Татьяна и Мишка уговорили меня пойти с ними за покупками. Приличную Мишкину зарплату приходилось куда-то тратить. Чтобы каждый раз не ломать голову над вопросом «куда?», Татьяна давно решила: на шмотки. Она любит про себя сказать: «У меня есть вкус, и это важно».

Широкие брюки, платья в пол, рубашки в клетку, сапоги со всеми возможными видами каблуков, пальто всех оттенков, шапочки, перчатки – всё это Татьяна не успевала носить. Надев тряпочку раз-два, она разочаровывалась и отправляла её на передержку в шмоточный лимб – громадный чёрный шкаф под старину, стоящий у них в зале. Из шкафа раз в сезон шмотки уезжали в женский монастырь, а оттуда – в детские дома или куда-то ещё. Несчастные люди, больные или неустроенные носили Татьянины штаны и не понимали, зачем в них вшит такой громадный гульфик.

Припоминаю летний вечер. Мы под кондиционерами. Татьяна долго вертит цветастую юбку, а мы маемся рядышком. У Татьяны шикарное настроение. Она говорит, что нам обоим подошла бы эта юбка. Она прикладывает её то к раздавшимся Мишкиным бёдрам, то к моей крошечной заднице. Наконец Татьяна уходит в примерочную. Я пытаюсь рассмотреть хотя бы краешек Татьяниного тела, подсматривая в плохо зашторенную будку. Это компенсация. Один час прогулки по супермаркету отнимает год жизни.

– Ну чё – вариант первый. – Татьяна вертится перед зеркалом, накручивая локон длинных волос на палец.

– Нужно короткие носить, – рекомендовал я.

– Миша, чё молчишь-то? Тебе как?

Мишка в те времена был молчалив, потому что всю энергию тратил на картину под названием «Ночь». Бедняга искренне считал, что служит искусству, а не мамоне. Правда, возможно, его вера основывалась на приличных премиальных, и это не стыдно. Я бы с удовольствием убирал говно за генеральскую зарплату. И ещё бы Ван Гогом себя ощущал. (А если бы мне платили громадные деньги за, скажем, красивые словосочетания! О, как я мечтал об этом.)

В отделе обуви Татьяна нас окончательно доконала. У меня разболелась спина. Мы уселись на пуфик, и Мишка заговорил о планах выплатить ипотеку в два раза быстрее.

– Слушай, а чего вы не делаете бейби? – спросил я.

У них не получалось.

– У меня тоже не получается, – утешал я Мишку. – Стараюсь-стараюсь, да всё зря. – Так я шутил.

– Кстати, – сказал он, – а помнишь, у тебя был стих про мальчика-сироту… – Он процитировал меня очень раннего:

Да… Фёдору Д. бы понравилось.

– Даже я эту хрень уже не помню, – соврал я.

Мишка вздохнул, сам как сирота у пепелища. «Был горяч, а теперь остывает», – подумал я.

– Давно ты к холсту подходил?

– Кому это нужно? Мне не нужно. – Гибельные думы художника. Излюбленные язвы.

– Заставляй себя! – сказал я. – Это нужно, чтобы чувствовать себя Богом, а не жопой. Тебя начальство ценит. Ты же зодчий, а не плотник. Когда ты рисуешь серёжку во имя искусства, то и получается искусство. – Я входил в кураж; чувствовал, какое громадное значение имеют для Мишки мои слова. – А настоящее искусство делает людей лучше. И ещё у искусства полно обязанностей. Например, оно обязано быть понятным хотя бы одному человеку. У тебя есть такой человек – я.

– У меня короткие ноги в этих штанах! – прорычала тут Татьяна, приблизившись к нам плотную и обернувшись к моему лицу треугольником паха. – Да?

– Длина дурацкая. Как у Буратино.

– Да, – выдавил из себя Мишка.

В последнее время он рисовал только для работы, а о «настоящих» картинах только фантазировал.

– Пошли уже отсюда, – вдруг почти крикнул он, поднялся, взял Таню за локоть и что-то прошептал.

– Всё, на кассу, – согласилась она покорно.

Мы ели булки с котлетами, сидя у ювелирного бутика, когда я спросил:

– А можно на глаз определить, фианит в изделии или брилл?

– Сложно. Фианит мутнее разве что.

– У нас в Костроме, – подключилась Татьяна, – один чувак (ну, тоже придурковатый) цепи латунные золотил и продавал. И ничего – покупали. Потом когда хватились – он уже тю-тю.

– Времена дикие были, – возразил Мишка. – Начало двухтысячных. Тогда никакого учёта не существовало. Ноль контроля, типа ЕГАИС. Сейчас другие времена – всё схвачено. Ценится подлинность. Люди украшения с рук не покупают. А завод гарантирует качество. Сомневаться не приходится.

– Если руки не из зада-то растут, – сказала Таня, – и если наладишь сбыт, то хоть в консервную банку стекло засовывай и продавай. Народ не шарит! Вон Мельник-то ваш настоящий сапфир от поддельного не отличит. Зато языком всё время, как бабка старая: ля-ла-ля-ла. А слушать нечего.

Спустя час мы продирались к выходу с пакетами. Ревела музыка, пахло жиром и сдобой. Седой охранник, как собака, цеплялся ко всякому, кто шлялся по супермаркету без маски. Мы тоже были гололицые.

– Маску, молодёжь! – скомандовал он.

– Мы уже уходим.

– А почему при входе не нацепили? Так, штраф. Сейчас вызову.

– Кого ты вызовешь? Старый ты мудак. Тунеядец, блядь. Шестеришь на капиталистов… – не помню, что ещё я ему говорил.

У старика заблестели глаза. Он вцепился в рукав моего балахона и послушно ждал, пока я закончу.

– Я тебе руку сломаю, – зарычал я. – Брось немедленно!

Он послушно разжал пальцы, развернулся и пошёл в уголок к огромному аквариуму с пучеглазыми рыбами.

– Зачем ты так-то? – спросила Татьяна потом. – Ну придурковатый немного. Работа у него такая.

– А чего он именно к нам прицепился? Решил, что мы слабые. Сука, фашист! Я моложе, умнее, талантливее и злее, поэтому со мной так нельзя. Пусть цепляется к детям и старухам – они беззащитные.

– Это не по-мужски. – Татьяна вынула тонкую сигаретку и щёлкнула зажигалкой.

Во мне заклокотала ненависть. Я глянул на Мишку, но в его глазах тоже было осуждение.

– Ничего себе, интересное дело, – услышал я и обернулся. Женя Продан стояла у своего золотого «Порше» с пакетами. – А я думаю: ты или не ты? За покупками?

– Татьяну одевали, – объяснил я. – Раздевает только Мишка, а одевать и мне приходится.

Я представил моих друзей Жене. Впервые разглядев их как бы со стороны, я испытал шершавый стыд за Мишкины растянутые джинсы и исцарапанные Танины ноготки.

– Пошли сначала в секонд, – начала рассказывать Татьяна после неловкого знакомства, – но там оказалось полно подростков. Они хватали вещи и скидывали их в корзину не глядя, а потом друг другу перепродавали. Эта тупая продавщица в майке за двести рублей, конечно, орала на них, но им пофиг. В общем, мы свалили.

– Я тоже так зарабатывала в детстве, – сказала Женя, обворожительно улыбнувшись.

Потом она проинспектировала Татьянины пакеты и принялась восклицать «ого!» или «вау!». Я подумал: «что значит твоё „вау“? В твоём доме тряпки, предназначенные для мытья пола, дороже, чем весь этот пакет. Твои возгласы снисходительны! Неужели только я это чувствую?» Девушки вмиг прикинулись старыми подружками: смеялись и хитренько поглядывали друг на друга. Мне представлялось, что Женя социопатка, а тут такие восторги. «Значит, она пользуется масками. Раз так, то какую она выбирает для меня?» Татьяна, в свою очередь, тоже приторно любезничала. Видимо, всё дело в золотом «Порше».

– Ладно, хватит. Вы же женщины. Вы должны сурово друг к другу относиться, – сказал я.

Они театрально рассмеялись.

– Женька, поедешь с нами пить красное вино и есть белый хлеб?

– В другой разок какой-нибудь удобный. Меня сегодня отец тащит на гадскую рыбалку. Такой дубняк, а ему неймётся.

– Жарко же, – удивилась Татьяна, покосившись на заходящее солнце.

– Говорю же: дубняк.

– Дубняк – это когда холодно, – вмешался я.

– Какая разница. Некультурное замечание! Как я не люблю, когда люди до языка цепляются!

– Он со всеми, как крапива, сегодня, – поддержала Женю Татьяна. – А меня магазины, наоборот, успокаивают.

«Да что же это такое? Делают из меня дурачка какого-то», – подумал я.

– Вместо рыбалок и пакетов со шмотками лучше бы говорить по-русски научилась. Поехали, ребята. Не будем лебезить перед этой барынькой, будем трапезничать вином за триста рублей и плавленым сыром за пятьдесят. «Трапезничать», Женя, – это значит есть или, как любят выражаться в ваших кругах, кушать.

Женя поджала губы. Её аккуратный носик втянул побольше воздуха, и она надменно спросила:

– Могу я с тобой наедине переговорить?

Ребята отошли, а мы встали за угол супермаркета. Оказавшись к ней так близко, я почувствовал, как разбух язык во рту и зачесался затылок. Уже много дней мы вели изнуряющую переписку. Несмотря на это, я по-прежнему не представлял, кто передо мной. Воображение заполняло информационные пустоты самыми паточными фантазиями. Тогда ещё Женя была для меня воплощением наивности и элементарности, помещённым в золотую тюрьму, где батя-самодур надзиратель на волю не пускает. В этом сюжете я отводил себе роль спасителя. «Со мной, – думал я, – она поймёт красоту простых вещей». Что под этим следует подразумевать – непонятно. А стоило бы разобраться. Ведь красота простых вещей – это поход в секонд с друзьями и две бутылки пива вечером на балконе. То есть не очень заманчиво.

– Не надо со мной так разговаривать, а то мы никогда не увидимся, понял?

– Мы и так не видимся.

Я испугался: а что, если она не блефует?

– У меня мало свободного времени.

– Ты не работаешь, не учишься и не воруешь.

– Просто я не готова к отношениям.

– Я тоже, поэтому до свиданья без свиданья. У меня вино греется.

– Подожди. Странный ты мужчина. Мы увидимся. Обещаю. Договорились? – Она протянула руку, и я аккуратно пожал её, хотя больше хотелось облизать.

Мы с ребятами пошли на автобусную остановку. Гуляли беззаботные дети, дворник скрёб асфальт, ревела реклама.

– Ну и бабища, – сказала Татьяна. – Заносчивая.

– Принцесска просто.

– Как она такую фигуру поддерживает? – спросил Мишка.

– Засмотрелся! – озлилась Татьяна. – На работе не надо согнувшись просиживать по девять часов, вот и фигура!

– Ты тоже красивая, – сказал Мишка.

Таня отмахнулась:

– Тощая сильно и жопы нет, – и мне: – Откуда ты эту королевичну знаешь?

– Она не королевична. Вполне хорошая женщина, просто ещё в периоде становления. Мы в библиотеке познакомились.

– Где?!

Следующий день я провёл в одиночестве. Прогуливаясь по району, я старался не встретить Анечку. Она частенько стала звать меня в гости или погулять. Иногда внезапно предлагала какие-то странные вещи: «Может, съездим на меловую гору пофоткаться?» Или: «Не хочешь со мной на курсы ударника?» Иногда она присылала фотографии без комментариев, и это была далеко не обнажёнка: кастрюля с чем-то серым, отдалённо напоминающим уху, две книги неизвестных мне авторов, явно купленные на кассе в супермаркете, распустившийся цветок. Видимо, ей хотелось быть хорошей женщиной. Она не знала, что я весь уже заполнен Женей.

В субботу утром не иду зарабатывать. К ребятам вечером тоже. Опять одиночное бытие, бессюжетный вечер. Поглощаю неструктурированную информацию:

«Тайная жена Сталина».

«Признаки рака желудка».

«Чудо света – красные зайцы».

«Тайны Памелы Андерсон».

«Секс во время, до и после Хиросимы».

«Активист, плюнувший на флаг».

Ещё раз: «Секс во время, до и после Хиросимы».

«Минет под прицелом снайпера».

«Минет снайперу».

«Минет от снайпера».

«Отрывок из „Тихого дона“ о расстреле казаков».

«Почечный отвар. Рецепт».

«„Милый, чо“ – эпизод из „Афони“».

«Секс в космосе».

«Секс под водой».

«„Пусть мама услышит“ – песенка мамонтёнка».

Я ем пельмени, сидя на диване перед задравшим головёшку ноутбуком. Незаметно наступает вечер. В сердце у меня ноша, мешающая расслабиться. Чувствуя подступающую тошноту, ухожу гулять, чтобы спастись.

Навстречу бредут люди, совершенно на меня не похожие. Настолько, что мне начинает казаться, будто я уснул и продолжаю смотреть ролик под названием «Секс в космосе».

Бодрые, тупые и смелые подростки в мешковатой одежде слушают рэп с телефона. Непонятного возраста девки в коротких юбках, с надутыми губами и удушающими духами, скучно поглядывают то на меня, то мимо. В рубашечках и аккуратных брючках с куриными грудями шоркаются мужики по двое или трое. Надутые гноем, глупостью и похотью нимфетки в юбочках зыркают сразу на всех, не различая возраста, пола и уровня достатка. Старики медленно протискиваются между фланёрами в надежде спастись от грядущего инфаркта с помощью подвижности и свежего воздуха. Играет музыка, чужая, чуждая. Тянет дымом от шашлычной. Уныло опустили морды псы, скучают менты.

Часам к десяти людей становится меньше, и вот уже я один. Редкие прохожие в основном пьяные. В наушниках стихи. Скамейки облеплены гопниками. Я не боюсь их. Я и сам гопник, если потребуется.

Старюсь недоговаривать словечки, которые непроизвольно вырываются из меня. (Продолжение мыслей.) Общество боится тех, кто болтает сам с собой.

«Пора выбираться из этой сливной ямы. Заработаю, наворую, душу продам за золото, но выкарабкаюсь. Воровать – можно. Конечно, можно, если аккуратно. Красть у богатых не грех.

Мамона, милая мамона, возьми меня к себе учеником, послушником или рабом. Клянусь тебе, что ни тягостные раздумья о судьбах родины, ни слезинка ребёнка, ни плач Ярославны, ни проклятье матери, ни укор отца не отвратят меня от служения тебе, о прекрасная! Я пяточки тебе оближу, изомну груди ради капли золотого молока, локоны твои гребешком из собственных рёбер вычешу, если пожалеешь. Только заметь меня! Различи среди сирых и убогих в смоге дыма, в чаще леса. Позволь заработать. Немножко. Я заберу Женю, и уедем отсюда. А ребёнка, когда он родится, назову твоим именем. Ну, может, не прям „Мамона“, но как-то похоже. У тебя ведь много имён».

Дома долго не могу уснуть сначала от избытка мыслей, а потом от воплей сношающейся за стеной соседки.

Пытаюсь припомнить, как она выглядит, но ничего не получается. Соседка, наконец, затихает. Сразу же после этого слышно, как у неё в ванной шумит вода, будто обмывают арбуз, а потом, очень быстро, будто покидая горящую квартиру, кто-то спускается по лестнице подъезда. Соседка, вероятно, осталась одна, если, конечно, у них там не групповуха.

И я один. Между нами – стена. Тихонько я выстукиваю единственную фразу, которую знаю на морзянке: «я тут» и ещё раз: «я тут».