Освободив захламлённую коробками, красивыми пакетами, какими-то баночками и Татьяниными кроссовками мансарду, Мишка организовал мини-мастерскую. Смастерив громадный мольберт, он натянул холст на подрамник, сконструировал нечто вроде столика и приступил к огромному полотну, о котором разглагольствовал последние пару месяцев, как о строительстве БАМа.

Он планировал создать идеальный фантастический реализм: вроде бы бытовая зарисовка, а нет!

Татьяна с утра поехала на ежегодное ТО организма, а после в супермаркет за акционными рубашками.

Вернувшись вечером, она пожаловалась Мишке на все тяготы и лишения пациента, сунувшегося в бесплатную поликлинику, продемонстрировала новенькие кожаные штаны и предложила позвать меня на вечеринку. Мишка сказал, что, во-первых, я занят своей «сухой и взбалмошной» Женей Продан, а во-вторых, что ему не хочется напиваться, а со мной это неминуемо.

– Завтра проснусь и буду писать. И послезавтра.

– Куда картину твою девать-то потом? Она пол-окна закрывает. Зима – витамин D нужен.

На следующий день он действительно писал. Татьяна отвлекала, приставая с разговорами:

– Миш, чё будем на следующих выходных делать-то? Может, к твоим родителям сгоняем в деревню?

– Ага. – Мишка, измазанный краской, полуголый, с зачёсанной на затылок чёлкой, стоял спиной к Татьяне и размывал фон голубоватой краской.

– Капец! Ты читал про нациков хохляцких, которых арестовали? Они, конечно, придурковатые! Пишут, что планировали массовые убийства по всей стране, в каждом городе и посёлке, прикинь! Будто у них нашли несколько бетонов с отравой и химическое оружие. Двое задержаны в нашем городе. Сука, угораздило же нас жить так близко к границе. Всё, я в торговые центры не хожу! Мало ли чё они придумают, бандеровцы эти. Мне только нужно колгот купить, а то одни остались. Чё, может съездим в понедельник, после того как анализы заберу?

– Ага.

Татьяна досмотрела модный сериал, заказала пиццу и какие-то сладости, позвонила маме и подруге, сделала педикюр, а Мишка всё пританцовывал с кисточкой возле мольберта.

Наконец, уже под вечер, воспользовавшись удачно подвернувшимся грошовым поводом, она устроила скандал. Мишка долго повторял своё «ага», а потом швырнул кисочку, наорал на Татьяну и стал одеваться.

– Куда ты собрался? Холодина же.

– Прогуляюсь.

– С кем это ещё?

Татьяна прятала ключи, вырывала у него из рук свитер и угрожала порезать полотно. Последняя угроза возымела эффект.

Мишка достал из шкафчика самогон, выпил дуплетом пару рюмок, закусил недоеденной коркой пиццы и сказал:

– Таня, каждый человек страдает от отчуждённости. Ты на работе – это не ты. В магазине ты – это не ты. Общественная мораль, политика, культура – во всём этом человеку трудно разместить хотя бы кусочек себя. Всё чужое и отдельное. – Подумав, он добавил: – Бывает и дома ты – это не ты.

– Понятно, блин. Знаю я, кто тебя науськивает.

– Человеку невероятно сложно беречь свою личность из-за этой отчуждённости. И вот в творчестве людское «я» становится цельным. Ты, процесс твоего труда и сам его результат – всё сливается воедино. Это маленькое, но счастье. Я всегда занимался каким-то творчеством. А потом перестал и почувствовал, что страдаю. Пытался убедить себя, что ювелирка – моё, но не получается. Товар и искусство несоединимы. Ты должна меня понять. Я об этом с утра до вечера думаю.

– Узнаю, узнаю! Рисуй, пожалуйста. Просто я замечаю в последнее время, как ты раздражаешься от одного моего появления перед твоим глазами.

– Это не так.

– Рычишь, ухмыляешься, глазами вот так делаешь. – Татьяна прищурилась. – Ты меня, видимо, разлюбил. Я ведь помню, что ты не хотел жениться. Художники не женятся, ёпта! Ну можем разойтись тогда!

– Тань!

В тот вечер Мишка не подходил к мольберту. И к супруге тоже. Спали далеко друг от друга. Между ними просторно расположилась жирная холодная обида.

В воскресенье Мишка писал только утром, пока Татьяна спала. Когда проснулась – перестал.

– Да работай, чего ты? У меня тоже есть дела.

– Устал.

Они готовили суп и наводили порядок в шкафу. Утром пошли на работу, где Мишка в курилке воспроизвёл мне в ролях субботний скандал, а вечером зашли в больницу за анализами.

Потный, голодный и злой Мишка стоял в коридоре плохо освещённой поликлиники. Татьяна наконец вышла из последнего кабинета, подошла к нему и шепнула:

– У меня в груди шишка. В правой.

Мы планировали отметить Новый год втроём, но Танина онкология всё испортила. Мишка работал теперь сверхурочно. Татьяна моталась между больничными кабинетами с толстенной пачкой разноцветных бумаг.

О поездке на праздники к родителям и думать не мог. Мама будет тужить, провожая первую зиму без второго сына, а отец ругать её, меня, Рябиновку, областной центр, страну, мир и планету.

Неожиданно Женя предложила:

– Давай отметим Новый год вместе? Лучше у тебя, а то у меня беспорядок. Не успею навести марафет.

Договорились, что с меня ужин, а с неё бенгальские огни и алкоголь. Я, как выяснилось, неплохо готовлю, а Женя не подведёт с напитками.

В последний день, чтобы успеть в магазины без очередей, я отпросился у Гриши Мельника раньше. В кармане у меня лежало пять небольших бриллов. Впервые я отдал на ОТК брошь, в которой не было ни одного настоящего камня, решив, что так будет сложнее заметить подделку.

– А следователь тебя на допрос не звал?

– Так-так… Меня? Зачем это?

– По делу о пропавших браслетах.

– Гриш, где я, а где браслеты?

– Действительно. Но они ведь и правда у нас, как гирлянды, везде развешены. Бери – не хочу. Потом заплачу, – добавил он, подмигивая. – А ты где на праздники?

– В запое.

– И я там. Слушай, а ты случайно фамилию не сменил?

– На какую это?

– На «Загосовский», – ответив, Гриша самодовольно улыбнулся.

За время финансового неблагополучия он совсем перестал следить за собой и сильнее располнел. Раньше о нём говорили: «здоровый мужик», а теперь приклеилось слово «толстяк».

– Сколько я уже зову тебя в наш дискуссионный клуб?

– «Любители пива, водки и женских губ»? Да ты знаешь, всё не получается как-то.

– Приходи в январе. Посидим – погорюем. Жена с дочкой – к тёще. Собраться будет проще.

Я пообещал, не собираясь сдерживать обещание.

Цены выросли страшно, я бродил по супермаркету часов пять, компонуя продукты, придумывая на ходу блюда – всякий раз получалось дорого.

Помню, как тесно и жарко было в супермаркете. На лицах сладостное безумство. Дети орут, а родители сосредоточены, как на предсмертной исповеди.

Я слушал новости в наушниках: военные провели испытания какой-то гигантской ракеты, в Конституционном суде заговорили о возврате смертной казни, учредили Трубопроводные войска. От новостей о коронавирусе хотелось зевать. Треть россиян, в соответствии со статистикой, считали, что новый год будет лучше предыдущего.

Город наполнился тёмно-зелёными военными машинами. В супермаркете в очередях к каждой кассе стояло по два-три солдата с корзинами, наполненными лапшой быстрого приготовления, сосисками, хлебом и прочими полевыми радостями. Офицеры младших рангов с жёнами (подругами) частенько встречались у кабинета нотариуса.

Отец рассказывал, что слышал ночью глухие металлические звуки. Наш сильно верующий Коля Бурцев из цеха родирования рассказывал, что в церкви на службе видел целую группу солдат за тридцать. Один был с автоматом.

Мама выбрала памятник для братика Севы. Раз пять она советовалась со мной насчёт цвета гранита и размера фотографии. Я согласовывал наиболее дешёвые. Несмотря на это, мама звонила и заново просила совета.

– Ничего нового сказать не могу.

– Никто не хочет помогать, – злилась она. – Одна. Всю жизнь одна! И отец носом воротит, когда заговариваю. Никто ни посоветует, ни посочувствует.

Памятник планировали установить весной, когда высохнет и осядет земля. Заказывали заранее, чтобы успеть до традиционного повышения цен – единственной незыблемой национальной гарантии.

За день до Нового года выпал и сразу растаял снег, ударил мороз.

Позвонила Анечка Бойко и спросила:

– Угадай, что со мной случилось.

– Выиграла в лотерею сто рублей?

– Почти. Неудачно сломала руку и два пальца. Кстати, нужно проверить лотерейный билет. Мне на почте давным-давно продали.

Я посочувствовал Анечке и предложил любую помощь. Она спросила, с кем я буду отмечать. Пришлось соврать, что с родителями.

– А ко мне подружка из Костромы должна скоро приехать. Приходи числа второго. Кино опять посмотрим. Там, у того фильма, ещё вторая серия есть.

– Я подумаю. Меня, кстати, и Мельник звал. Может, нам объединиться?

К чему сказал – и сам не понял.

– Иногда ты зверь, а не человек, – вспылила Анечка.

– Волк?

– Свин.

Квартира братика Севы удивительным образом не засорялась. Достаточно было разобраться с пылью и вымыть сантехнику. Личному имуществу я придумал свои места и не допускал их переселения. Таким образом у меня всегда был порядок. Маме я врал, что вещи братика сложил в шкаф, хотя почти всё выкинул. Умение выбрасывать вещи – признак мудрости.

На всякий случай сменив постельное бельё, я принялся за готовку.

Женю Продан, привыкшую к коммерческой пище, ждала буженина с чесноком под медово-горчичным соусом, картофель по-деревенски с паприкой, заправленный оливковым маслом салат: красный лук, помидоры черри, шпинат; дешёвый, но вкусный сыр и чесночные бутерброды с яблоком и тунцом по маминому рецепту. Эти блюда готовила обычно Ве-ре-ра-ра на Новый год.

Как все влюблённые люди, я был уверен, что моё чувство больше Жениного. У меня – любовь, а у неё так – сострадание к обречённому классу. А может, просто уже боится прогнать.

У нас не было контакта и того, что называют общими интересами. Отсутствовали у нас единые этические и эстетические воззрения, и верили мы в разное. Не было совместных детей, жилья, банковского счёта, одной на двоих болезни, совместного преступления, взгляда в одну сторону – ничего общего. Но именно в этом отсутствии я находил точку роста. Женя Продан могла стать хорошей женщиной. А моя задача состояла в том, чтобы обеспечить свободу её развития и минимальный комфорт, в минимальности которого (она это поймёт!) нет ничего ужасного.

И ещё уходили тревожные мысли, когда я с ней. Однажды она призналась, что и у неё такое.

Женин язык слегка заплетался. Передав мне пакет с бутылками, она отделалась от высоких сапожек и поцеловала меня в щёку:

– Интересный сюрприз сегодня для тебя.

Я был в недоумении. Она сняла пальто и упёрла руки в бока. Меня ослепило облегающее серебряное платье, напоминающее щучью чешую. На кухне – где больше света – стало понятно, что Женя без белья. Такой женственной, как в тот вечер, она не была никогда: красная помада, тяжёлые от туши ресницы, цветные тени, чулки.

Ужиная, Женя мурчала. Съела всю картошку и два раза добавляла салата, удивляясь, что из таких простых ингредиентов получились великолепные блюда. Потом мы опустошили полбутылки рома. Разговор зашёл о детстве:

– Когда братик Сева узнал, что Деда Мороза не существует, то так обиделся на меня и родителей, что два дня с нами не разговаривал. Как будто это мы авторы этого обмана.

– А я зря разодрала мамин портрет. Папе кто-то подарил. Она там изображалась в образе Клеопатры, обнимающей льва. Голая почти, видно всё. Не смейся!

Женя глотнула из бокала рома, промокнула губы и ушла в туалет.

А вернувшись, повела меня за руку в спальню.

Раздевшись, я сидел на краю расстеленной кровати. Мерцала гирлянда с наполовину перегоревшими огоньками, неумирающие звёзды телевизионной эстрады сверкали винирами и глотали подкрашенную под шампанское водичку.

Стянув через голову платье, Женя аккуратно повесила его на стул, оставшись только в чулках. Оно приятно шелестело.

– И как тебе только не холодно, – удивился я.

– Морозный сегодня вечер. Из такси до подъезда – как реку переплыть.

– Заметил только сейчас: у тебя короче волосы стали. Голова совсем кошачья.

– Концы подровняла. – Она подошла близко и провела рукой по моей голове: – В идеале хочу причёску, как у тебя – под машинку.

– По тебе можно анатомию преподавать, – я целовал живот, руки, бёдра, – каждая ниточка под кожей просвечивается.

Женя уселась на меня, как на стул, поёрзала немного и наконец нашла самое удобное положение. От неё пахло мокрой газетой. Потными руками она держала меня за уши и не поднимала глаз.

Контакт длился бесконечно долго. Иногда мы отвлекались на злые, нервные разговоры. Сначала было неудобно мне, но я терпел. Потом стало невмоготу ей, и она попросила:

– Давай стоя? Я буду на одной ноге.

Так у нас совсем ничего не получилось, тем более что я поглядывал в телевизор, где среди бумажных фейерверков пела какая-то старая шаболда с натянутой на затылок дряблой шкурой. В девяностые она прославилась короткими платьями и песнями для женщин, падких на кабацкую романтику.

– Ааа! Еее! – тянула артистка, побаиваясь свалиться со сцены.

– Не с того начали. Тебе нужна настройка, – я устроился перед Женей на полу.

– Не надо такое.

У меня онемели колени.

Мы попробовали ещё, но ничего, кроме раздражения, это у обоих не вызвало. Безучастно и скучно она поглаживала мою ногу и косилась в телевизор.

Мужчина в куртке, натянутой, видимо, на бронежилет, обещал, что год будет лучше прежнего. Призывал к послушанию и напоминал: мы вместе. Только он там – в столице, а мы с Женей тут – на кровати провинциального суицидника. Стылые, обнажённые, недовольные актом любви.

Многое запомнилось. Например, лёжа на боку, Женя сунула в рот ноготок мизинца, добывая застрявшую между зубами свинину. Её припухшая грудь теперь опадала, как заготовка из теста. Светилась её покрытая кремом или моим потом кожа. Угасли (а значит, прежде горели) фонарики глаз.

Саднили израненные паркетными досками колени, кровоточила прикушенная губа, колотилось сердце, пересохла гортань. И главное – болело всё тело, как после драки. Я был отбит Жениными мускулами, как куриное филе молоточком. На запястьях и бёдрах скоро появятся синяки. Будут болеть уши, сдавливаемые бетонными бёдрами.

Как мальчишка, хлопнув себя ладошками по рёбрам, Женя поднялась с кровати, надела мою футболку и ушла на кухню за ромом. Так завершился наш первый и последний контакт. Оказавшись на пике, наши отношения помчались в пропасть.

И ещё. Поводом для гордости некоторых мужчин служит их контакт с невинной девушкой. «Сделать женщиной» – это у них называется. Как выяснилось позже, я тоже имею право на некоторую гордость – женщину я в Маше уничтожил.

С улицы доносились взрывы салюта, пахло порохом. Салютуя стаканом, Женя поздравила меня.

– Похоже, год будет тяжёлым, – сказал я, размазав капельку рома по кровавому пятачку на коленке.

– Зато новым!

По телевизору десятую минуту шла реклама газировки, потом показали Киркорова.

Мы просидели до утра. Была попытка повторного контакта, но, как всегда, всё ограничилось бесплодной имитацией в темноте. Такое даже Фёдору Д. не понравилось бы.

На рассвете, уже в ожидании такси, за которое заплатил я, у нас состоялся следующий разговор.

– Слушай, я всерьёз думаю уехать отсюда. Ты, если что, со мной? Поехали! Тут, говорят, скоро станет опасно жить.

– Куда? – Её глаза заискрили!

– Сначала в Питер. Мне сейчас стали хорошо платить. Я коплю. (Ты думаешь, куда я все деньги деваю – собираю.) Нам хватит на первое время. А потом я найду какую-нибудь работу. Такую, чтобы по душе.

– А какая работа по душе?

Об этом мне думать не приходилось. Главное, чтобы поменьше рутины и побольше денег.

– Он меня не отпустит.

– Отпустит! Если ты откажешься от его денег. – В задумчивости я прошёлся от мойки до стола. – Спустя какое-то время он отойдёт, успокоится и, возможно, опять станет помогать. А если даже нет, то… не пропадём. Я много накопил. И ты откладывай понемножку.

В первый миг Женино лицо было мечтательным, а потом погрустнело. Наконец она пожала плечами и опустила глаза.

Анечка позвонила второго января в час сырого туманного рассвета. Все это время я допивал разноградусные Женины гостинцы и пересматривал старое кино.

– Помощь нужна твоя срочно. Мы же…

– Товарищи, – подсказал я.

– Да. В общем, приходи. Культурно всё будет.

Она толком ничего не объяснила, а о сломанной руке я совсем позабыл. Нужно было проветриться, чтобы не свихнуться. Натянув балахон, я поплёлся через безлюдный двор к автобусной остановке.

– Шампанское холодное есть и водка, но мало. – Анечка встретила меня в махровом халате с короткими рукавами. В квартире пахло горелым мясом и было зябко.

– Проветривала? Холоднее, чем на улице.

– Батареи закручиваю. Экономлю по чуть-чуть.

Шампанское я открыл немедленно, расплескал его по кружкам и произнёс тост за все хорошее.

– Теперь выкладывай, – попросил я.

– Помыть голову надо. Пойду в театр завтра. Подруга сдуру билеты подарила. Тебе не хочется? У меня два.

Шампанское было приторным, негазированным и слабым.

– Не могу, Аня. Хочу закончить пасьянс, – нашёлся я.

– Я так и думала. Помоги тогда с головой. – Анечка слегка повела загипсованной рукой.

Ванной у неё не было, только кабинка. Вымыть в ней голову, не замочив гипс, действительно было непросто.

Пока я глотал шампанское и придумывал отмазку, Анечка стала развязывать халат. Показалась белая грудь – она поглядывала на меня из-за лацкана халата.

– Может, купальник наденешь?

– Ага, и шапочку, – улыбнулась Анечка, распуская волосы.

Халатик она повесила на ручку двери. В кабинке уже ждали приготовленные шампунь, гель, мыло, резинка для волос и пушистая, явно не бывшая в употреблении, мочалка.

– Интересно, а ты в куртке будешь?

Действительно, я стоял в пуховике и держал руки в карманах.

Не сразу удалось настроить душ. Мыльной рукой я дёргал носик краника то влево, то вправо: то ледяная, то кипяток.

– Тебе как?

– Можно холоднее.

– А теперь?

– Ещё чуть-чуть.

Прохладная вода Анечке нравилась. Она с наслаждением подставила голову под латунную лейку и растирала здоровой рукой по груди воду, будто гладила по голове ребёнка.

Я нанёс шампунь на её густые непослушные волосы, растёр мочалкой спину. Дверь в душевую была приоткрыта. Анечка придерживала её пальцем загипсованной руки. Из квартиры тянуло холодом. Две стужи: мокрая и сухая, как бы соревновались в упрямстве, а между ними были мы.

Наконец я не выдержал. Вывернул кран влево. Полилась горячая. Аничкина спина покрылась красными пятнами. Она все время оборачивалась ко мне, будто проверяя: не убежал ли я. Раздулась мыльная пена, в пар оделись стенки душевой. В этот момент у нас случился контакт. Он был недолгим. Анечка либо настороженно молчала, либо вскрикивала, как наживо прибитая к полу, а я хрипел и побаивался, что остановится сердце.

Потом, смывая пену с ног, мы ласково толкались локтями и щурились, как узники, бредущие на свободу.

Спустя некоторое время мы сидели на заваленном хламом балконе. Я курил, а Анечка чистила брызгающий соком мандарин. Говорили о заводе. О том, что шлифовщики мудаки, а отдел продаж – пиявки на наших шеях.

– Чего шампанское не пьёшь? Не хочется? – спросила Анечка.

– Да я как-то и забыл про него.

Вдруг её раскрасневшееся после душа лицо погрустнело:

– Перед душем ты напивался. Со мной по трезвому не делается? Старовата?

Мне не хотелось отвечать.

Защебетал дверной звонок. Анечка побежала в коридор, теребя пояс халатика.

Я догадался, кого принесло. Работник сквозь стены чует своего начальника.

Держа сигаретку на отлёте, я вижу, как входят в комнату Анечка с пьяным Мельником. Нужно быть очень талантливым человеком, чтобы успеть так набраться к обеду – он спотыкается о собственные коленки.

Анечка впереди, а Мельник задержался, разуваясь. Похоже, будто циркачка выводит на арену медведя. У Мельника в руках бутылка с красной этикеткой. Он рассказывает что-то про следователя и пытается схватить Анечку за край халата.

Выдохнув последнюю порцию дыма, я покидаю балкон. Анечка волнуется. Мельник стоит посреди комнаты раскрыв рот. Кажется, он подозревает, что ошибся квартирой. Осматривает меня, как невиданную красную ёлку. Врать про «забежал на чай» – глупо. Я без носок, а Анечка в одном халате.

– Вот это встреча, – говорит наконец Мельник.

– Сейчас будет вече, – поддакиваю я.

Рассевшись треугольником, мы приступили к обсуждению. Модерировал собрание я. Вначале пришлось про нас с Анечкой. Я сформулировал так:

– У нас с Аней отношения либеральные и независимые. – Анечка закрыла лицо руками. – А у вас, Гриша, отношения авторитарные. Ты знаешь, что в развитых странах мужиков за такое судят?

– За какое «такое»? – Мельник откинулся на спинку дивана. – Чего я вообще должен перед тобой оправдываться?

– А того, что с этой поры я запрещаю тебе припираться сюда и склонять Аню к контакту. Её это не устраивает. А сказать не может. Потому не может, что у нас в городе, как и во всём отечестве, работа – это высшая ценность, а начальник её гарант.

– Она всегда по согласию.

– И ты по согласию лишаешься премии, вопли Василича выслушиваешь по согласию, семь раз переделываешь заявки на договоры – всё по согласию. Но хорошо ли тебе в этот момент?

– Василич мне деньги платит, а я ей нет. – Мельник отхлебнул из бутылки.

– Так-так, – сказал я.

– Получается, – медленно произнёс Мельник, – мне ей платить нужно?

На всякий случай я незаметно глянул на Анечку. Её подбородок затанцевал.

– Да нет, Гриша! Это значит, что ты поступаешь ещё хуже. Тебя дрочат за деньги, а ты… Это не значит, что нужно платить. Это значит, что контакт нужно устанавливать в свободном пространстве, а не в зависимом.

– Это как ты? А я-то думаю, чего она за тебя впрягается? Он, говорит, рукастый.

– Ты стрелки не переводи. Нас – людей свободных – в свой сексуальный авторитаризм не втаскивай.

– Я тебе ни одного изделия больше не дам, понял? Ты вспомни, с кем разговариваешь.

– С кем? Со спивающимся мужиком в кризисе среднего возраста, которого не увольняют только потому, что он должен денег своему хозяину. Ты раб, не осознающий своего рабского положения.

Ещё я хотел сказать, что Мельник мог бы реализоваться иначе, но ему мешает примитивная, дегуманизированная система общественных отношений, требующая упрощения, подчинения и цинизма. Я мог бы долго говорить, потому что находился на подходящей стадии похмелья. Мог бы даже удачно комиковать, но Мельник подошёл ко мне, раскачиваясь, как на палубе, и посмотрел нехорошо. «Дуэль, – понял я ещё до Анечкиного вскрика. – Подставить щеку или как, а Лев Т.?»

Драка с начальником – это очень невыгодно, но отступать было некуда. Мельник ударил меня по уху, а я его шлёпнул по мягкой груди. Анечка наблюдала за нами не без любопытства. Пока мы примерялись к новой схватке, я принялся совестить Гришу, как партработник восьмидесятых годов: указывал на моральное разложение и фашистские наклонности. Мельник медленно замахнулся и по-деревенски ударил, но промазал. Я же угодил ему в глаз. Подавленный интеллигент завопил во мне: «Что ты делаешь? Ты выбил ему око!» Воспользовавшись замешательством, я толкнул противника со всей силы. Начальник отдела закрепки свалился на ковёр, перевернув чашки.

Будь он трезвый – я бы убежал.

Анечка заглянула Мельнику в глаза. Он удивлённо пялился на нас, как малыш, громко пукнувший впервые. На внезапный звонок жены Мельник не ответил.

Некоторое время он лежал на полу, бодрился и тяжело дышал, посвистывая лёгкими. Я его успокаивал. Пытался объяснить, что договорённость сильнее кулаков:

– Гриша, не переживай. Поднимайся. Пар мы выпустили. Теперь можем продолжить разговор.

Гриша прикрыл глаза. Сначала я подумал, что он сильно переживает, но вот дыхание его стало плавным и ровным.

– Не спи здесь!

– Не спизжусь. Кому я нужен. – Он перевернулся на бок.

Насилу мы его растолкали и усадили на стул.

– А может, нам втроём? – спросил Гриша, облокотившись на локоть.

– Да трезвей ты уже! – взмолился я, как будто не замечая Анечкиного заинтересованного взгляда.

Рассевшись за столом, как некая семья, мы выпили шампанского. Мельник признался, что намеревался сегодня посетить Анечку в последний раз. Вышла серьёзная ссора с женой из-за бытовых неурядиц:

– В общем, решил завязывать со всеми кайфами, – объяснил он.

Мельник планировал бросить пить, курить и изменять с нового года:

– В церковь буду ходить. И в спортзал.

– Это очень хорошо, – похвалил я.

Гриша взглянул на Анечку:

– Но, признайся: не всегда же ты была против?

– Разве что иногда и в самом начале, – сказала Анечка. – Совсем редко, Григорий Александрович.

Мельник накрыл руками голову.

– Аня, ты должна уметь сказать «руки прочь, прочь от меня», как у Цоя, помнишь?

– Я больше любила «Сектор газа» – весело.

– У них тоже что-то об этом должно быть!

– Так, – Мельник хлопнул себя рукой по коленке. – Всё! Прекращаем этот базар. И закрываем тему. Согласны? – Одной рукой Гриша схватил мою руку, а другой Анечкину. – Хлопнем моего вискаря?

– Ань, закрываем тему? – решил уточнить я.

Она кивнула.

– И нашу личную тему тоже, да?

Она кивнула медленнее.

После душа она так и не просушила волосы, поэтому теперь они завернулись в маленькие птичьи гнезда. Со стороны балкона на её лицо падал свет: алели прыщи, побелели глаза, обнаружилась неровная, точно обожжённая кожа вокруг носа. «Как же ты нехороша», – подумал я словами Льва Т.

Была такая стадия похмелья, что хотелось прочесть стихи собственного сочинения или пойти разжечь в лесу костёр. Это значило: «вали отсюда поскорее!». Я был рад, что мы вспороли гнойник. Он посаднит немного и угомонится, зарастёт корочкой, оформится в шрам и затеряется среди миллиона других.

– Гриша, я вискарь не буду. Дела ещё сегодня.

– Пасьянс? – спросила Анечка.

– Точно. Гриш, уйдём вместе? Ань, ты хочешь побыть одна или Грише остаться?

– Одна.

– Хорошо. Но, прежде, Гриш есть у нас одно дело. Аня сломала руку. Гипс месяца на два. Закрепщика, сам знаешь, как пианиста, кормят пальцы. Больничный рассчитывают от ставки, то есть – пять копеек. А что такое сидеть без денег мы все тут прекрасно знаем, верно?

Они кивнули.

– У меня есть идея, – я прохаживался по залу и делал пассы руками. – Гриша, поговори с Василичем насчёт того, чтобы он Анечку устроил продавцом в наш ювелирный после праздников. Татьяна говорила, что там требуется.

Услыхав это, Анечка вышла на кухню, маша на меня руками, мол, что за глупость придумал. Гриша шепнул мне, что в магазин берут только красивых. Я стал настаивать: Анечка знает каждое изделие. Часами может рассказывать. Наконец, Гриша согласился спросить.

– Нами проведена большая работа, товарищи! Мы забыли о половых, служебных, моральных и социальных предрассудках. Поговорили, как свободные люди. Аня, где мои носки?

На свежем морозном воздухе Мельник бессовестно напрашивался в гости. Указывал на набухающую скулу. Я обещал, что извинюсь после праздников. Насилу мы распрощались.

Вечер я провёл в одиночестве. (Как же противно было после драки. Хотелось себя зачистить и покрыть лаком, как исцарапанный табурет.)

Я пил пиво, подыскивая жилье и работу в Санкт-Петербурге. Переезд планировал осенью, ведь ещё предстояло вступление в наследство (я планировал отказаться в пользу родителей, чтобы на них легла забота по продаже квартиры братика Севы, но, как известно, раньше шести месяцев этого сделать нельзя).

К тому же нужно было как-то продать камни. Ромка подарил мне надежду, но я не очень-то ему доверял. Да и пропал он со всех радаров.

Следовало ли считать контакт с Анечкой изменой? Наверное. Но особых мук по этому поводу я не испытывал. Во-первых, всё это носило механический характер. Во-вторых, мы не клялись с Женей в верности друг другу. В-третьих, она никогда ничего не узнает. И, в-четвёртых (отлично помню это ощущение!), мне казалось, что Женя за что-то у меня в долгу, и значит, я могу себе позволить такую ерунду, как похмельный контакт с Анечкой или вроде того.

Вечером мы созванивались. Я источал нежность. Женя мурчала в ответ. Почему-то обоим нам было хорошо. Так было в последний раз.