнула мне, а поцеловала взасос.
Я работал по женским часам. Бриллы, держащиеся за руки вокруг циферблата, были мелкими и чистыми. Для меня наиболее подходящими. Но часы – дело ненадёжное. Завтра хозяйка бросит их на столик и камушек вывалится. Часы вернутся на завод. И в ОТК определят, что вместо бриллов инкрустированы фианитики. В общем, я держал голову в холоде, чтобы иметь возможность согреть руки.
Я трудился медленно, без интереса. Анечка Бойко, сидящая от меня через проход, приставала с разговорами. Темы не переводились. Она пребывала в отличном настроении и ничем не напоминала о нашем контакте.
– У нас в Костроме, – рассказывала Анечка, – парень один ловко подворовывал золото.
– Так-так, – сказал я.
– Серьги золотые, цепочки…
– А почему не бриллы?
– Трудно с ними. Куда деть их? Дёшево реализовывать.
– Давай порассуждаем. Вот приносишь ты брилл за миллион, и сколько тебе за него выплатят?
– По-всякому. Смотря какое состояние, есть сертификат или нет.
– Сертификата нет.
– Если нет, и если без скола, то, увы, триста-четыреста тысяч. Хотя, может, больше, если он прямо огонь и ломбард знает, куда его сплавить.
– Ну нормально всё равно. И что там тот парень?
– Вор который? Он выбрасывал серёжки в окно, представь. Аккуратно, не демонстративно, конечно. Форточка маленькая была. Её летом открывали. Он, видимо, натренировался как-то. И вот, в определённый момент, втихаря, он вышвыривал серьгу туда. Она падала в траву на заднем дворе. Осенью дело было. Эту часть заводской территории в аренду сдавали. Арендатор там всё захламил. И вот паренёк этот дожидался вечера, а потом шёл туда и с фонариком искал. Забавно, но так он на миллион и навыбрасывал. А потом как-то хотел зашвырнуть колечко, но его спугнули. На измене он сунул его в карман и забыл. Вечером попёрся с ним на проходную. А нас шмонали ручными металлоискателями. И вот нашли у него в кармашке кольцо. Провели инвентаризацию. Зря он, конечно, это всё.
– Инвентаризацию? – Я вовсе забыл, что есть инвентаризация. – Ань, а как определяют, кто виноват при утрате брилла, например?
– Конкретно у кого последнего он в руках был – тот и виноват.
– Так они у нас на столах пригоршнями лежат. Мы их от стола к столу таскаем. А в пробирку вообще сдаём почти беспорядочно.
– Понадобится – разберутся. По камерам видно. Ну, или мало-помалу накажут нескольких человек. Так вот, быстренько провели инвентаризацию и установили пропажу некоторых изделий. Там, кстати, оказалось не на миллион, а гораздо больше. Потом, когда следствие началось, то выяснилось, что ползавода воровало, нормально, да?
– Так-так. А как узнали про изделия, которые он в окно бросал? Сказал бы, что кольцо случайно в карман сунул и всё.
– Страшно. Он взял и рассказал всё.
– Идиот, что ли?
– Надавили хорошенько. Требовали, чтобы признался.
– Били, может?
– Вроде нет. Он мягкий был парень. Пугливый. Может, подумал ещё, что всю недостачу повесят. Он чётко про свои дела рассказал, а остальное брать отказался. Сидел недолго потом.
– Меньше ссать нужно, – сказал я. – Начал – обгоняй. Достал нож – бей. Жениться обещал…
К нам подошёл Гриша Мельник. Анечка оставила на столе свою работу и направилась в туалет. Гриша не отказал себе в удовольствии ужалить Анечку замечанием.
Нужно убирать работу, когда отлучаешься. Анечка вернулась и бросила серёжки в свой небольшой сейф.
– Ты как? Нормально? – Мельник похлопал меня по плечу. – Геммолог привёз бриллиантики, – сказал он, ставя на мой стол бумажную коробку литров на пять. – Твой корешок Михаил нарисовал колье, похожее на женский глаз. Василич сказал мне: будем отливать. И там, где у глаза зрачок, ты воткнёшь здоровенный брилл.
Он раскрыл коробку и стал доставать пакеты с разноцветными и разнокалиберными бриллами.
– Ты как ребёнок под ёлкой, – сказал я. – Сколько тут денег?
– Тебе скажу: в закупке – почти двадцать миллионов, а когда посадим в изделие… ну, я думаю, бюджет твоей Рябиновки получится.
– Рябиновка не вмещается в коробку, – возразил я.
Сначала Гриша доставал пакетики и рассматривал их. А потом, чтобы ускориться, перевернул коробку и высыпал всё содержимое на стол. Бриллы загремели, как выбитые зубы в стеклянной комнате. Коробку он швырнул под ноги. Я чуть подвинул её ногой и продолжил работу.
– У тебя взаймы не будет до аванса? – из-под маски луны спросил Мельник. – Сегодня же получка.
Отказывать начальнику – вредно. При этом занимать – всё равно, что выкинуть. Должников у меня не бывает.
– У нас с супружницей было отложено на отпуск, а я часть проиграл. Ставка не сработала. Я же в отпуск через неделю. Если узнает – будет сверхистерика. Как буйство Терека.
– А разве бывает так, что ставка срабатывает? Это же развод для студентов.
Гриша будто глотнул уксуса:
– Займёшь или нет?
– Пять тысяч могу. У меня донорские платежи ежемесячные.
– Донорские? У всех они есть, – вздохнул он, – каждый месяц отдавай ползарплаты: ипотеки, коммунальные, кредиты, детсады. Какой-то абсурд. Проще не жить совсем.
– Напомни – я переведу тебе, когда с завода выйдем. – Щедрым быть легко. Я шлёпнул Мельника рукой по плечу.
Гриша взял меня за руку и шепотком заговорщика произнёс:
– По заёму друзей узнаем мы.
Гриша сложил бриллианты в чёрный пакет, поднял коробку и смял её своими здоровенными руками до размеров конверта. Уходя из отдела, он швырнул её в мусорку. (В углу, перед самой дверью у нас стояло большое ведро для бумаг и пакетов.) В этот момент в моём мозгу застыл сфотографированный натруженным зрением ювелира небольшой пакетик с бриллиантами, прилипший к смятой коробке. Я чуть не закричал! Но вот прошла секунда, вторая, третья. Я выдохнул и сгорбился над столом. Теперь, самое главное, чтобы этот мусор не вынесли в моё отсутствие.
Вечером пришла уборщица и вынула чёрный пакет с мусором из ведра. Я едва прикусил язык, чтобы не предложить помощь. Перекатываясь с ноги на ногу, женщина за шестьдесят унесла пакет. Она пронесла его через рамку, пересекла заводской двор и швырнула мешок в ржавый мусорный бак, стоящий у забора.
Ночь, почти утро. Прошёл дождь. Я одет в старый спортивный костюм. На голове капюшон, на носу маска (ковид всё-таки). Кеды чвакают. Пахнет химией с витаминного завода. Идя вдоль кирпичного заводского забора со стороны пустыря, я несколько раз поскальзываюсь, но сохраняю равновесие. Жидкая грязь впитывается в спортивный костюм. К счастью, не холодно.
Я размышляю о том, что охранники иногда обходят территорию по периметру. От Калининграда до Сочи у каждого забора с колючей проволокой растёт дерево. И обязательно это дерево перекидывает одну из своих ветвей через забор. Спиливать его всегда ленятся.
Я разогнался, подпрыгнул, ухватился за толстую, но гибкую ветку. Поставил ногу на край забора, подсунув кед под волну проволоки. Закрепившись одной ногой, я переступил проволоку. Теперь она оказалась у меня между ног. Оставалось отпустить ветку, спрыгнуть вниз, рядом с мусорным баком, и при этом не порвать одежду. Проволока, конечно, впивалась в икры, но под спортивками у меня был намотан эластичный бинт.
Оказавшись на земле, я быстро вскочил на ноги и нырнул в мусорный бак, как в колодец. Включил фонарик и начал искать коробку, стараясь при этом угомонить сердце и уменьшить потоотделение.
В Рябиновке никаких других игр в детстве мы не знали, кроме как пробираться в старый разрушенный сахарный завод и погружаться в фантастический мир. В зависимости от настроения мы оказывались то в развалинах Чернобыля, то в осаждённом фашистами Сталинграде, то брали базу чеченских террористов, то ещё что-нибудь. На этом заводе работал мой дед и отец. Почти все мужчины и многие женщины трудились там. А потом его продали и обанкротили. Со временем он стал осыпаться.
Красный кирпич разворовали, вытащили железо на металлолом. И сам я таскал с пацанами чугунные плиты, весящие килограммов по шестьдесят. Громады развалин поросли американским клёном и прочей ботанической дрянью.
С возрастом мы стали лазить в заброшку, чтобы пить портвейн или пиво. У кого-то там случалась любовь, а у кого-то драки.
Сначала там дежурил пьянчуга-охранник, но потом, когда уже нечего стало воровать, его должность упразднили. Завод остался один, как брошенная на растерзание врагам женщина.
Не знаю, кто как, но мы лазили через ржавую колючую проволоку в завод именно таким способом: придерживаясь за ветку. Многажды мне приходилось это делать во хмелю. Частенько ночью и в ненастную погоду.
Достаточно быстро я отыскал размокшую коробку. Пакетик с бриллами я сунул в карман. Прислушался. Где-то далеко шоркал охранник. Я твердил себе, что ему незачем подходить к баку, а значит, опасаться нечего.
Наконец, стало так тихо, что я мог слышать телевизор охранника. Он смотрел про «ситуацию на Украине». Я встал на мусорный бак, сначала одними кончиками пальцев, а потом и всей рукой схватился за ветку и подтянулся.
Едва ступая на забор, я преодолел его и спрыгнул. Так моя сигаретная пачка пополнилась дюжиной бриллов.
Оказывается, я умею талантливо лазить в мусорный бак, а это уже кое-что.
Оказавшись дома, я первым делом переоделся и с невероятным аппетитом выел миску супа с куриным ливером. Рассветало. На моих глазах начинался очередной день. Солнце выплывало из-за дома напротив, натужно заработал копёр, вгоняя в землю сваи на стройке за углом, кто-то из соседей смыл унитаз, запахло табачным дымом из приоткрытого окна.
Я перепроверил свою добычу и… заплакал. По-женски совсем, со всхлипами и рукой у носа. Мне представлялось будущее, в котором не нужно рано просыпаться пять раз в неделю, и Женя, смотрящая на меня, как на равного.
Через несколько дней, в субботу утром зазвонил телефон. Гриша Мельник почти молил о том, чтобы я пришёл на завод помогать искать пропавшие бриллы. Через час я был на месте. Весь наш муравейник рыскал под столами, перетряхивал документы, открывал ящики и исследовал пеналы с карандашами. Именно в пенале я нашёл свой брилл, который пропал тогда весной. «Ну прямо преследуют», – подумал я и сунул его в носок.
У Гриши почернело лицо. Он заглядывал нам в глаза и спрашивал:
– Не видно никому?
Девочки с родажа не занимались поисками, а вымывали свои столы. 3D-модельеры, как всегда, уткнулись в свои компы. Восковщики вообще не пришли. Спустя час я взмолился:
– Да посмотрите вы по камерам.
– Смотрит уже безопасник, – чуть ли не плача, объяснил Гриша. – Я их, наверное, в литейном цехе уронил. В пакете дырка могла быть.
Пришёл начальник безопасности. Несмотря на духоту того дня, он был в свитере и с горячим кофе.
– Как говорил Шерлок Холмс: «Это дело на одну трубку».
– Так-так, – сказал я.
Раскрыв ноутбук, он запустил видео. Был видно, как Гриша выбрасывает смятую коробку с прилипшим к ней пакетиком. Я отметил собственную актёрскую игру. Моё лицо ни разу не обернулось в сторону уходящего Мельника. Только чуть косили глаза.
Гриша завопил, как чайка. Твердил, что на него навели порчу и подтверждение тому красные пятна на спине. Литейщики пробубнили, что сначала нужно было посмотреть, а потом лишать их субботы.
– Вот досада, – сказал я. – Был рядом и не заметил! А есть видео, где уносят пакет?
– Да. Утром унесли. Коробка там виднеется.
– Может, на свалку городскую съездить? – предложила Анечка.
Мельник глянул на неё зло, но орать не стал.
– В закупке, – сказал безопасник, – они стоили пятьсот десять тысяч. В понедельник зайди к шефу – может, десятку скинет. Юристам поручим, чтобы составили соглашение о компенсации и установили график платежей. За год справишься?
– Конечно, я не справлюсь! Два года нужно.
– Полтора, – сказал безопасник, потянул кофе и добавил: – Кредит, получается. Но без процентов.
Все потихоньку разошлись. Осунувшись, Мельник сидел за моим столом и смотрел на свои крутые коленки. Анечка вертелась у входа, видимо, поджидала кого-то. Я сделал вид, будто привожу в порядок рабочее место.
– Я же ещё и тебе должен, – вспомнил Мельник, – те пять тысяч. – Сквозь его маску луны проступали слёзы.
– У меня должников не бывает.
– Серьёзно?
– Конечно. Мы пролетарии – должны выручать друг друга, так ведь?
– Так. – Мельник пожал мне руку и позвал выпить водки. Я сказал, что у меня сегодня посещение братика Севы.
– Семья, – произнёс задумчиво Мельник, – это мне важнее всего.
И в самом деле, его походы к Анечке на некоторое время прекратятся. А потом начнутся вновь.
За время этой свалившейся на неё свободы Анечка предлагала вместе с ней сварить пиво (она купила всё необходимое), звала на концерт группы «Макулатура», угощала на работе пиццей с сыром и в конце концов прислала обнажённую фотографию. На ней она сидела на подушке, раздвинув ноги, и потягивала красное вино, сильно напоминающее сливовый компот.