Зимняя провинциальная жизнь засасывает, как огромный пылесос. Жаждет заглотить человека вместе с мусором и нестираными носками. Единственный способ противостоять этому процессу – быть энергичным.

После новогодних я вышел на работу раненый. На моем левом запястье красовался широкий слой бинта.

Вовчик, изнуряя бородавку на шее, заметил:

– Третий ты. Бойко руку сломала, Коля Бурцев, божественный который, на штык железный в деревне сел. Жопу зашивали.

– А где господин Мельник?

– Больничный взял. Почки застудил.

– Пристыдил?

Видимо, Гриша вошёл в такое крутое пике, из которого выбираются только опытные пилоты. Возможно, даже лёг прокапаться.

– Что с рукой-то? – спрашивали наши.

– В деревне об косу порезался.

– Зимой?

– Да, лезвие натачивал и вот.

Одна голубоглазая девочка с бирковки спросила осторожно:

– Выпилиться хотел?

Я развернул руку, демонстрируя просвечивающийся сквозь бинт порез, расположенный с внешней стороны руки:

– Говорю же, коса.

– Подумала: вдруг из-за брата.

Руку пришлось порезать канцелярским ножом. Получилось глубоко. Я придумал это, когда прочёл в общем чатике объявление о том, что во второй рабочий день на заводе не будет света.

Татьяны не было, Мишки тоже. Уехали в Кострому, где жила Татьянина мама. У неё имелись больничные связи – самое необходимое для онкобольного после денег. Татьяну исследовали, как новую планету, а Мишка терпеливо водил её по больничным коридорам.

Анечки тоже не было. Поговаривали, что закрепщицы Бойко больше не существует. Она теперь Бойко-продавец. Всякие наши придурки насмехались, а я ощущал себя настоящим творцом и подумывал написать на эту тему сценарий. Продать его Бондарчуку и никогда больше не работать. Заниматься блаженно лишь производством смыслов. Как же хорошо не работать, а только набирать в редакторе буковки. Насколько это легче и приятнее! А ещё лучше петь.

Праздники позволили как следует отдохнуть: выспаться, откормиться, пропиться, намыслиться, належаться. Но вот уже на третий день стало так же тошно, как до Нового года. Внезапно появившийся Ткач наорал на меня из-за работы без перчаток. (Мельника нет – защищать некому. Впрочем, я ничего хорошего после случившегося от Гриши не ожидал.)

Утром деляга Ткач принёс семь пар посредственных серебряных серёжек и пригоршню беспонтовых бриллов. Приказал расправиться с ними до обеда. А спустя полчаса притащил уродливую трапециевидную брошь.

– Сделай до обеда.

– Серьги же до обеда.

– Давай брошь сейчас, а серьги к вечеру.

Я едва успел до двенадцати часов разделаться с этой уродиной. Обед я собирался провести в столовой. Теперь я мог себе позволить обеды за триста рублей. Но тут у моего стола вырос Василич в своём дорогущем костюме. Сунув большой палец за ремень, он спросил:

– Серьги где, блядь?

Я указал на серебряный полуфабрикат, рассыпанный у меня на столе.

– Почему без камней?

Ответить я не успел.

– Почему, блядь, без камней? На хуй тут весь день наступаете. Мне их отдавать через час.

– Так начальник сказал… Ткач.

– И начальник твой тормоз такой же, как и ты! Чтобы через час были готовы. Принесёшь ко мне в кабинет.

– Три часа надо.

– Два!

– Как мне их вынести? Охрана не пустит.

– Предупрежу.

Какой там обед! К работе я приступил раньше, чем испытал привычную для пролетария гамму чувств, возникающую после разговора с начальством: страх, облегчение, ненависть, смирение, раболепство.

Заметив, что производство опустело и никому нет до меня дела, я побежал в цех по изготовлению обручальных колец. Везде: на полу, на полках, под столами и на столах валялись длинные, короткие, толстые, тонкие – разные, обрубки золотых трубок. Их нарезают на колечки разной толщины, потом обрабатывают, шлифуют, отправляют на родаж, и обручалка готова. Хочешь жениться – вываливай сорок тысяч за пару обрубков золотой трубы. Если вовсе нищий, то тысяч в двенадцать влезешь. И будешь до самой смерти таскать на пальце золотую волосинку, гнущуюся при рукопожатии.

Шумел только 3D-принтер и в литейном кто-то лупил молотком по металлу. Обернувшись спиной к камере (пошла она!), я нагнулся, выбрал обрубок размером с сигару и сунул его под резинку трусов. Потом укрылся в туалете, завернул его в плотный слой туалетной бумаги, вынул шнурок из рабочих брюк и с его помощью привязал украденное к щиколотке. Прихрамывая, как Паниковский, вернулся за свой стол и сосредоточенно занялся серёжками.

Расчёт был рискованным, но верным. На обеде охрана отвлекается от камер. Если сейчас не засекли, то пропажу (недостачу) обнаружат только во время инвентаризации, которая состоится в конце февраля. Долго станут выяснять, что и как, начнут перевешивать, пересчитывать и только потом сообразят, что украдено.

Седой шепелявый дед-охранник, являющийся на работу в День милиции в сером полковничьем кителе с дюжиной юбилейных медалей, полистает видео с камер, но ничего на найдёт. Не хватит его пенсионного терпения, чтобы отсмотреть сериал о работе производства, ибо длительность сериала – вечность.

В общем, не возьмут меня за задницу. Слишком она тощая и почти неотличима от спины и трясущихся ляжек.

Часа через два я подошёл к охраннику с серёжками в руках и сказал:

– К директору на пятый. Вот несу. Должен был предупредить.

– Да, иди.

Я сделал шаг, подволакивая ногу.

– Через рамку не ходи, а то верещать будет. Обойди.

Я прислушался, свернул направо, прошёл через холл и приостановился у лифта. Слева – дверь в туалет. Я нырнул туда, сунул золотую трубку, освобождённую от туалетной бумаги, в бачок, не сразу разобравшись, как снимается его крышка, смыл и, улыбаясь, вышел в холл.

– Правильно, – похвалил охранник. – Прежде чем идти к директору, нужно хорошенько облегчиться.

– Да, обосраться не хочется.

Секретарь – девушка за тридцать, с подкаченной верхней губой и негнущимися из-за обилия колец пальцами, хозяйка приёмной, отделанной под дерево, – усадила меня на диван, рядом с мужчиной в шикарном чёрном пиджаке. Я развалился на диване и стал перекладывать серьги из одной потной ладони в другую. Получив команду по телефону, секретарь пригласила мужчину в кабинет к Василичу.

– Слушай, а ты парень Жени Продан? – вдруг спросила секретарь.

– Наверное, можно так сказать.

– Понятно, – протянула она. – Я админом в ресторане её отца работала. На Преображенской, знаешь?

– Конечно, – соврал я.

– Капец она высушилась! Это ж сколько нужно трудиться. И отказывать себе во всем. Ни вкусностей, ничего такого.

– Она даже целуется осторожно, чтобы лишних калорий не цепануть.

Девушка одарила меня улыбкой, а потом, видимо, подумав, говорить или нет, все же сказала:

– Не могла её представить с парнем.

– Почему?

– Ну отец её говорил, что, мол, уже взрослая, а отношения не строит. Боялся, что придётся женихов гонять, а оказалось, наоборот. Платья не хотела носить, всё женское не любит. Переросла, видимо.

– Женя – хорошая женщина.

– Блин, ну как она себе такую фигуру сделала, а? И я такую хочу. Меня шоколадка с утра гипнотизирует.

– Съешьте и не мучайтесь. Вы красивая, что с шоколадкой, что без.

Наконец вышел потный и перепуганный мужчина в чёрном костюме. Лицо секретаря мгновенно приобрело презрительное выражение. Она попрощалась с гостем сквозь зубы, после чего подняла трубку и сказала тихонько:

– Иван Васильевич, к вам с производства. Ага… Ага.

Она подмигнула мне и указала на дверь.

В кабинете из кожи и дерева было просторно и пахло так приятно, что я испугался: а вдруг посещение платное?

– Что у тебя? – не отрываясь от телефона спросил директор.

– Серьги.

– Какие?

– Вы просили. Срочно, говорили.

Он нахмурился и поднял на меня глаза. Подумал, повспоминал. Потом подумал ещё и, наконец, попросил оставить серёжки на столе.

– Тут семь пар, – я высыпал их на зеркальный стол, как семечки.

Директор кивнул, уже не глядя.

– Спасибо, – догнало меня уже у двери.

Как какой-нибудь статский советник, я безмолвно, покорно и невозмутимо поклонился и покинул кабинет.

Свет отключили чуть позже обещанного – в половину четвёртого. Я уже начал волноваться и жалеть о порезе.

– Кто без света не может работать, – объяснил Ткач, – можете быть свободны.

– Ура, – раздалось тут и там.

Все разошлись. А я, щурясь, имитировал самоотверженный труд, поглядывая сквозь прозрачную стенку цепевязального цеха. Там ещё гремели цепями, как кандалами. Но вот наконец в нём осталась только молчаливая тётка лет сорока, которая никогда ни с кем не дружила. Её звали Элеонора. У неё был холодный взгляд незамужней бездетной женщины, тонкие губы, старушечьи седые волосы и выдающийся зад.

Тут следует пояснить. Свои наблюдения я начал ещё до праздников. Утром Элеонора открывала сейф, вводя четырёхзначный код и доставала вчерашние недоделки. Например, мой код был: «1867». Цифры на крышке сейфа располагались по три в строчке. Всего, соответственно, четыре столбца. Последняя крайняя справа кнопка: «#», означающая: «открыть». Слева зачем-то «звёздочка», а между ними «0».

Сначала Элеонора нажимала один раз вверху, потом внизу, а потом непонятно где – какие-то кучные касания. Как я ни старался, а не мог разобрать, куда четырежды упирается её палец.

Как-то утром, подловив момент, я вбежал в их цех (она была одна) и заметил последнюю цифру: «0», а после сразу решётка.

– Чего тебе? – спросила она, осматривая меня с ног до головы, как делают все одинокие женщины.

Не успев придумать что-то путное, я спросил:

– Элеонора, вас на детекторе допрашивали?

– А что? Ну, проверяли. Всех будут проверять.

– Так-так, и как оно?

– Долго и нудно. После работы. Я в десять ушла. Желудок слипся. Куда, скажи, эти часы моей жизни ушли? В фонд мира? Я никогда чужого не брала. Грех это большой. А любой грех болезнями возвращается.

– Полностью согласен. Кто-то наживается, а мучают нас. Как думаете, недостачу среди всех распределят?

– Нет, конечно. Права не имеют. У нас такой бардак, что виновного не найдёшь. А раз так, то пусть идут лесом. Вот смотри. – Она взяла тяжёлую золотую цепь из переполненного сейфа. – Вот цепь у меня, – покачав золотую змею в руке, она вдруг швырнула её в мою сторону. Я еле поймал, зашибив пальцы. – А теперь она у тебя, – Классное плетение, да? Ручное. Давай обратно.

– Точно говорите, Элеонора. Я когда-то часы у литейщиков забыл. Кинулся искать через неделю, а они на бирковке валяются.

Элеонора развела руками, намекая на беспечность руководства и отсутствие порядка.

– Ладно, спасибо.

– А чего ты испугался детектора? Подворовываешь?

– Нет. Я пью много, боюсь, что узнают и выпроводят.

– Там такое не спрашивают. Только про то, с кем живёшь.

– Зачем это?

– Вдруг у тебя в семье есть преступники. Слушай, да не забивай ты себе голову. Закрепщиков не гоняют на полиграф. Вам воровать нечего, кроме бриллов, а они все на месте.

– Ну да, – согласился я.

Холодно, пахнет выхлопом парковки, сумерки, хочется кричать: «Отпустите!»

– Слушай, а сколько Элеоноре лет? – спросил я у молоденькой Лизы из отдела кадров в курилке.

– Восьмидесятого года – вот и считай. Старая жопа.

– Зато какая!

И вот с этими знаниями я дождался ухода Элеоноры из цеха. Убедившись, что никто не шастает по коридорам, я метнулся к цепевязам, сел за стол её, выдохнул и ввёл: «1980#». Сейф послушно щёлкнул.

Сверху лежала жирная и длинная цепь без замочка, явно недоделанная. Я долго, секунды две, смотрел на неё, но отказался. Взял чуть потоньше короче (граммов 120 вес и 55 сантиметров длина, ручная работа, плетение Гарибальди – лакшери хит нашего завода). Сунув её в карман, я захлопнул сейф, протёр кнопки ветошью и спокойно ушёл, держа руки в карманах.

В тёмном туалете я размотал бинт вслепую, намотал цепь и вновь сделал повязку. Цепь, конечно, торчала, но выступившая кровь отвлекала внимание на себя.

– Не виноватый я, – прошептали мои губы, – она сама ко мне пришла.

Рамка без электричества, естественно, не сработала. Охранник, седой, с бакенбардами и усами, достал ручной металлоискатель и сделала ленивый жест. Я поднял руки, как сдающийся в плен. Охранник вяло поводил своим прибором в районе моей груди, подмышек, паха, ног. Я развернулся. За спиной тоже ничего не пикнуло. Он едва скользнул по рукавам, закатанным до локтя, и кивнул: «Проходи».

Лениво, с лицом задолбанного пролетария, я направился к холлу.

– Эй, – окликнул меня охранник.

Я обернулся: потекло из-под подмышек и сдавило глотку. «Сейчас, вот сейчас всё закончится. Немного унижения и покой. Буду жить как все».

– У тебя ж волосы длинные были, да?

– Ага.

– А чего сбрил?

– Вши завелись.

– Серьёзно?!

– Шучу. Так просто… постарел.

– Гораздо тебе больше идёт. От души говорю. Мужик волосатым быть не должен. – У блюстителя эстетики была длинная речь. Я слушал её, приветливо улыбаясь, а сам думал: «Многих мужиков познал, да? Специалист по ним? Что ещё нужно, чтобы мужик тебе понравился, старый ты жирный пидор. Мне ещё трубку нужно в туалете золотую забрать, поэтому формулируй скорее. Небольшой гладкий жезл, чья стоимость равна размеру твоей годовой зарплаты после вычета налогов, быстрее, блядь!»

– Спасибо за комплимент. Мужик всегда знает, как мужика похвалить. Я в туалет на дорожку забегу?

– Конечно, сходи, – одобрил охранник. – Сам только оттуда. Только ж там не видно ни хрена.

Я нырнул в туалет, быстрее, чем вчера, снял крышку с унитаза и вынул клад. Во рту держал телефон со включённым фонариком.

Из туалета я вернулся миллионером. В моих карманах лежала плохенькая общажная комната в одном из депрессивных районов нашего города. За онкобольницей, например, или вблизи кладбища.

Дома я до рёбродробительной икоты напился кислым шампанским за двести рублей. Спал в итоге на полу, видно так показалось надёжнее.

Жизнь тайного миллионера разрушительна для нервной системы. Всё время хочется спрятаться под кровать или нырнуть в канализационный люк. Но нищета всё равно хуже.