Завода отныне не существовало. Удивительным образом сохранилась часть столовой, раздевалки и кабинет Ткача, который тоже, естественно, выжил, находясь в приёмной Василича. Остальное сломалось, сгорело или лопнуло. Ещё вчера тут бурлила жизнь, а теперь – руины.

Когда достали все трупы, мы скакали по бетонным обломкам стен и собирали в пакеты бриллы, обломки золотых трубок, почерневшие от грязи цепи. Василич, впервые одетый в спортивный костюм, работал с нами. Собирал камни и металл в пластиковое ведро.

Я подошёл к нему и сказал:

– Игорь Василич, я сожалею, но у меня просьба. Игорь Василич, я уволиться хочу. Жить тут невозможно, а теперь работы нет. Храм искусства наш разрушили.

Василич кивнул. Кажется, он был так далеко, что не заметил бы даже повторный обстрел. Нагнувшись, я вытащил мокрую серебряную цепочку и швырнул её в ведро директора:

– Игорь Василич, подпишите без двух недель увольнение?

– Подойди к Светлане Ивановне, – начал он, но осёкся, вспомнив, что она погибла, – к бухгалтеру – Валентине Сергеевне подойди. Пусть подготовит расчёт. С расчётом и заявлением потом ко мне.

– Куда?

Его кабинет был разрушен. У нас почти не осталось целых помещений.

– Я буду в юридическом отделе сидеть. Запрещают вообще-то. Непрочно там, но больше негде. Не бросишь же. Хорошо, что застраховались вовремя.

Гриша Мельник погиб: небольшой, но острый осколок впился в самую маковку. Пытливый следователь Денис Дмитриевич с его версиями тоже. Говорят, от него остался только низ тела, прежде такого подвижного и гибкого. Ира-геммолог погибла, держа алмазы в картонной коробочке. Коля Бурцев скончался от ран в больнице ночью. В общей сложности – тридцать семь человек. Элеонора-цепевяз выжила (была в столовой). Много раненых. Но выживших и совсем, как я, не пострадавших гораздо больше. Всё равно нас больше. Всё равно.

Я провожал Мишку. Сидя на вокзальной скамейке, мы глотали кофе и ждали злосчастного звонка от Татьяны. Готовились к самым страшным новостям. Она должна была позвонить три часа назад, но что-то там помешало.

Квартиру он так и не продал. Снижать цену не хотелось, а «по рынку» в городе, где как карточные домики складываются здания, брать никто не хотел.

– Ты пока вообще объявление убери, – советовал я.

В рюкзаке у меня лежала большая часть денег. Я решился на частичную благотворительность. Это было нелегко. Я будто надвое разделился: одна половина требовала отдать деньги умирающей подруге, а другая била по рукам. Татьяне нужно было чуть меньше, чем у меня есть. Выдумывать я ничего не собирался. Планировал честно признаться, что занимался экспроприацией, и вот теперь передаю вырученные средства в фонд Татьяниного здоровья. Я не видел в этом ничего благородного. Просто понял, что так придётся сделать. В глубине души я рассчитывал, что после выздоровления Мишка наберёт кредитов и вернёт мне деньги – он гордый. Оставалось узнать, сколько точно нужно. Врачи обещали всё посчитать, когда придут результаты. На положительные показатели мы не особо надеялись. Но я решил так: если до отправления поезда мы узнаем, что с Таней всё плохо, то деньги я отдам Мишке немедленно, а вот если информация не поступит, то значит Мамона оберегает меня от трат, хочет, чтобы я хранил денюжки.

Вообще говоря, моя участь должна была решиться не позже девяти утра. Потом перенесли на двенадцать, потом на пятнадцать часов. Потом Таня написала, что точно скажут до конца рабочего дня. И вот уже шёл семнадцатый час. Таня не читала наших сообщений и сбрасывала звонки. Чем ближе было к отправлению, тем сильнее мы нервничали.

Переезжать я планировал в любом случае. Думал: сниму комнату в петербургской коммуналке, устроюсь на любую работу и потихоньку буду доживать свою новую-старую жизнь. Оставшихся денег хватит, чтобы преодолеть адаптационный период, и можно даже не бояться нищеты.

– Если бы Таня не заболела, то меня бы уже закопали, – сказал Мишка. – Вместо этого сижу, пью посреди недели. Только вот мою весёлую, легкомысленную Таню будто похитили. Теперь она циничная и злая.

Утром он говорил: «Выпилюсь, если Таня погибнет».

– И Таню! И Таню её же болезнь спасла от этой долбаной ракеты. Теперь с ней точно всё будет хорошо! – Я почувствовал раздражение. Мои нервы вообще не хотели сопротивляться. – Не надо сопли размазывать. Сейчас позвонит Таня и скажет, что химия помогла и апельсины.

Подошли менты и проверили наши документы. Я испугался обыска: объяснить, откуда у меня три пачки денег, я не смогу, даже если дадут подумать неделю. Обошлось. Они полистали паспорта, позаглядывали в глаза, как дети или коты, и не прощаясь ушли, причмокивая.

– Я давно тебе хотел сказать, – Мишка отвёл глаза, – ты жадный очень. Тебе нужно это как-то прорабатывать.

– С чего ты это взял?

– Да с того. Каждую копейку считаешь. Это заметно. Ты вот что: хотел переезжать – переезжай. Масштаб увидишь. Я с Таниной болезнью и не знал, что можно так быстро и просто тратить большие деньги. Знаю теперь. Ты не обижайся только. Я по-дружески.

Мы долго молчали.

– А ты, – наконец сказал я, – занимайся тем, к чему душа лежит. Если постараешься, то выпутаешься из омута нищеты и ада пролетарского быта. Пиши на свободную тему, продвигай картины как-нибудь.

– Творчество к деньгам и благополучию не выводит. Оно душу освобождает.

– Опять ты про душу!

– Не идёт у меня. Я однажды ночью молился вот так: «Господи, пусть Таня выживет! Если хочешь, отбери талант и подари другому. Пусть вообще ничего больше придумать не смогу – это ничего! Только пускай она живёт. Здоровая и со мной».

– И?

– И, – Мишка улыбнулся, – пусто сейчас там, где раньше сила ощущалась. – Вот, – он вынул дощечку размером с пачку сигарет, – это тебе.

На дощечке был изображён голый парень, сидящий на стуле с сигареткой на отлёте. На заднем фоне угадывалась моя старая квартира с её обнажённым интерьером. Над головой – нимб.

– «Икона»?

– Да. Моя последняя работа.

– Это же я!

– Конечно. Кто же ещё.

Через час, минут за двадцать до отправления, позвонила Таня и радостно проорала, что лечение, то самое – дорогое и спасительное – не потребуется. Динамика положительная. Ещё много всего впереди, но риск так снижен, что о нём можно шутить. Весь наш житейский вздор вмиг испарился.

– Таблеток нужно купить, но это нормально.

«Купите сами», – подумал я радостно, и мы обнимались с Мишкой. Последние дружеские объятия. Вспомните свои и поймёте меня.

– Выпить бы, – сказал я.

– Поезд, – возразил Мишка. – Мы что же, не увидимся теперь?

– Завязывай! Почему это? Или я к вам, или вы ко мне.

В тот вечер шёл дождь. Я бродил по городу и глотал дорогущий виски. «Иконка» с моим изображением немного намокла. Кое-где рисунок поплыл, но так ещё лучше.

Впервые в жизни я был свободен, мог позволить себе что угодно и, самое главное, испытывал одновременно сотню желаний. Вот только одиночество опять.

Мишка и Татьяна не вернулись в город, а наоборот, сделав доверенность для распоряжения имуществом на родителей, двадцатого сентября покинули отечество. Вещи: склад Татьяниной одежды, какие-то старые Мишкины картины – доставлялись грузовой почтой.

За пару дней до моего отъезда позвонила Женя Продан. Это было так неожиданно, что я заволновался. (Тревожность вошла в привычку.)

– Я в городе. Неделю назад приехала.

– Увидимся?

– Да. Сегодня. А то поезд ночной.

– Куда? В Испанию свою?

– Сначала в Германию. Отдохнуть.

«Да сколько ж можно отдыхать!»

– Ты про завод хоть слышала?

– Про какой завод?

– Ни про какой уже. Чего хотела?

Мгновение.

– Увидеться.

– Давай на нашем месте – возле библиотеки.

– Дождь противный, – возразила Женя.

В самом деле, который день шёл мелкий дождь. Осень, как всегда, сгорала за неделю на глазах.

– Приезжай ко мне, – сказал я.

Я приготовился ко встрече с хорошей женщиной: вымыл квартирку, сменил постельное бельё, приготовил отбивные.

Себя тоже вымыл, выбрил, вычистил. Долго смотрел на выросшие бока и живот – когда это произошло? Незаметно, как рассвет.

Вопреки моим томительным ожиданиям, Женя явилась вовремя – ровно в семь.

Выставив на стол мясо и достав из холодильника вино, я побежал открывать.

Из темноты подъезда Женя вошла в прихожую как-то настороженно и позволила себя рассмотреть. У меня не закружилась голова, не подкосились ноги, но сердце ёкнуло. Мгновенно я всё понял и понял даже то, что проиграю, если выдам свою истинную реакцию.