Денис Дмитриевич уехал в командировку в Москву. За время следствия он успел достать даже Василича:

– Продлевает, сказал, все свои процессуальные сроки.

И свалил. И слава Богу. Хуже налоговика.

– Действительно, достал и костью в горле встал, – сказал Мельник.

Подошёл Коля Бурцев и положил на стол конфеты:

– Помяни дядьку моего, новопреставленного Георгия.

– Что случилось, Коль?

– Написали, что в плен попал, а потом уточнили, что на мину наступил. Привезут через три дня.

Шли унылые летние дни. Жара стояла беспощадная. За что всё это нашему городу. Ладно городу – мне за что?

И тут позвонил Ромка. Тихим голосом сообщил, что в городе и не прочь увидеться.

– Опять в ресторан?

– Нет, – возразил он, – посидим в парке. Мороженое поедим.

Такого предложения я не ожидал и сразу догадался: неладное.

Вечером я подошёл к недвижимому колесу обозрения. Ромка поздоровался со мной левой рукой, потому что правой у него теперь не было.

– Такие вот дела, – сказал он, пошевелив культей.

Я кивнул.

– Мне алкоголь пока нельзя. Давление. Давай лимонаду попьём?

– Схожу, – предложил я.

– Я с тобой.

И мы пошли вместе. Он был в военных штанах и футболке; осунулся, похудел, разговаривал медленнее.

– Ты в Московский аэропорт прилетел? – спросил я, думая, что Ромка ещё вчера был на Ближнем Востоке.

– Какой аэропорт? Я тут лечился. В третьей городской. А привезли меня на УАЗике из-под Харькова.

Разговор без алкоголя, а может, из-за отсутствующей, прежде сильной и загорелой, руки, не клеился. Мы молча кусали мороженое, сидя у фонтана. Потом я попросил рассказать, как там у них всё устроено.

– Как везде.

– Кто победит?

– Родина. Родина, как всегда, победит.

– А проиграет кто?

Ромка впервые улыбнулся. Он разъяснил мне много всякого. Я не задавал вопросов, давая другу выговориться. Материала у него хватило бы на целый концерт. Вынув телефон с треснутым экраном, он хотел показать мне что-то.

– Не хочу. А руку как?

– Случайно. Я из-за машины выглянул, и на тебе! Осколок. Большой. Они летят в метре от земли. Нужно падать всем телом, а не на кортах сидеть, понял? Город будут обстреливать, ты должен сразу упасть, где бы ты ни находился. Желательно за бордюр или ещё что-то укрыться. Откатись, если нужно. – Тут Ромка встал, зашёл за клумбу с какими-то мелкими цветочками и лёг на плитку.

– Да я понял. Не надо показывать.

– Вот так надо лежать. – Ромка, прикрыл рукой затылок. – Лежишь, не поднимаешься. Надо что-то, – он тяжело и неровно откатился к дереву, – вот так, и опять лежишь.

В парке было полно людей. Прилётов не случалось больше недели. В основном дети и мамаши с колясками. Они сразу обратили внимание на солдата в клумбе, но предпочли сделать вид, будто его нет.

– Если глянуть нужно, – выделывал своё Ромка, – смотришь одним глазом. Голова на земле.

Я подошёл и попытался Ромку поднять. Почувствовав на себе мои руки, он не стал сопротивляться. Встал на одно колено, выдохнул и приподнялся. Я обстучал землю с его одежды.

– Это очень важно, понял меня?

– Понял, Ром. Слушай, у меня к тебе дело есть. Ты говорил, что с бриллами работал.

– И что? Квартиру в Москве купил на Арбате. Вот и всё счастье.

– У меня камни есть, а продать не могу. Копейки предлагают, а они неиспользованные, новенькие. Поможешь?

– Сколько их у тебя?

– Пакет.

– Что? Какой пакет?

– Целлофановый, как хлеб продают. Чуть больше половины пакета.

Вечером я пил вино, разложив свои сокровища на ковре. Окна были зашторены, горела только настольная лампа в виде тюльпана, поэтому камни как-то особенно не мерцали. Взяв листок бумаги (какие-то мои древние стихи), я произвёл опись бриллов и золота, указывая примерный размер, вес и название. Этот листик до сих пор со мной, хотя это и не безопасно.

На следующий день я отдал Роману все свои камни. Он шелестел ими, как кубиками подтаявшего льда. Мне было жалко, что они бьются друг о друга.

– Нормальная коллекция. Количество и вес знаешь?

– Да, я всё записал.

– Продам по хорошей цене.

– Какая твоя комиссия?

Роман удивился:

– Никакая. Твои камни, а не мои. Я же по-дружески.

Моя тревога, и так зашкаливавшая все это время, усилилась: «Заберёт камни и исчезнет. Протез себе купит и ещё что-нибудь. А сидеть мне».

Он деликатно подбросил кулёк в одной руке, причмокнул и подмигнул мне.

– Новую жизнь хочу начать. Очень нужно. Уеду, квартиру куплю. Поменяю работу. Сколько твоя комиссия?

– Ну ты Моцарт! Я тебе повторяю: нисколько! Через два дня уезжаю в часть. Недели через две будут новости. Позвоню. С деньгами смогу приехать, если все будет путём, через месяц. Возможно, пришлю кого-то из солдат.

«Украдут! Украдут мои деньги твои солдаты. Или ты украдёшь! Кинешь меня, сука», – думал я, но сказал:

– Спасибо. Буду ждать. Спасибо, – повторил я.

Ромка, помогая себе зубами, раскрыл рюкзак, в котором лежал свёрнутый зелёный свитер, сунул туда кулёк, закрыл замок и на прощанье протянул мне руку. Я потряс её, не сводя глаз со спокойного Ромкиного лица.

Всё. Ромка унёс мои бриллианты. Ощутив тошноту, как от глотка бензина, я тихонько помолился, чтобы все было хорошо.

Искренне в Бога я верил только в детстве. Я боялся не грозы, а здоровенных чёрных туч, нависающих над посёлком. Когда ещё миг назад было ясное небо и вот уже эта громадина поглощает свет. Всегда казалось, что из такой тучи может пролиться не только дождь, но и камни, искры и, быть может даже, тела давно умерших людей. В такие летние вечера я просил Бога защитить себя и маму. Потом религиозное чувство атрофировалось. Как можно верить в Бога, когда виновный сажает невиновного, сильный пасует перед слабым, а честный врёт, чтобы выжить? Да ладно это. Когда платёж за коммуналку в однушке четыре тысячи, как можно верить в Бога?!

Молясь Мамоне, я впервые за долгие годы ощутил надежду, знакомую пассажиру взлетающего самолёта. А что, если достаточно искренне попросить? Ведь многим попросту некогда об этом подумать.

Золото (цепь и трубку) я сдал в курский ломбард. Специально пришлось ехать для конспирации. Обратно деньги вёз в сумке, размером с книжку. Всю дорогу не выпускал её из рук. Дома спрятал рублёвый кирпич в громадную кастрюлю, пригодную только для большой семьи.

Без бриллов было тоскливо, будто вновь Ве-ре-ра-ра ушла. Я не очень доверял авантюристу Ромке, но моя тревожность была обусловлена чем-то другим. Я знал каждый камень, мог долго и интересно о любом из них рассказать. Прежде я иногда доставал их, рассыпал на листах со старыми заметками и проверял их сохранность, ведь порой мне казалось, что их количество уменьшается. Уходя надолго из дома, я перепрятывал их. Иногда тайником служили старые кроссовки, иногда морозилка, пару раз дыра в углу натяжного потолка. Теперь, оставшись без своих сокровищ, я не находил себе места. Приходилось медитировать, усаживаясь перед раскрытым шкафом, где прежде хранились камни, и упрашивать сердце не биться так беспорядочно.

Оказавшись рядом с магазином, где работала Анечка, я решил засвидетельствовать своё почтение, как говорится.

Я не сразу её узнал. Воистину деньги и покой преображают женщину. Видимо, она сделала чистку кожи. Никаких прыщей или этих её пятен теперь не было. Загорелая гладкая кожа, аккуратные брови, нарощенные ресницы. Кто-то, видимо, из коллег, научил её наносить макияж. В белой фирменной блузке, в строгой юбке и на каблуках Анечка была просто потрясающей. Увидев меня, она заулыбалась и громко сказала:

– Проходите. У нас большой ассортимент! – Глазами она показала на выход и подмигнула. Я понял, что наше товарищество должно быть скрыто от неуёмных камер.

Повертевшись возле витрины, я ушёл на улицу. Вторая продавец демонстрировала пузатому мужику цепи.

Я сел на крылечко магазина. Солнце жарило нещадно. Было страшно смотреть на небо. Вышла Анечка и повела меня к сирени, в тень. У неё было приподнятое настроение. Очень складно барабанила, что работа ей нравится, коллектив дружный (не то, что у нас), а продавать у неё получается ещё лучше, чем инкрустировать камни. Живёт она с приезжим молодым парнем.

– Наш – пролетарий? – поинтересовался я.

– Да. Современно всё у него. Бизнес собственный строит.

– Ясно, значит, дома сидит и смотрит лекции о мотивации.

Поговорили о планах. В конце лета Анечка собиралась в Сочи, а весной зачем-то в Сызрань.

– Знаешь, что Володя повесился?

– Да, нелепо это. Подозреваю, что его повесили.

– Почему?

– Мне снилось это. Ярко так.

– Но признаков нет. Кому это нужно?

– Непонятно. У всех есть враги.

«Какой безалаберный бред. Снилось ей!»

– Ань, а тебя к следователю не вызывали?

– Вызывали. Уже и детектор прошла. Утомительно: три часа.

– И как? Подозрений нет?

– Нет, конечно. С завода не украдёшь втихаря. Вычислят. Там камеры даже в туалете, поэтому я там никогда не ходила.

– С чего ты это взяла? – насторожился я.

– Чувствую.

Чуть погодя, будто вытягивая из себя слова за тонкую леску, Анечка сказала:

– А вот тут, – она кивнула на магазин, – украсть можно. Знаешь, как?

Она предполагала, что можно поменять бирки и продать серебряную цепь, как цепь из белого золота. Визуально они ничем не отличаются. Нужно только серебряную цепь подходящую по весу купить.

– А если покупатель на пробу посмотрит?

– Сомнительно. Кому она нужна? Если что, скажу, что на заводе бирковщики в спешке накосячили или в отделе продаж заменили. Крайних не найдут. У нас есть цепи по триста тысяч, – добавила Анечка.

– Ань, я совсем не против экспроприации. Даже более того. Но все равно не советую. Мероприятие это нервное и рискованное. Нужно подобрать правильного покупателя-растяпу, перед девочками-коллегами не спалиться. И камеры заметят, как ты бирки меняешь.

Анечка засуетилась:

– Я просто так. Рассуждаю. Слушай, а тебе хочется шампанского? Только ко мне нельзя.

– У меня сухой закон.

– Повезло – шампанское сухое, – она улыбнулась.

«Первая шутка. Самая первая Анечкина шутка», – обрадовался я, но напрасно: лицо продавщицы было серьёзным и даже суровым. Она недовольно погладывала на выпустившие солнечные лучи облака.

– Береги себя, Анечка. Я скоро уеду. Парень у тебя надёжный? Сердце тебе не разобьёт?

Анечка недоумённо пожала плечами. На прощанье мы обнялись. Всё это было трогательно.

Через пару дней вернулся из Костромы похудевший и с усами Мишка. Мы отправились в супермаркет за кроссовками для Татьяны. Ей очень хотелось какие-нибудь белые.

– Ты там спортом занимался? Резвый такой.

– Бег по больничным коридорам.

– Что Таня?

– За бутылкой хотел рассказать, ну ладно. В общем, облучение не помогло. Будут делать ещё одно, но, скорее всего, и оно мимо. Если так, то будет долгое лечение. Бабло нужно. Очень много денег. И не факт, что поможет.

– С баблом всегда так.

Мы сидели на скамейке в торговом павильоне. Пахло дешёвым парфюмом, орали чужие дети, парочки бродили от бутика к бутику. Я пытался поверить в то, что Таня вот так возьмёт и умрёт. Как такое может быть? Кому нужна её смерть? И ещё я очень не хотел оплачивать её лечение, но эта мысль выкручивала мозги.

– Буду квартиру продавать, – решил Мишка. – Платёж большой. Не тянем уже. Жить будем в Костроме. У Таниных родителей.

– А потом?

– Когда? Когда Таня сгорит?

– Когда выздоровеет.

– То будет новая жизнь – там и посмотрим. Когда ты уезжаешь?

– На днях. Идём. Жрать хочется. Булками пахнет.

Пока мы выбирали кроссовки, Мишка буркнул, что хочет уехать в Норильск:

– Вахта. Или как там это называется.

Такого я от Мишки не ожидал. Художники здесь не нужны, а на Севере тем более. Аккуратно я пытался его разубедить, но он и слушать не хотел.

Кроссовки мы так и не купили. За бешеные деньги продавалось только китайское дерьмо, а Татьяна такое носить не станет. Тем более перед смертью.

Через пару дней я помогал Мишке собирать вещи: пучки кисточек, карандаши, бесконечные чёрные балахоны.

– Не спеши с квартирой, – сказал я. – Если совсем труба, тогда и решишь вопрос.

– Выставил вчера. Уже и так труба. Не обижайся, но тебе, что называется, не понять.

«Вот ты удивишься, когда будешь читать письма из зоны в Норильске своём, вахтовик».

В начале августа, коверкая слова из-за неуверенного приёма связи, Ромка назначил встречу. Я так обрадовался, что не смог уснуть. Если что-то и тревожило меня по-настоящему в последнее время, так это мои сокровища. Они обещали покой после этой гонки длиной практически в год.

Я почти убежал с работы, но тут, уже на проходной, меня нагнал очевидно загорелый под иностранным солнцем Денис Дмитриевич. Он выяснил, не менял ли я место жительства и не собираюсь ли переезжать. Мои ответы были отрицательными.

– Надо детектор пройти. Только без обид, ладно? – так, будто мы родственники, сказал следователь.

– Да хоть сейчас, – ответил я, не дёрнув глазом.

– Куда там сейчас, – он махнул рукой, – как свободен будет специалист – скажу. С бухгалтерией у вас бардак, конечно. – Он хотел сказать что-то ещё, но я прервал:

– Можно, я пойду, раз не сегодня?

В назначенном месте я долго ждал Ромку. Сидя на скамейке, я злился сам на себя, за все себе доставленные неудобства. «Не хочешь жить, как живёшь, – не живи», – вспомнил я собственный совет от всех ненастий. Попробуй тут не живи, если именно так живётся.

Насчёт Ромки я думал таким образом: «Если половину отдаст, то брошусь на грудь, сопливый от счастья».

– Руки вверх, – услышал я. Оборачиваюсь – Ромка.

– Испугался? Извини. Настроение хорошее. Протез готовят! Скоро пришлют.

Я молчал.

– Держи и не трать сразу. – Протянутый пакетик был тяжёлым.

– Какая твоя комиссия?

Ромка в ответ лишь печально выдохнул.

Ему удалось выручить гораздо больше, чем я ожидал. Настолько больше, что мне стало стыдно, впервые за всё время:

– Ты обязан взять что-то себе за помощь, – сказал я, молясь тихонько, чтобы Ромка отказался.

И он отказался. Причём настойчиво и принципиально. Я даже стал подозревать какую-нибудь провокацию. Соседняя скамейка была занята молодыми, сильными и серьёзными парнями с лопатообразными лицами. Заметив тревогу в моих глазах, Ромка успокоил:

– Да это мои. Что купить собираешься?

– Новую жизнь. Свободную от труда. А сколько стоит, чтобы уголовное дело закрыли?

– Смотря какое. Проблемы?

– Нет ещё, но могут появиться.

– Половины должно хватить.

Обнимая Ромку, я едва сдержал слёзы. Ведь он ничем, ничем совершенно мне не был обязан. Скорее наоборот.

Деньги я сложил в офисные файлы, присвоенные на заводе, и сунул в оставшиеся после Ве-ре-ра-ры чёрные плотные колготы. Бруски были размером с красный кирпич и гнулись, сообщая рукам приятную упругость. Получившийся чёрный мешок нужно было убрать в надёжное место. Ничего лучше, чем вспороть подушку и сунуть туда деньги, я не придумал. Естественно, на этой подушке я не собирался спать, но отныне она всегда лежала рядом, и её кривоватая форма внушала спокойствие.

И всё же что-то было не на месте. Мучила какая-то заноза, делающая моё счастье неполным. Придя домой и спрятав надёжно деньги, я сообразил: Татьяна.

Что-то утром случилось со мной на работе. Из-за плохого сна я стал приходить на завод раньше всех. В то утро на производстве уже успели оказаться Ирина-геммолог и пара менеджеров-оптовиков. Они шептались и хихикали. Перед ними на столе лежали трехкаратные алмазы: пара голубых, штук пять зелёных, один коричневый и два розовых. Несколько дорогущих разноцветных квартир, которые способны обеспечить не только меня, но и моих нерождённых детей.

– А это зачем? – спросил я.

– Есть идея у шефа, чтобы мы сами алмазы обрабатывали, – ответила Ирина. – Красивые, да?

– Хочу сфоткаться, – сказала менеджер.

– На что? Телефонов нет, – возразила другая.

– Ладно, можете взять на проходную один и попросить охранника сфоткать. Только под моим присмотром.

Девушки выбрали голубой алмаз и отошли в сторонку.

Ирина что-то записала в блокнот и спросила:

– Можно попросить?

– Так-так.

– Посторожи, пока мы сходим.

– Легко.

И они ушли. Не знаю, зачем и как у меня поднялась рука, но я схватил зелёный алмаз, сунул его, подлеца, в рот и направился к той проходной, которая вела на парковку. Навстречу мне брёл понурый Гриша. Пряча своё слегка удивлённое лицо, я опустил голову, почти кланяясь. Мельник протянул свою лапу и задумчиво произнёс:

– Подожди-ка секунду. – Подумав, он махнул рукой: – После обеда лучше давай.

Я пошёл дальше.

«Неладная затея. Куда я несу этот алмаз? Сейчас вернётся Ирина и всё поймёт. Можно ли заразиться африканской чумой, если держать алмаз во рту? Сколько он стоит? Ах ты моё щепетильное сердечко».

В сознании возник ответ только на последний вопрос: «Около двадцати миллионов». Как счастливо и спокойно можно жить на эти двадцать миллионов! Ох как бы я на них жил! И ведь не нужно больше. До пенсии можно протянуть, не напрягаясь.

Я прислонился к стенке коридора и подумал. Почесав немеющую щёку, я пошёл вслед за Мельником – обратно в цех. Вынул слюнявый алмаз и положил его на стол. Ещё минут пять я сидел рядышком и целомудренно охранял камни, как орлица яйца в гнёздышке.

Ближе к обеду Гриша отозвал меня в сторонку. У нас было шумно, душно и пахло горелой пластмассой.

Точно скидывая с плеч тяжёлый рюкзак, Гриша начал:

– У тебя кольца в работе…

– Ещё та забота, – перебил его я.

– Возвращай. Василич сказал ничего тебе не давать.

– С какой это радости?

– Колье принесли. Там вместо брилла циркон стоит.

– Какое колье? – Я притворно нахмурился.

– Ты делал год назад. Уродливое.

– Может, ошибся?

– Может. Но тут одно на другое наложилось. Следак считает, что цепь мог украсть кто-то из закрепщиков, а ты самый подозрительный. – Мельник глянул сквозь мутный стеклопакет цеха: – А вот и он бежит.

Следователь Денис Дмитриевич приближался к нам через лабиринт отделов и цехов. Вид у него был озабоченный, в руках папка с пачкой бумаги, точно сценарий какой-то.

«Постановление об аресте», – подумал я, а Мельнику сказал:

– Недостачу на меня повесить решили. Ну, ничего. Я принимаю бой.

– Не ной и не уйди в запой, – подбодрил Гриша.

– Какой запой? Разве что с тобой. Я Ной, и мой ковчег пустой.

– Сейчас заплатишь за простой. – Мельник кивнул на следователя. – Слушай, ты извини, если что. – Гриша протянул руку и улыбнулся. За что он просил прощения, я не знаю.

– Тогда и ты меня, – сказал я.

Со следаком мы ушли в столовую, ещё не успевшую наполниться голодными рабочими. До обеда оставалось семь минут.

– В сейф к цепникам… – начал Денис Дмитриевич.

– К цепевязам, – поправил я, расширяя ментовской кругозор.

– Да. К цепевязам влезли, скорее всего, в тот день, когда не было света, и, скорее всего, уже после рабочего дня. У охранника есть журнал. Он там отмечает, кто когда приходит и уходит. Я это только что выяснил. – Его глаза светились азартом. Он чувствовал, что встал на твёрдую почву.

– Какой журнал? – Моё несчастное сердце удручающе затрепетало. – Охранники наши и писать-то не умеют.

– Умеют. – Следак показал потрёпанную скан-копию. – Последними в тот день выходили ты и ещё пятеро рабочих. Но именно закрепщики сидят рядом с…

– Цепевязами. Нихуя вы на меня не повесите. Я платить ничего не буду. У меня денег нет и никогда не было. – Руки мои затряслись. Глаза наполнились слезами. Хотелось зажмуриться, открыть глаза и проснуться.

– Может быть, – не дрогнув, предположил следак. – В среду на полиграф. Вчера его проходил Николай. Выяснилось, что подворовывает. Я тут же, вечером, его допросил. Он, оказывается, маленькие крестики выносил. Себе на цепь вешал и выходил. Теперь даже сотрудникам с религиозными убеждениями нельзя будет на работу с металлом приходить. В общем, твоя очередь на проверку. Жду в следственном комитете послезавтра в семь утра.

– Легко! – Я поднялся.

– Стой. Тебя в деле ещё нет. Может, и не надо тебе там появляться?

Я всё понял, но виду не подал. Успею ещё.

Трудно было идти навстречу рабочим, несущим в пластиковых контейнерах свои унылые бедные блюда, тем более чувствуя провожающий взгляд следака.

Я ушёл на парковку и попросил у кого-то сигарету. В курилке было полно народу. Отойдя к забору, я укрылся в тени того самого дерева, благодаря которому мне удалось перелезть через забор, чтобы забрать из бака бриллианты.

Думать ни о чем не получалось – мешала растерянность и жалость к себе. Я курил и смотрел в небо. Плыли тяжёлые серые облака, дул прохладный ветер.

Требовалась мысль, способная успокоить. Я решил, что прямо на детектор принесу следователю часть денег. А если не выйдет, то поеду сознаваться прямиком к Василичу. В крайнем случае дадут условку. Жизнь на условной свободе – она тоже новая.

Швырнув окурок в мусорный бак, я пошёл между рядами машин к проходной. Оказавшись за громадным чёрным джипом Василича, я услышал взрыв. Он был громким и не таким, какие мне приходилось уже сотни раз слышать раньше: теперь близко совсем. Секунду или две – тихо, а потом ещё взрыв и скрежет металла, звон разбитого стекла.

Влекомый потоком пыльного воздуха и какой-то разухабистой силой, я рухнул под джип, как учил Ромка, и покосился одним глазом на кирпичную стену завода.

Ещё взрыв, а дальше треск, гром и скрежет. Громко, так громко, что больно глазам. И тут я увидел, как над крышей завода поднялся огненный клубок, потом такой же, но из дыма. Я прикрыл глаза и почувствовал тесноту. Мне показалось, что джип меня давит. Зашаркав руками по битому стеклу, я откатился под другую машину. Воняло дымом, гарью и пылью. Укрыв голову руками, я переждал ещё несколько взрывов, а потом, даже как-то удивившись относительной тишине, чуть высунул голову и осмотрелся. Потом пошевелился – прозвонил все конечности. Ничего не болело, руки работали, ноги слушались, гнулся позвоночник. Только ладони пекло – они были грязными и неопасно исцарапанными стеклом. Страшно было так, что описать не хватит мощностей у Льва Т. и Фёдора Д. вместе взятых.

Голова ясно соображала. Облизав пыльный палец, я убедился, что рецепторы в норме. Закрепщик был невредим, а вот завод горел. На моих глазах сложилась стена, и я опять прижался к асфальту. Было жарко. Где-то кричали люди. Почти во всех машинах были разбиты стекла. Джип Василича присел на правое спущенное колесо. Я побежал туда, где кричали.

Дома я замечу острый кусочек то ли брилла, то ли фианита. Он неглубоко впился в мой жирный бок. Дрожащими руками он будет брошен в унитаз.