У младшо́го друга Гриши Мельника Володи умерла мама в самом начале февраля. Мы скидывались на похороны. С тех пор он остался жить с сенбернаром в сталинке.

Гриша жил на съёмной квартире и иногда, приехав к младшому корешу Володе, оставался у него на два-три дня, чтобы «литники прочистить». В такие дни на нём была маска солнца. В курилке он комиковал и плёл свой бесконечный рифмованный чулок. Но вот наступала середина недели. Нужно было возвращаться в одинокую съёмную квартиру. В такие дни он, такой пустой, точно его промыли, безучастно заполнял наряды, отсчитывал бриллы и на всё кивал, не поднимая глаз.

Между нами прекратились рукопожатия. После случая у Анечки он как будто не замечал меня, тая гордую обиду. Почему-то из-за этого я испытывал напряжение. Словно мне назвали точную дату моей смерти.

Я подошёл к нему в курилке как-то и сказал:

– Григорий Александрович, надо что-то решать. Эти пидоры с мастер-моделями косячат, а у нас простой из-за них.

– Рад, что я Анечку устроил в магазин? – будто не расслышав, спросил Гриша. – Неделю уже работает.

– Конечно, рад. Гипс не мешает?

– Сняли. Руку разрабатывает.

– Ты молодец. Большой поступок.

– Кто молодец – тому пиздец. Я в долгах, жена выгнала, снимаю однушку. Ещё чувствую, что скоро с работы попрут: план второй месяц не выполняем. И бежать от этого кошмара некуда.

«Все только и делают, что ноют. Вот удивятся, когда меня посадят. „Как это? Что это?“ Да вот так! Нормальной, достойной жизни пацан захотел и начхал на ваши правила».

– Гриш, тебе нужно совершить радикальный жест. Не хочешь жить, как живёшь, – не живи. Устал от похмелья – не пей. Одышка – не кури. Хочется любви – найди хорошую женщину. Тоскуешь по семье – вернись. Полети на луну, если хочешь.

– Мне сорок скоро. Ты ещё пиздюк и не понимаешь, что человеческие возможности ограничены.

– Желания человеческие ограничены, а не возможности.

Гриша опустил в мусорное ведро окурок, взял снега и положил немного в рот, намочив бороду. Оказывается, он похож на большую неприхотливую собаку, стоящую на задних лапах.

– Ты чего со мной здороваться перестал?

– Низким стал пьедестал, – ответил он, уходя.

В конце марта, кажется, двадцать второго, младшой кореш Гриши Володя повесился в дешёвом хостеле, расположенном рядом с работой. Он провисел два дня, пока не пошёл запах. Дома остался запертым сенбернар. Два дня без хозяина он метался по квартире, вырывая провода из розеток и терзая одежду.

– В этот хостел он заказывал проститутку, пока с мамой жил. Видимо, там решил, потому что дома перекладины подходящей не нашлось, – предположил Гриша.

Менты приняли эту версию, закрыли дело и отдали на усыпление сенбернара. Приёмника для животных в нашем городе никогда не было, а теперь и не появится.

В день, когда это стало известно, никто толком не работал. Ткач метался между отделами и по-бабьи уговаривал:

– Ребята, отчёт завтра. Мне Василич вставит.

Ещё была одна смерть. К нам в начале весны в литейный устроился седой дядька – беженец. Он с семьёй поселился за городом в ветхом доме. На этот дом ночью упал осколок ракеты. Мы не успели привыкнуть к этому человеку, поэтому его смерть осталась почти незамеченной.

– Хорошо, что за городом всё падает.

– Там тоже люди живут.

– Понятно. Но там плотность заселения меньше.

– Осколкам пофиг. Они где хотят, там и оседают.

– Вот за что нам это? Люди живут и знать этого не знают. Обсуждают привычные вопросы, страдают от стандартных проблем. А я за ночь три раза просыпалась и пряталась в коридоре. Говорят, нужно, чтобы между тобой и окном было две стены. У меня в коридоре как раз так. Вы представляете, о чём мы говорим постоянно: об обстреле нашего города. О смерти, летящей с неба на нас!

Действительно, уже весной «на кухнях» перестали таскать по зубам подробности военного противостояния как такового и заговорили об обстрелах нашего и близлежащих городов. Появилось слово «прилёты». Для опытного исследователя, каким я себя тогда заслуженно считал, описанная смена настроений представляла колоссальную разницу. Идёшь по городу во время обеденного перерыва, слушаешь новый альбом группы «Shortparis» и тут эти звуки. Паниковать стыдно, поэтому ты просто ускоряешь шаг. Но вот уже все бегут вокруг тебя, в узких местах возникает подобие давки. Забегаешь в здание мирового суда (аптеку, магазин, секс-шоп). Там уже полно людей совершенно между собой незнакомых, но оказавшихся в одном каменном мешке. Старик со старухой – у них одна на двоих сумочка, а в ней звонит телефон. Они не слышат. Стоят молча и смотрят перед собой. Тётки, не отрывающие ни на секунду телефон от уха:

– Да, забежала… да! Куда там уезжать? Мне завтра на смену, и у Миланы понос.

Храбрящиеся мужички, студенты, пара патрульных ментов.

Позже включаются сирены, единственная польза от которых – повышение уровня тревожности.

Читаешь фатальные новости, пролистывая рекламу, звонишь близким, думаешь: «Как там моя конура?»

Вернувшись на завод, всасываешься в информационную воронку:

– Стереть их с лица земли и всё!

– Там тоже люди.

– Нет их там! Это «Точка-У» или «Искандер»?

– Меньше вы интернет свой читайте!

– А откуда мне новости брать? В телевизоре только про средние европейские туалеты.

– Ой, у меня мама не отвечает.

– Чего они медлят! В двадцать четыре часа всё решить можно! Знакомый майор говорил, что пайки протухшие!

– Сосед из жилнадзора шепнул, что трупов всегда больше, чем сообщают. Боятся пугать.

– А без этого разве не страшно?

– Страшно.

– Страшно.

– Очень страшно.

– Зато взбодрились.

– Насколько же вам, в сущности, всё равно, – говоришь ты и на тебя оборачиваются, умолкнув.

В середине апреля случились Две Великие Недели.

Началось всё с того, что Танин диагноз подтвердился. Врачи сообщили: облучение, скорее всего, не поможет и тогда конец. Мишка уехал в Кострому. Я внёс его в поезд. Идти самостоятельно он не мог.

В середине недели почти в центр города рухнул снаряд размером с КамАЗ. От взрывной волны «Жигули» (как всегда, не «мерседес») залетели на минимаркет. В соседних домах вынесло стёкла, посреди улицы образовалась громадная воронка. Никто не пострадал – так по крайней мере сообщили.

Женя Продан в этот вечер ехала ко мне, но, естественно, развернула такси и вернулась домой. После каждого взрыва – не важно, тряслись ли от него стены или просто где-то глухо шлёпало, – она начинала истерить. Самая настоящая паника. Пару раз она падала на пол и ползла под стол. Просила меня накрыть её одеялом и закрывала глаза. Обо мне же она при этом никогда не беспокоилась.

Ракетную опасность объявляли по семь раз в день. Едва утихнув, сирена включалась опять. Мы почти не виделись. Женя сидела дома и во время каждой тревоги спускалась на подземную парковку и потом возвращалась обратно. Тревога гудела вновь, и Женя вновь шлёпала по лестнице вниз. В спортзал не ходила, стресс заедала мучным и запивала сорокоградусным.

Моё одиночество вернулось из отпуска. Ни друзей, ни разговоров, ни контактов. Наши отношения с Женей стали ещё более безгрешными. Мы оба ждали, когда это закончится само.

– Я вообще не буду выходить из дома под это дурацкое небо!

– Рано или поздно кончится бухло.

– Ой-ой-ой! Мне привезут на дом за деньги. Жить захочешь – не так станцуешь.

На выходные я уехал к родителям. Принялся было рассказывать о взрывах в небе, о жирной ракете посреди города, о заглядывающих в окна вертолётах, об автоматных очередях, слышимых в тишине ночи, но мама сказала:

– Да знаем мы всё это из новостей! Скоро, сказал один политолог, всё закончится. Ты мне скажи лучше, как ты считаешь: дверцу к оградке приделывать или не надо. Когда бабушке заказывала, то мне мужчина посоветовал взять с дверцей и оставлять её всегда открытой. Чтобы покойники могли домой приходить, когда им захочется. А когда дядя Валя умер, то ему поставили оградку без дверцы, а то её ветром закроет и будет он страдать взаперти.

В моем посёлке о том, какого цвета ныряющая из облака в облако ракета, как в какой-нибудь Москве, знали только из телевизионных новостей. Там она преподносилась, как нечто интересное, не страшное и даже иногда забавное.

Нужно обладать великим воображением, чтобы представить себе то, что находится за рамками опыта. Замученные бытом родители, что бы я им ни рассказывал о сонных рейдах в ванную под аккомпанемент глухих бахов, не могли вообразить, каково это. Я не обижался. Мне хватало ума понять, что в их сердцах другая сторона – духовная. Все легче и легче мне было примиряться с идеей отъезда. Однако я всё больше сомневался в том, что Женя поедет со мной.

Отец попросил помочь с машиной, но помощником я оказался никудышным. Отличить стартер от бензонасоса не смог. Родитель рычал на меня, а потом изгнал за пределы гаража.

Я обгладывал курицу. Мама смотрела телевизор. В нём показали женщину с лицом, испачканным сажей. Она проклинала убийц своего ребёнка. Мама тоже заплакала. Я бросил курицу и вознамерился уйти.

– Ну куда ты?! Посиди!

На её лице проявились новые морщины. Похудели руки, став похожими на веточки плодовых деревьев. Без косметики она походила на бабушку.

– Как ты жить собираешься? Никого не любишь. Ничего не хочешь, – сокрушалась она.

– У меня будет самая интересная жизнь.

– Не интересная она должна быть, а правильная, сынок.

Над моей головой сонно и медленно пролетела ожившая с первым дыханием весны моль. Я хлопнул в ладоши, пытаясь её прикончить.

Мамино лицо исказилось:

– Не надо! Прекрати! – Она привстала.

Рефлекторно я хлопнул опять.

– Да не надо, говорю!

– Почему?

– Вдруг это душа Севочки…

Я раздушил насекомое:

– Какая душа? Что ты несёшь?!

Мама заплакала. Её каприз был невыносим.

– Мам, не сходи с ума, а?

– Пошёл отсюда! Я тебя знать не знаю! Тварина рогатая!

Пришлось отправиться на обход посёлка. В городе уже совсем растаял снег, а здесь он уверенно сопротивлялся солнцу и тёплому ветру. Впрочем, уже обнажилось стадионное поле, почти высохли редкие тротуарные дорожки и сильнее стало вонять химией с птицефабрики.

У магазина «Ольга» в беседке пили пахучее пиво двое мужиков. Присмотревшись, я узнал в них одноклассников Сашку и Серёгу. Оба располнели и отпустили бороды. Сашка полысел, а Серёга разукрасился цветными татуировками. Они предложили пиво, плеснув из пластиковой бутылки в пластиковый стакан.

– Давненько тебя не видно. В городе?

– Да, страдаю потихоньку. А вы?

– На птичнике. Сашка в убойном, а я на мойке.

– И как?

– Я малых в Сочи вывозил летом, – сказал Сашка.

– Нормально, – согласился Серёга. – Зарплата – пятьдесят. Зимой, правда, тяжело на мойке. Недавно, прикинь, курткой к фуре примёрз – еле отодрали. А ты где сейчас?

– На ювелирном закрепщиком.

– О! – восхитились пацаны. – А что такое «закрепщик»?

У пацанов было много вопросов. Для них всё это звучало, как отчёт о прогулках по Изумрудному городу. Я развеивал некоторые их заблуждения и тревожно поглядывал на часы.

Когда стемнело, позвонила Женя Продан. Я уже начал удивляться её напоминаниям о себе.

В новогоднюю ночь мы будто преодолели отведённый нам максимум. Если и было что-то вроде любви, то теперь стало другое. Мы превратились в надёжных товарищей. Нам бы партию строить, а не отношения.

Голос её звучал уверенно. Я насторожился.

– Ты в селе своём замечательном?

– В посёлке.

– Что делаешь этим тёплым вечерочком?

– Встреча одноклассников.

– Наверное, в самом крутом ресторане? – саркастически предположила Женя.

– Ага. А ты, кажется, в трезвом уме, несмотря на выходные.

– Да. И еду к тебе.

– Что?!

Женя Продан решила устроить сюрприз. В их мире любят сюрпризы. В моём они – причина инсультов.

– Уже в район вроде как въехала (дороги кошмарные!). Буду где-то через полчаса. Как тебя найти?

– Жень, да я… ты и ночевать будешь?

– Могу. Или ты меня стесняешься?

– Может, в другой раз?

– Ой, да не ссы ты! Погуляем и свалю. Ты же любишь прогулки. Только это, у вас там бахов не слышно?

– Купол над Рябиновкой. Не бойся.

Я попрощался с пацанами и ушёл в то место, которое у нас называлось парк. Там пахло пивом, прелой травой, мочой, сигаретами и дешёвыми духами. Все скамейки оккупировали пьяные школьники. Было темно, поэтому я лишь слышал их матерные окрики. Женю планировалось встречать здесь.

Ни спустя полчаса, ни спустя час она не появилась. Я порядочно замёрз и проголодался. На звонки моя гостья не отвечала, сообщений не читала.

Наконец она позвонила сама:

– Ждёшь, спокойный мой? – Голос был траурным. – Я не приеду. Меня изнасиловали.

– Что?! И где ты сейчас?

– Венгеровка, – с трудом произнесла Женя, – Как «Венгрия».

– Это рядом. Сейчас найду машину.

– Не надо. Тут уже ваши полицейские. Я сейчас домой. К папе.

– Объясни толком!

– Объясняю: я хочу, чтобы больше такого никогда со мной не произошло.

– Зачем ты ехала?

– Подстриглась. Показать хотела. Пока.

Утром с первым автобусом, холодно попрощавшись с родителями, я уехал в город. К Жене дозвонился только после обеда. Встречаться она отказалась, разговаривать не хотела.

Тогда я позвонил старому знакомому – Федько – рябиновскому полицейскому. Он обрадовался моему звонку, точно я министр внутренних дел.

Комикуя, в ролях, он сообщил о случившемся и даже прислал фото.

– Она тебе родственница? – спросил он напоследок.

– Нет, просто хорошая женщина.

– Ты извини, братуха, но она больше похожа на мужика.

– Чем это?

– Крепкая такая, подстриженная. Будто тянула в зоне пару лет. Но у всех свои вкусы, братан.

Женя Продан мчала на своём золотом «Порше» по федеральной трассе. Где-то на середине пути двое мужиков, как сказал Федько, «кинули ветку». Женя согласилась их подвезти в Рябиновку. Проболталась, что едет ко мне. Те обрадовались. Сообщили, что знают меня с трёхколёсного велосипеда.

Один – Ковалёв – крепкий мужик лет сорока, работал на птицефабрике электриком, но был уволен за пьянку. Второй, молодой, – практически мой сосед, зовут Валик. Нигде никогда не работал, тощий, полубольной и немного «с приветом». Естественно, оба пьяные уже четвёртый день.

По дороге они травили байки, а Женя смеялась. Похвасталась, в свою очередь, что планирует съездить в Испанию или ещё куда-то. Ковалёв советовал Краснодарский край.

Когда въехали в Рябиновский район, Ковалёв предложил срезать путь через хутор Венгеровка. Женя страшно обрадовалась, что побывает на настоящем хуторе, и свернула на грунтовку. У посадки Ковалёв попросил остановить, чтобы сбегать в туалет. Спросил, не хочет ли Женя? Та сказала, что потерпит до моего дома. (Мама бы не пустила её в ванную комнату – там не убрано.)

Ковалёв вытащил Женю из машины, бросил на талый снег, расстегнул на ней пуховик и принялся стаскивать узкие непослушные джинсы. На фото, присланном Федько, он злобно смотрел в камеру разноцветными глазами. Кожа на небритом лице обветренная, губа разбита.

Женя, как говорится, отчаянно отбивалась, и тогда Ковалёв приказал Валику держать «сучку». Валик уселся Жене на лицо и схватил за руки. Как все сумасшедшие, он обладал невероятной силой.

Справившись с Жениными джинсами, Ковалёв спустил свои портки, не снимая высоких тяжёлых ботинок. Поняв, что и ему придётся ложиться на снег, он решил переместить Женю на заднее сиденье «Порше». Вместе с Валиком, впервые видевшим низ голой женщины, он пихал Женю в «Порше». Своими сильными ногами она лупила Ковалёва по лицу и кричала. Валику досталось пяткой в живот. Он отошёл в сторону и больше не приближался.

Ковалёв получил в глаз. И на несколько секунд растерялся. Тогда Женя втолкнула его в «Порше» и заблокировала двери ключом. Помогло то, что ноги Ковалёва были фактически скованы приспущенными спортивками. Валик поглядывал на это со стороны, не вмешиваясь.

Ковалёв долго искал кнопку центрального замка. От его копошений сработала сигнализация. Женя тем временем натянула джинсы и сумела угрозами запугать Валика. Тот стоял у машины, держась за ручку задней двери, и смотрел на искажённую ненавистью рожу Ковалёва.

В это момент мимо проезжал на своей «Ниве» глава сельского поселения с начальником экологического надзора района. Сразу сообразив, в чём тут дело, они закрыли Валика в «Ниве», а Ковалёва выпустили из «Порше» и стали стыдить. Женя кричала:

– Свяжите крепкой верёвкой! Он убежит!

– Куда он убежит? Ему на работу завтра, – сказал спокойно глава.

Ковалёв смирно стоял, прислонившись к тополю, курил и смотрел на заходящее солнце.

Скоро приехал Федько с товарищами по служению, зафиксировал попытку изнасилования, взял с Жени показания и увёз насильников в город, потому что в местном изоляторе ремонт. Женя сунула трусики в карман пуховика и тоже поехала в город.

– Зачем ты мне сказала, что тебя изнасиловали? Какая-то дебильная история, Жень! Я выяснил, как всё было на самом деле.

– А какая разница – полностью или почти? Этот тощий урод сидел на моем лице, а вонючий дед встряхивал своим синим куском над моими бёдрами.

– У тебя серьёзный стресс. Но ты должна понимать три вещи. Во-первых, я ни в чем перед тобой не виноват. Во-вторых, не все в Рябиновке насильники, и в-третьих… – Я запнулся, поняв, что следует остановиться.

– Сама виноватая, да?

– Нет. Не совсем.

В самом деле, я хотел сказать, что дело не в виктимности даже как таковой, а в социальной разнице между жертвой и насильниками. Они – эти двое – никогда не видели такой ароматной девушки. Помимо классовой борьбы, существует ещё и классовая похоть. Нужно учитывать это и быть начеку.

– Послушай, я пережила чёрт знает что из-за тебя. Сюрприз хотела сделать. А тебе пофиг. Ну, пофиг, и мне тогда тоже пофиг, понял? Я пыталась понять тебя, а ты меня не пытался.

Это было в воскресенье. Она говорила о нас в прошедшем времени. Я не удивлялся. Спокойно ждал посредственного финала.

В понедельник на заводе появился молодой следак по особо важным делам. Я уже видел его раньше, когда пропали мужские браслеты. Теперь же, в ходе инвентаризации, обнаружили недостачу золота: та моя трубка, цепь из сейфа Элеоноры, а также какие-то серёжки, кольца и ещё чего-то по мелочи. С помощью камер ничего обнаружить не удалось.

Следак – худощавый, суетной, внимательный – одет в чёрный костюм с розовой рубашкой. У него было красивое квадратное лицо с двухдневной щетиной. Единственное, что его портило, – грубый шрам над верхней губой.

Василич поводил его по производству, показал сейфы, курилку, туалеты и рамку на проходной. Он практически, как я когда-то, вёл экскурсию, а следак повторял: «Угу».

– Монтировка, полировка, – Василич кивнул, не заходя в цех. – Тут у всех руки грязные.

Они как раз остановились близ моего стола, когда, демонстрируя невероятную память, следак кратко воспроизвёл всё услышанное:

– В литейном цехе в полимерную модель льют серебро, правильно? А цепевязы работают как с цепевязальной машиной, так и вручную, верно?

– Точно, – кивал Василич. – А тут у нас закрепщики. Там работала Анна Бойко, но она сейчас ушла на магазин. Ребята вот остались. – Василич провёл рукой, указывая на меня, Мельника и ещё двоих наших. – Григорий Александрович Мельник – начальник отдела.

Следак поздоровался со всеми за руку, представился Денисом Дмитриевичем и обозначил, что со всеми придётся отдельно побеседовать, но не сейчас, а в ближайшие недели.

– Нам бояться нечего – мы богом меченые, – сказал Мельник.

Следак кивнул и куда-то стремительно поскакал прочь, не прощаясь.

В среду с вертолётов выстрелили в нефтебазу. Половина города заполнилась чёрным дымом. На заправках и выездах из города образовались пробки. Многие не вышли на работу. Нефтебаза горела до четверга. Город наполнился вертолётами.

– Наши это вертолёты или не наши? Может, это вражеские, а мы рты разинули?!

Это была первая общегородская паника. Мой потерявшийся в масштабах карт городок показывали по CNN и даже президенты упоминали о случившемся.

Позвонил отец:

– Ты как там?

– Порядок. Я спал. Еду на работу.

– Врут в новостях, что только нефтебазу бахнули? Ещё что-то?

– Вроде только её. А у вас тихо?

Когда к окну завода подлетали вертолёты, то многие падали на пол или отходили подальше. Воспользовавшись таким моментом, я сунул в карман каратник, даже не намереваясь вместо него ставить фианит. Просто экспроприировал и всё. Настроение было апокалиптичное – присваивать стало легко.

Вечером позвонил Мишка и попросил сходить к их окнам – проверить. (В некоторых домах стёкла выбило взрывной волной.) Мне не хотелось, такси стоило в два раза дороже обычного, и я соврал, что боюсь.

– Там же укрытия поставили, – уговаривал Мишка.

– По дороге к вам они все без крыши. Я сидел недавно в таком – то ещё удовольствие. Синий квадрат неба и в нем, прямо над башкой, рвутся ракеты. Не пойду.

В четверг вечером приехала Женя Продан, попросила спуститься.

– Всё. Уезжаю завтра. В Испанию. Поругалась с отцом. Послала его почти. Я тут жить не могу и тебе не советую. Хотел в холодный Питер – езжай хотя бы в Питер. Не будь семи пядей во лбу.

– А деньги?

– Я накопила на первое время. Ты же говорил: «копи». Прислушалась.

«Предательница!» – подумал я, а вслух сказал:

– Ты всё время не к месту и неправильно употребляешь устойчивые выражения. Помнишь, ты про осьминога рассказывала?

– Какого осьминога? – перебила она.

– Не знаю. В каком-то ресторане ты его жрала… не помню. Ты сказала: «Испаряется во рту». Правильно: «тает во рту». Так про еду говорят.

– Блин, ну ошиблась.

– Ошиблась?! – я стал рубить воздух ладонью: – Тогда, в библиотеке, во время знакомства… Как же там…

А! «Предположение имеет под собой склонность» – что это? Это речь контуженного! Предположение имеет почву под собой, а наоборот: беспочвенное предположение – так можно выразиться.

– И что? Что из этого? Типа, я тупенькая?!

«У неё – такой элементарной и недалёкой – полно денег, а у меня – такого умного и сложного – их совсем нет. Вот чем она меня бесит! Не может быть. Не может, но как стало легко!»

– Ты уезжаешь навсегда?

Она пожала плечами.

– Из детства и из России уезжают навсегда, – сказал я, ощупав приятный вельвет Жениного рукавчика.

– Не поняла твою мутную мысль? Почему это навсегда?

«Если меня посадят, то её передачи были бы самыми крутыми. А так на кого надеяться? На Анечку? Она какую-нибудь свёклу будет передавать».

– Что за хитрая улыбка? – Женя тоже улыбнулась. – Тут вопрос смерти и нормального времени. Опасно очень. Квартиру сдавать не буду. Скотч только на окна крестом и всё.

Почему-то мне захотелось её поцеловать. Но так уже – бесстрастно.

– Ну все-таки, может, ты со мной? С деньгами помогу.

У меня застучало в висках и закружилась голова – приветы от братика Севы. Положив руку на лоб, я прикрыл глаза и пожалел, что не верю в Бога.

– Что с тобой?!

– Ничего. Пройдёт. Жень, с таким угрюмым лицом в Испанию не пускают. Да и зачем нам вместе куда-то ехать?

– Зачем-то же мы были вместе весь этот год! Наверное, есть какие-то сходства. Блин, вот умеют же люди строить отношения, а мы – нет.

– Что мне до людей?

– Ты мне сразу понравился. Правда! Знакомство в библиотеке – это так романтично. И ты красивый был. И сейчас. Располнел только немного. Ну и я тоже…

– Как глубоко ты научилась рефлексировать, как здорово стала изъясняться, – сказал я. – Езжай. Езжай спокойно и ни о чём не думай. Ты совершаешь поступок – великое дело! – Я поцеловал её в губы и добавил: – Прекращай резать волосы. Ты похожа уже на мальчишку.

– Я дворовый пацан в душе.

– Ну уж нет. Я проверял. Ты хорошая женщина. Жалко только, что ты не любишь то же, что и я. Книги, например.

Женя Продан села в золотой «Порше» и триумфально уехала с моей улицы, из моего города и из моей жизни.

И кому теперь мои сокровища? Себе!