Той же ночью я оделся во всё чёрное, сделал из старой шапки маску, взял большую сумку, вынул ключ, который давным-давно оставила у меня Женя, и поехал по тому адресу, по которому многажды ей вызывал такси. Номер квартиры мне был известен, хотя в гости меня Женя так ни разу и не пригласила.
Нацепив маску и натянув капюшон, чвакая по лужам драными кроссовками, я вошёл во двор. Это был элитный дом для самых-самых богатых: клумба, свежий ремонт, детская площадка с баскетбольным кольцом, паркинг. К счастью, не было ворот, а только шлагбаум.
В такую тёмную и дождливую ночь, с блестящим, как киноплёнка, асфальтом и непроглядным, как горе, небом, да ещё и в маске, я не боялся камеры. Знал, что во дворе я сливаюсь с лужами, стенами, растущим у мусорного бака клёном и сточной трубой.
В пахнущем моющим средством подъезде с яркими ящиками для корреспонденции я опустил на грудь подбородок и медленно стал подниматься на десятый этаж, бормоча собственный старый стишок. По дороге натянул перчатки. Главное, подняться выше третьего этажа, а дальше уже никого не встретишь – все пользуются лифтом.
Наконец, следя за дыханием, я подошёл к двери с атмосферостойким порошковым полимерным покрытием, приложил к холодной замочной скважине ухо и прислушался. Убедившись, что в квартире тихо, я тронул ручку – заперто.
Разобравшись с замком, я открыл дверь, проскользнул в квартиру и застыл, прислушиваясь. Один шорох, и меня здесь нет.
Меня встречала лишь равнодушная темнота. Пахло прежней Женей. Двери всех комнат были открыты. Сделав пару осторожных шагов, я заглянул в каждую. Две были переполненные вещами самого разного рода. А дальняя, очевидно, служила Жене спальней: высокая и широкая не застеленная кровать, зеркало до самого потолка, пыльный телевизор, лампы и шкаф. Везде была разбросана одежда. Тут же какие-то бумаги, тетрадки, коробка из-под фена. В общем, беспорядок, свойственный принцессам.
Вернувшись в прихожую, я захлопнул дверь, опустил жалюзи на кухне, не сразу разобравшись с причудливым механизмом, включил свет и приступил к экспроприации.
Спустя час я ждал такси, стоя в соседнем квартале. Денег оказалось не много – триста тысяч. Я их нашёл в затёртом кожаном кошелёчке, о котором Женя, по всей видимости, забыла.
Также в моей сумке лежал ноутбук. Женя бросила его, как старьё, а взамен купила новый (рассказывала). Та же участь, видимо, постигла и планшет.
Попался мне и «сундук с сокровищами». Среди косметичек я обнаружил шкатулку с украшениями и парой золотых часиков. На кухне в верхних ящиках хранился набор серебряных столовых приборов в целлофане, а в прихожей пара новеньких изящных (с бирками!) кожаных женских сумок (Жеке точно не понадобятся).
Прежде чем захлопнуть дверь, я поковырялся в замке отвёрткой, чтобы сымитировать взлом. На такси поехал не домой, а по адресу круглосуточной пивной, чтобы запутать следы.
Купив там сидра, я побрёл пешком домой, стараясь двигаться через дворы.
Хабар я спрятал в квартире, а в освободившуюся сумку уложил кроссовки, шапку-маску и балахон. Всё это я отнёс в мусорный бак, находящийся в соседнем дворе. Мусор, я знал, увезут утром.
Светало. Я не чувствовал угрозы, плевать было даже на семь разорвавшихся подряд ракет совсем близко и визжащую сирену. Наоборот, азарт, раскачивающий сердце, не давал уснуть. Я чувствовал, что сделал почти всё, что мог, для новой жизни. Осталось совсем чуть-чуть.
Через два дня я уехал в Санкт-Петербург.
Мама утром посетила храм – молилась за моё благополучие. После того как я выжил во время бомбёжки завода, её религиозность пошла на качественно новый виток. Она почувствовала обратную связь. Теперь в её жизни появились поездки на автобусе к святым местам, посиделки с более «просветлёнными женщинами» и специализированная литература. Это значительно облегчает её существование в мире перманентной отчуждённости. (Завидую результату её духовного пути.) Именно от отчуждённости, отравляющей душу страхом пред смертью, придавливающей свободой выбора, парализующей бессмысленностью, травящей одиночеством, я бежал в новую жизнь.
День был хороший, солнечный. Я покидал свой город и не чувствовал ни стыда, ни сожаления. Пошёл бы пешком, когда бы поезд запретили. В сумке хранился хабар, а в специально купленном для новой жизни чемодане – немногочисленные вещи, выдержавшие мой неестественный отбор. Взглянув в родное небо, я вошёл в вагон, разделив жизнь на «до» и «после». Поехали.
Было кое-что странное во время поездки. Я уже засыпал, натянув простыню до подбородка, и тут, сквозь храп соседа-солдата, послышался знакомый женский голос. Есть такая интонация: сюсюкающее-недовольная, будто постоянно жалующаяся. Некоторое время я вспоминал.
Тем временем в темноте плацкарта появились две проводницы не из моего вагона: матёрая, в стоптанных туфлях, и совсем молоденькая, ещё неловкая. Сложно узнать человека в форме – она ведь для того и нужна, чтобы стирать всякую индивидуальность, но мне показалось, что молодая – это Маша Истомина, та девушка, после свидания с которой братик Сева вышел в окно. Они задержались в проходе всего на миг. Стояли ко мне боком. Из обрывков их диалога я понял, что для молодой это чуть ли не первый рейс. Да, за это время Маша могла стать совершеннолетней, пройти курсы и оказаться здесь.
Братик Сева (о, как тяжело ему было себя преодолеть!) попёрся к придурочным Машиным друзьям и вернулся оттуда уже отравленным. Что там произошло? Какая сука его унизила? Эта мерзавка Маша могла сказать, что провела вечер со мной.
А может, всё это мои фантазии, вызванные комплексом вины перед погибшим? Хорошо бы эти вопросы задать Маше Истоминой. И вот она здесь, и всё возможно, но теперь, когда мы подбирались к Москве и только ночь оставалась до Ладожского вокзала – теперь нет. Стоит только заговорить с ней и конец! Я попросту не доеду.
Выпрыгну на ходу, вскрою вены в трясущемся туалете или меня спящего кто-нибудь прирежет.
Я укрылся с головой и до самого рассвета не показывал глаз. Тени проводниц двинулись дальше, задевая пилотками ступни спящих.
В Санкт-Петербурге («Питер» – говорят только гости) я снял очень скромную квартиру на Маяковского, в доме с магазином «Во весь голос». Несмотря на то, что под кроватью у меня хранилось несколько миллионов, к поиску работы я приступил немедленно. Человек без работы – буржуй, а у буржуя нет будущего.
Параллельно я присматривал квартиру из нового фонда. Естественно, я не намеревался обойтись без ипотеки, но имел все шансы отделаться всего несколькими годами рабства. В наше время – это великое достижение. Я – сын библиотекарши и звездочёта – всего за три-четыре года выплачу ипотеку в Санкт-Петербурге! Ещё вчера отказывал себе в столовском пирожке, а теперь такие перспективы.
Как же мне повезло быть лишённым интеллигентских комплексов. Иначе ничего бы от меня не осталось. (Как личность я почти иссяк: нервы, страхи, сомнения, унижения, раздумья, но ведь и осталось достаточно для мучительной, но стабильной регенерации.) Я не стал ломиться в парадную дверь, а, царапаясь и потея, медленно вполз в форточку, не оборвав штор.
Женины вещи я продал. Это было легко и даже весело. Сумки удалось продать проще всего. Украшения дотошно проверяли в ломбарде.
Некоторое время я пытался влезть в ноутбук и планшет, чтобы украсть пару Жениных фотографий той поры, когда она состояла из сорока трех килограммов нежных мышц, но обойти пароли не удалось. Это к лучшему: вон из памяти!
Насколько я понимаю, сейчас она живёт где-то в Европе. В социальных сетях свой новый облик она не светит. Там выморочные, испорченные миллионами фотокамер индустриальные пейзажи.
Наш город сильно пострадал. На дорогих моей юности улицах поселился страх. Он смотрит вслед прохожим из-за бетонных домиков с надписью «укрытие». Женин отец вернулся и занимается восстановлением церквей. Его бизнес не пострадал. Если в этом есть связь, то пусть будет.
Шефы отстроили четверть завода, благодаря страховой выплате и подматрасным накоплениям. Теперь наш завод не ювелирный, а просто цепевязный. Многие наши работают, как и прежде. Другого ювелирного производства в нашем городе нет.
А я… Я провёл две беззаботные недели в Санкт-Петербурге.
Помню, как на третий день проснулся в четыре утра, сердце колотилось, и я не смог больше уснуть. Пошёл бродить по городу. Прекрасное было утро. Пустынный Невский. Тёплый и безветренный. Нулевой коэффициент туристов. Максимальное значение счастья.
В музеи я не ходил, в барах не просиживал, довольствовался минимальным набором пищи. Квартирка моя имела самый скромный интерьер. Кстати, правильно называть её комната. Мне нравится улица Маяковского и то, что лысая голова поэта смотрит в мои окна, но всё же уже через месяц я понял, что придётся сократить расходы на жильё. Спускать деньги на это не хотелось.
Временами я увязывался за группами туристов. Подслушивал лекции экскурсоводов. Запомнился рассказ о том, что Пётр запретил строить что-либо из камня во всей России, пока империя осваивала болото. Представил себя каменщиком, вынужденным в 1705 году бросить семью, чтобы уехать из своей условной Рязани в какой-то неотмеченный на картах город. Плачет жена и просит: «На графинь не засматривайся!»
Часами я сидел на берегу Невы, подкладывая под задницу рубашку. В один из дней подбежал ошеломлённый мужик, тоже хотел полюбоваться водичкой. Он подошёл слишком близко. Его кеды поплыли, и он свалился в Неву. Я помог ему выбраться и посоветовал валить отсюда на такси – ветер пронизывал. Его жена ржала, а дочь смущалась.
Ещё долго я пригибался во время полуденных выстрелов пушки, но вскоре, как и все вокруг, позабыл о печалях своей родины. Грустный ангел отлетел.
Анечку Бойко привлекли к уголовной ответственности. Она всё-таки продала несколько серебряных цепей под видом золотых. И всё бы ничего, но одну, достаточно дорогую цепь, купил дальний родственник Элеоноры – нашего цепевяза. Они почти случайно встретились в новогодние праздники. Родственник расстегнул рубаху и похвастался тридцатиграммовым «Бисмарком». Элеонора прищурилась, подёргала, рассмотрела пробу и засмеялась. Родственник хотел бежать немедленно в магазин, но дождались второго января. Об этом деле написали в местных СМИ и, естественно, оставшиеся пятеро или шестеро покупателей «белого золота от лучшего производителя региона» кинулись проверять пробу. Вместо заветной «585» стояла таинственная: «925».
Прокурор – кровожадный безумец – просил для Анечки четыре года заточения. Бесплатный защитник оказался человеком совестливым и убедил суд, что хватит условного срока и штрафа. Он часто просил Анечку самостоятельно отвечать на вопросы суда. Понял, видимо, что её непосредственность отлично контрастирует с безжалостностью прокурора.
– Какова была конечная цель реализации подложных ювелирных украшений?
Анечка пожала плечами:
– Ради денег.
– Это понятно, подсудимая. Но деньги вам зачем?
Анечка рассматривала собственные руки, опустив голову. (В сети есть видео из зала суда.)
– Может, требовалось лечение вашим родственникам или у вас имелись долги? – подсказывал судья, гневно косясь на бесплатного адвоката.
– В Краснодарский край думала переехать. У меня от мороза лицо прыщами обсыпает.
– Вы на миллион почти наворовали. Можно было в Париж эмигрировать!
– Я французский не знаю.
– Вы хотя бы раскаиваетесь?
– Конечно. Но на самом деле они ничем не отличаются. Носили бы и носили.
Бедная, бедная девочка. Да разве они могут это понять? Ничем, ничем совершенно это дерьмо не отличается. Только у них – у этих сумасшедших, готовых отдать за кусок метала триста тысяч, – по-разному колотится сердце и всё. «Чем дороже – тем красивее», – говорят им. В ответ их бычьи головки кивают: «Ага, красивее. Дайте две. Нет, три! Тёще ещё подарю».
Мама звонит мне по два раза в день и не верит в то, что я до сих пор жив. По-прежнему она убеждена, что меня или украдут, или ещё что-то. Отец больше склоняется к тому, что меня выкрадут коварные финны. В плохом настроении он пророчит мне судьбу «предателя родины», но вяло, без энтузиазма.
О своих успехах я им почти не рассказываю, а если и проговариваюсь, то это вызывает у них ступор. Молчат, а потом вздыхают: «Понятно. Молодец».
Мишка и Татьяна уехали в Батуми. Они живут очень бедно и уже имеют долги. Мишка печёт пиццу «два через два» в местном кафе, а Татьяна восстанавливается после лечения. Ей ничего нельзя. Иммунитет слабый. Впрочем, они иногда устраивают посиделки с вином и шлют мне фотографии. Я не отвечаю.
Спустя год после переезда крупная отечественная киностудия заинтересовалась моим киносценарием. Я написал его быстро, потому что придумал давным-давно. Я знал, что он понравится. Его написанию способствовало то, что я переехал в тихий Красносельский район. Подрабатывал грузчиком и ночным сторожем – охранял стройку. Там по ночам и писал.
Дело в том, что мы не живём, а реконструируем прошлые эпохи. По моим прикидкам это началось в 2000 году.
Будущее – категория запрещённая. Тот, кто о нём заикается, признаётся либо сумасшедшим, либо экстремистом.
То, что могло бы быть прошлым, настолько аморфно, что говорить о нём возможно только при условии предварительно согласованной оптики. (Метамодернистский тезис.)
Настоящее – это реконструкция, в которую вовлечены как отдельные индивидуумы, так и целые группы. (Модус отечественный. Говорить о других обществах не готов, в силу отсутствия эмпирического опыта.)
Все кругом реконструкторы, всё реконструируется. Глобальный театр от Калининграда до Краснодара, от Воркуты до Брянска.
Воронежский поэт (не важно, гений или бездарь) мнит себя не просто так поэтом, а Мандельштамом. Первый, второй или последний писатели спорят о кровавости или святости царей, императоров или генсеков.
Один мнит себя белым офицером, хотя морда бендюжья, другой красным замполитом, хотя весь «крузак» увешан иконами и до сорока душ обслуги.
Народ, что постарше, как правильный советский человек позднего апгрейда, пьёт «Жигулевское» в гаражах, смотрит «Иван Васильевича» и презирает «буржуазные ценности», но при этом исправно погашает кредит с рассрочкой на сорок дней, оплачивает болонское образование детям и одновременно ничего круче и ничего чмошнее Европы вот уже тридцать лет как представить себе не может.
Молодежь утопает в мещанстве и тупости, выступая статистом истории, как курсистки начала минувшего столетья.
Реконструкторы и реконструкция… Как самозабвенно они рядятся в форму прошлых эпох, вытаскивают пыльные флаги, твердят бесполезные лозунги. Никто не хочет быть просто поэтом, функционером, зэком, революционером. Кругом Пастернаки, Громыки, Буковские, Че Гевары.
Богатенькие думают, что они графья, ограждённые от реальности толстым слоем золота, тонкими салфетками, верными слугами и вечным предателем – плебсом. Чернь покорно соглашается на свою извечную роль крепостного. Кивает ещё до того, как барин начал повелевать.
Был моложе – мечтал зажечь фонарь будущего. Сначала опасался замыкания, а потом сомневался: а вдруг кого-то ослеплю. Теперь всё. Теперь я хочу только укрыться от этой реконструкции, не быть участником или зрителем театра с пыльным занавесом. Хочу быть сам по себе.
Поняв всё это, я сел писать мой сценарий, прочитав пять-шесть почти одинаковых книг по технике этого ремесла.
Ещё купил курсы. Там тщедушный мужичонка поучал, что автору прежде всего следует эксплуатировать миф. «Усугублять реконструкцию, возводить её в квадрат», – подумал я. Зачем использовать миф, если гораздо интереснее его создавать?
Работал я усердно и почти сразу набело. Справился за полгода. Работу подписал псевдонимом: Всеволод Продан.
Приведу выдержку сценарной заявки.
Итак, мы имеем национально-ориентированный, направленный на популяризацию отечественной культуры, новаторский, но в то же время традиционный проект с частично государственным финансированием. По сути, это театр размером с небольшой город под открытым небом. По периметру забор с суровым ЧОПом.
Этот проект воспроизводит ключевые моменты отечественной истории и иллюстрирует наиболее выдающиеся элементы российской культуры. Здесь снимается кино, устраиваются театральные постановки, проводятся экскурсии и проч. Декорации разрабатывались семь лет, причём одну строили в космосе. Половина главных актёров с государственными наградами, режиссёры тем более. Из образа никто не выходит, приметы цивилизации запрещены, за периметр – только по пропуску, зарплаты сумасшедшие.
Тут у нас Владимир крестит в озере народ русский. Девушки в белых платьях, мужики с бородами. Далее Иван III противостоит игу, а рядом Иван Грозный принимает парад опричников. Дальше Минин и Пожарский, Пётр Алексеевич в почти полностью воссозданном Петербурге (по крайней мере, те его части, где я успел побывать). Все императоры, мыслители и нарядное офицерьё.
Писатели, тут же и их персонажи. Бродит задумчивый Толстой, плывёт на лодке Тургенев. А вот и Наташа Ростова, Базаров, Левша с блохой, поручики, капитаны, статские советники, коллежские асессоры, станционные смотрители – все рядышком.
Естественно, Блок, громадный Есенин, горластый Маяковский, авангардисты, композиторы – боги двадцатых годов.
Ленина я помещать туда не стал. Только на плакатах.
Сталин, наоборот, в двух образах: до войны и после. Чтобы каждый нашёл своего: пламенного революционера, геройствующего на эксах, и «мудрого отца народов».
«Военный» квартал самый подробный и громадный – я очень старался, трижды пересмотрев «Освобождение».
Потом трифоновы, евтушенки, аксёновы, окуджавы, тарковские, Гагарин, наконец. Пиво в кружках, сосиски с горошком, «Жигули», панельные дома, дымящие кирпичные трубы, и всякий прочий «миру-мир».
Потом ерофеевы, высоцкие, водка с килькой, олимпиада, солдаты в синих тельняшках, женщины с начёсом, «варёные» джинсы, Саша Белый на всякий случай, Ельцин, естественно, Цой, который жив, и пластмассовая, страшноватая, но податливая и весёлая «перестройка». Пелевин, в конце концов.
Наш герой, молодой человек без конвертируемого прошлого и с неопределённым будущим, наделён всеми отвратительными чертами: трусостью, тупостью, презрением, эгоцентризмом, консьюмеризмом, бодростью. С другой стороны, есть в нём и кое-что хорошее: порой чуткое сердце; иногда он безвозмездно делает то, чего совсем не хочется. На поворотных этапах сюжета он совершает благородные поступки; бывает, стыдится.
Героиня немножко Маша Миронова, только неразборчива в связях.
Антагониста два: циничный, практичный и лицемерный управляющий проектом – Макс (или Феликс, Герман и т. д.) и въедливый следователь, хорошо выполняющий свои обязанности не то от безмозглости, не то от страха. Фамилии почётные: Макаров или Волков.
Наш герой начинает как актёришка, изображающий «Кота Бегемота» в дурацком костюме, но вскоре он подрастает до «Павлика Морозова», а потом и до опричника «Кирибеевича». А потом и вовсе карьерный рост таков, что антагонист Макс (или Феликс, Герман и т. д.) делает его своим первым помощником.
Спустя ещё некоторое время он тащит всё, что плохо лежит. Заключает договоры на мелкий ремонт павильона, а деньги присваивает. Ворует тихонько и продаёт строительные материалы, вывозит костюмы, предметы быта, технику. Обманывает иностранных туристов, собирает дань с наёмных работников и шантажирует наркозависимого актёра, изображающего «Ивана Денисовича». Доходит до того, что однажды он не гнушается сутенёрством: сводит женщину, играющую советскую актрису, и знакомого индивидуального предпринимателя, вставляющего бутафорские окна в разбомблённый «Дом правительства».
Героиня его трагически любит и ждёт. Верит ему, как пенсионер телевизору. Лишь однажды, практически случайно, она предаёт его: «Гришка Мелихов» вскружил бедняжке голову, за что немедленно был вышвырнут за пределы проекта.
В общем, в самом конце на проекте поднимается бунт. (У меня народный, а в итоговой редакции мелкобуржуазный.) Проект вспыхивает, и начинается праздник со страшноватыми кострами нового времени. (В итоговой редакции горе-бунтари осознали ошибочность своих методов и покаялись.)
Главный герой же вместе с героиней хватают награбленное и уматывают в город, воспользовавшись беспорядками. Они рассчитывают на прекрасную обеспеченную жизнь. Он говорит ей какие-то елейные слова, а она поддакивает в унисон.
Город, наконец-то город с супермаркетами, настоящими квартирами и фаст-фудом. Но не тут-то было! Оказывается, что в городе тоже взрыв гражданской активности. Кругом перевёрнуты машины, выбиты стёкла витрин магазинов… Там и тут пожар, кричат женщины, выкрикивают в мегафоны маты мужчины.
В тёмном панельном дворе, где оказываются наши герои, случается стычка горожан с ментами. Нашего героя несмертельно ранят (в итоговой редакции смертельно). Он теряет сознание (в итоговой редакции тут конец фильма, но у меня было лучше – см. далее). Он приходит в себя уже на рассвете, видит повсюду следы ночного кошмара. На балконе одной из квартир реет алый стяг. Ему помогает подняться какой-то мужчина. Участливому незнакомцу около пятидесяти, волосы зачёсаны назад, он в тёмном старомодном костюме. Лицо у мужчины некрасивое. Наш герой не сразу понимает, в чём дело. Ах да, у него косоглазие. Это не сразу заметно из-за очков с громадными линзами. Наш герой вглядывается в некрасивое лицо, силясь вспомнить человека.
– Кто вы? – спрашивает наш герой наконец.
– Жан-Поль Сартр, – отвечает мужчина.
«Естественно, это никуда не годится, но ты молодец. Смешно», – похвалил меня продюсер.
И предложил за сценарий приличные деньги. Такие, которые нельзя платить ни за один, даже самый великий текст. Я почувствовал, что можно попросить больше.
Продюсер сказал, что подумает. Позже, мелочно торгуясь из-за нескольких сотен, он намекал, что мой сюжет ворованный, но никаких прямых доказательств предъявить не сумел.
Свои деньги я не трачу. Они хранятся в надёжном месте, до которого никто не доберётся. Правда из-за этого приходится частенько проверять их сохранность. За время жизни в Питере я не только ничего не потратил из накопленного мною, но и смог отложить кое-что. Ставки по ипотеке растут, как бамбук. Да и не в этом дело. Заботиться о комфорте, тратится на некую бетонную коробку, где спишь и ешь, – это абсурд.
Мои накопления – это труд, слёзы, страхи, алчность, концентрат чужой и, главное, моей жизни. В каждой купюре, как в капельке крови, содержится специальный код, суть которого богаче самой умной книги. Они кричат, смеются и плачут, горько плачут эти деньги. Их вопли будят меня по ночам.
У меня нет и не будет круга общения, я не посещаю кинотеатры, музеи и концерты. Четыре ночи в неделю я пишу, три дня работаю грузчиком, разъезжая с глухонемым газелистом по городу, а в оставшееся время фланирую вдоль Невы. Недавно я продал свой телефон и выручил за него приличные деньги. Позже подберу новый.
К моменту приезда в Санкт-Петербург я набрал двадцать лишних килограммов. «Распёрло от нервов», – как любил говорить Мельник. Дух балтийских болот и эмигрантские лишения действуют лучше всяких диет. Я похудел на три размера, что крайне невыгодно. Новый гардероб обходится в копеечку, а старые джинсы спадают, приходится их придерживать. Я не употребляю алкоголь, сплю по девять часов, планирую отказаться от мяса. Особенно после роста цен на него.
Жду, что после окончания переговоров с продюсером выйдет фильм по моему сценарию. Предчувствую споры и ругань – это мне на руку. В конце концов, не во всяком фильме увидишь, как «Бродский» клянчит денег на погашение кредита у «Ельцина», а всё потому, что актёры, их изображающие, старые друзья.
Для белогвардейцев у меня есть «Николай II» со слезящимися глазами, для сталинистов весёлый «Берия» и мудрый «Виссарионович». Для девочек – красивые поэты, художники и музыканты. Отличная линия для извращенцев с «Распутиным», «Клюевым» и «Екатериной II». В общем, каждому мозгу по розге, как мог бы сказать Мельник, если бы его некогда рифмованные рассуждения не прервала разорванная на части и частички ракета.
Недавно я написал письмо продюсеру и предложил рассрочку платежа. В прошлый раз я запросил увеличение гонорара на 23%. С тех пор он не писал. Проверяет мои нервы, подонок. Ну и пускай. Они у меня из твёрдых металлов – я с ювелирного завода золотые трубки вытаскивал. Меня так просто не возьмёшь!
Продюсер скоро сдастся и заплатит мне. А потом ещё один и ещё. Идей у меня полно, главное, написать. Ничего меня особо не отвлекает, так что это вопрос времени. А когда накоплю достаточно, то можно перейти в спокойную, абсолютно автономную стадию жизни. Главное сейчас – терпение, иначе – крышка. Повторится всё, как встарь: завод, заботы, в день – косарь. Я выстрадал уникальный шанс (да, шанс можно выстрадать!), дающий возможность взойти не на трамплин, а на шаткий мостик, с которого, тем не менее, подпрыгивают в счастье. Важно сохранить равновесие.
Хорошую женщину я и тут не нашёл, и это не особенно меня беспокоит. С нетерпением жду собственного одряхления, когда это уже не понадобится. Социальные контакты даются мне всё тяжелее. Семейная жизнь – это обуза. Финансовая, в первую очередь. Найти классово близкого партнёра практически невозможно. В итоге приходится либо входить в зависимость, либо покровительствовать. Апофеозом покровительства являются дети. Пожалуй, самая рискованная инвестиция. Восемнадцать лет (а с нашей системой образования и уровнем доступности жилья все тридцать) нужно полностью содержать кровинушку, а потом ещё подбрасывать на дни рождения, свадьбы и на взятки всяким голодным до чужих денег упырям.
Ещё насчёт хороших женщин: была одна невероятная встреча, больше похожая на наваждение. Всё в этом городе-призраке сон.
В сумерках я брёл через Марсово поле в сторону Дворцовой набережной. Мне приспичило в туалет и, пользуясь относительным сезонным безлюдьем, я пристроился к какому-то кустику. В нескольких метрах от меня шла девушка в сером длинном пальто. Я сразу узнал её по походке. Это была моя Ве-ре-ра-ра.
Торопливо окончив своё служение организму, я устремился за ней следом.
– Вера, Ве-ре-ра-ра, – выговорил я.
Она обернулась.
– Не узнаешь?
Она смотрела на меня, щурясь и, видимо, не узнавала.
– Бывший твой муж! – я развёл руки в стороны.
– Хто?
Я улыбнулся. Ну уж теперь-то меня не проведёшь.
– Ты хто? – повторила девушка, в которой я узнал Ве-ре-ра-ру.
– Вера, я… – я запнулся. От волнения моё собственное, придуманное родителями имя, выскользнуло, как обмылок в тёплой воде.
Она что-то произнесла, но я не разобрал. Прижал ладонь к подбородку и стоял так. Мои веки надулись слезами. Девушка нахмурилась и быстро пошла прочь.
– Вера, – крикнул я и шагнул следом, но её серая фигурка скорее потрусила по дорожке сада кривой змейкой. Вдруг я почувствовал удар по вискам, закружилась голова, задрожали руки. Я понял, что братик Сева смеётся над своим нелепым братцем.
Ве-ре-ра-ра обернулась, оценила моё хромое, пингвинье преследование и уже спокойнее ушла в темноту, потерявшись в ней.
Я присел на корточки, перевёл дыхание, успокоился, потом встал и побежал. Я нагнал её в Аптекарском переулке. Она нырнула в арку дома, я за ней. Мы оказались в полной темноте. Испугавшись, она замерла и прижалась к стене, положив руку в перчатке на кусок торчащей из стены арматуры.
– Верочка, ну это же я. Пойдём со мной. Выйдем к свету.
Я легко тронул её за плечо и попытался увлечь за собой – к выходу из арки. Она закричала и ударила меня сначала по руке, а потом по лицу. Весивший теперь не больше шестидесяти пяти, я закачался.
Она орала своё: «Пожар!», а я тащил её к свету обеими руками за пояс пальто, будто строптивую лошадь за поводья. Мы почти вышли из арки, когда он ударил меня по затылку. Развернувшись от неожиданности, я получил кулаком в глаз, и потом ещё пару слабых ударов ногами. Это был тучный парень с большими синими глазами и бородой. Кажется, он испугался, что убил меня. Из рассечённой губы выступила кровь, и я размазал её по щеке, пытаясь проверить цела ли челюсть. Голова моя кружилась. Попытавшись подняться, я тут же упал на что-то холодное и мокрое. Ве-ре-ра-ру я не видел, а только слышал, как она сказала:
– Пойдём. Не трогай его. Он сумасшедший.
– Он же хотел тебя изнасиловать! – Голос парня успел налиться гордостью победителя.
– Нет, он хотел меня украсть. Это больной человек. Пойдём.
И они ушли.
Такси стоило, как поездка в Африку, поэтому я долго добирался на всех видах общественного транспорта до своего дома. На меня, побитого, пялились в метро, боялись случайного прикосновения к моей куртке.
Дома я первым делом проверил сохранность своих накоплений – всё было в порядке. Отнести бы их в банк и положить под проценты, но ситуация нынче такая, что никому доверять нельзя. Дома надёжнее.
Пока заваривалась лапша, я вспомнил, как тот парень кричал Ве-ре-ра-ре:
– Ты его знаешь?
– Нет, не знаю, – отвечала она.
С готовностью я пробубнил на это:
– Это же я… – но вновь запнулся на собственном имени, – я. Ну я же, – повторил автор этих горестных строк и растерянно уставился в небо без звёзд.
Конечно, я помню свою имя. Оно записано в паспорте, и мама может подсказать. Всего-навсего переволновался. А Ве-ре-ра-ра просто слишком хорошая женщина, поэтому предпочла не узнать меня.
Новый год я проспал. Мне снился июльский дождь в моём городе. Пузырились ручейки, окрашенные белой свежей разметкой. Кивали кронами зелёные, до оскомины во рту зелёные, деревья. В узких проулках толкались автомобили. На крылечке завода под навесом стояли мои бывшие товарищи, пережидая дождь. Я укрылся за кирпичной стеной и наблюдал за ними. Никто меня не заметил.