Снега не было, но, как всегда в декабре, природа ждала зимы. Пейзажу хотелось укрыть срам. Деревьям приходилось прятаться в серости дня и непроглядности сумерек. Как-то ночью выпал снег, но тут же растаял.

В ту ночь мы с Женей гуляли по городу. Никогда такого не было. Мы обошли весь парк, проинспектировали главный проспект и вернулись к вокзалу. Срезали путь через старое кладбище, купили кофе в киоске возле центрального рынка, свернули не в тот проулок, обходя больницу.

С непривычки Женя хрипела и каждые пятьсот метров предлагала присесть.

– Ты же спортсмен, – напоминал я. – Ходьба – полезнее штанги. Прокачивается всё. Особенно мозг.

– Тренировку осознавать нужно, а не тупо страдать. Слабенькая моя спина болит. Уууу! Нужно эффективные «австралийские подтягивания» поделать. А ты не уставший?

– Абсолютно. Я пеший с девяти месяцев.

Проводить свидания в привычном алкоформате я больше не мог. От попоек болели почки и не соображала голова. Беседы о святой матери и тиранствующем отце, присылающем ежемесячно на дочкину карту мой годовой бюджет, раздражали. От мастурбации через трусики ныло запястье.

На свежем воздухе структура диалога менялась. Женя даже вспомнила, что читала в детстве «Юшку» Платонова (не понравилось: «тупой рассказ») и что-то из Пушкина (он, «в общем-то, норм»).

Я делился историями о маминой псевдорелигиозности. Стараясь изжить комплекс вины и заговорить следующую смерть (мою? отца? свою?), она вырабатывала некие новые «правильные» принципы существования, которые сама же немедленно нарушала.

Её новый универсум состоял из смеси вульгарно понятого православия, тёмных суеверий, теорий заговора и почему-то агрессивного патриотизма. Последнее, видимо, передалось ей от отца.

До жути неожиданная материнская нежность сменялась материнской же ненавистью.

Она требует:

– Не стригись по понедельникам!

– У меня теперь короткая причёска – приходится часто.

– Хотя бы голову не мой.

– Как это возможно?

– Я тебе сказала, – срываясь на крик, командует она: – Что ты за существо такое? Ни слышать, ни знать не хочешь, что тебе говорится. Я же не враг тебе!

– Если не враг, то почему ты так кричишь?

Молчит некоторое время, а потом шепчет:

– Храни тебя Бог! Полночи за тебя молилась.

– Зачем?

– Чтобы всё хорошо у тебя было. На работе и вообще.

На удивление внимательно меня выслушав, Женя сказала, что это естественно. Её отец, например, тоже радикально взялся за воспитание дочери. Отдал девчонку на единоборство, таскал с собой на всякие футболы/шашлыки и, естественно, сторожил девичью мораль: никаких коротких юбок, яркого макияжа и прочих нимфеточных радостей.

В общем, мы хорошо погуляли. На прощание под фонарём, щурясь от смущения и снега, как-то по-киношному, поцеловались. Женя опустила голову и долго на меня не смотрела, а на прощание спросила, не хочу ли я поехать с ней в Барселону или Мадрид? Даже это не испортило вечер.

Я напомнил, что у меня нет денег, заграничного паспорта и ментальных связей с Оленцеро – их Дедом Морозом.

– Я там такого вкусного осьминога в оливковом масле с паприкой ела! Ммм. Испаряется во рту.

«Рано или поздно батя сдастся – отпустит, и Женя забудет обо мне на второй день после отъезда. Её чувство, если оно и есть, нестабильно».

Следующим вечером, обещавшим быть таким же, но оказавшимся совершенно невыносимым, мы поругались из-за ерунды. Приморозило, и Женя предложила вызвать такси (её тачке меняли масло), жаловалась на стынущие ноги. Я заметил, что следует выбирать обувь по сезону. «Мы вообще-то не договаривались гулять», – напомнила она, что было не совсем правдой. Стояли – спорили. Такси так и не вызвали, увлёкшись препирательствами. На полпути к моему дому она развернулась и ушла. Я не стал её догонять.

Анечка Бойко настойчиво звала в гости под разными предлогами. Это уже не было смешно. Предлагала смотреть футбол, просила починить ноутбук, завлекала на совместную йогу, намекала, что готова погладить мою одежду. «Сорочки», как она это назвала.

Наконец, как-то утром в выходной, Анечка прислала мне фото свёрнутого крана рукомойника. Это смирило меня, хотя я и подозревал в Анечке сознательного вредителя. Взяв подаренный кем-то набор ключей и купив кран, я поехал на автобусе в свой бывший район к Анечке.

Хозяйка встретила меня в интересном наряде: чёрное великоватое платье, расклёшенное у колен. Такой покрой значительно сокращал Анечкины, и так не очень длинные, ноги. От декабрьской стужи хозяйка спасалась мужскими рифлёными носками. Они контрастировали не только с платьем, но и с накинутой на плечи серебристой шалью. Так одевалась бабушка, когда к ней внезапно заявлялись мои родители.

– Роскошно выглядишь, – сказал я. – Но не хватает головного убора.

– Так и думала, – встрепенулась Анечка и вынула из шкафа бежевую шляпу с огромной алой лентой. Поместив её на голову, она предупредила: – Держится плохо. Спадает. У меня маленькая голова.

Действительно, а я и не замечал.

– Чем это у тебя пахнет?

– Нынче паста, – ответила Анечка. – Пора подкрепиться, пока горячее.

Макароны были чёрные и пахли жжёным. Колбаса, порезанная кубиком, как на оливье, наоборот, оказалась холодной и липла к зубам. Все же я поблагодарил и ничего не оставил в тарелке.

– А что это за штрих в рубашке с коротким рукавом шарил сегодня по заводу?

– Какой?

– Молодой. Юркий, как ужик.

– А, так это прямо-таки следователь.

К гортани прилипла макаронина – я кашлянул и спросил:

– Зачем он нам?

– Известно зачем: пять браслетов мужских пропало. Золотых – дорого. В начале осени ещё дело было. Ну, когда у тебя… братишка твой, понял? Вот он и допрашивал сегодня кого-то.

А ведь браслеты я не крал. Это значило, что, как в романах Фёдора Д., у меня имелся двойник. «Это хорошо, – подумал я тогда. – Чем больше преступников, тем меньше тюремных камер, и мне элементарно может не достаться места».

Потом я чинил кран. Анечка пугалась, когда я переставал материться, и заглядывала в ванную.

Попытки с третьей я сдал кандидатский минимум сантехника. Хозяйка протянула мне тысячу рублей. Я напомнил, что должников у меня нет, а деньги пусть копит на переезд к морю. Признался даже, что и сам коплю на переезд.

– Если появится сырость – скажи.

– Где? – спросила Анечка.

– Ань, а правда, что у нас на ОТК новенький? – Мы пили чай.

– Точно. С Украины паренька взяли. Сначала хотели в литейный, но там пока занято. А на ОТК, как всегда, вакантно. Вот его и определили временно.

– И как он?

– Коренастый такой, в татуировках. Явно петлюровец.

– Почему петлюровец?

– Видно отчётливо. На шее трезубец крупно набит, – Анечка провела пальчиком по шее, – а на руке аккуратно кресты, как у немцев.

– Так бандеровец, получается, а не петлюровец!

Анечка махнула рукой:

– Ну бандеровец. А ещё хитрый, блин. «Так-то жильё не дали, – говорит, – обманули». «Тут никому не дают», – говорю, а он лыбится. Глазюки мелкие. В джинсе весь!

– О, ну это ужас. А с профессиональной точки зрения он как?

– В ОТК – никак. Только лить прилично и умеет. В камнях не шурупит. Вряд ли будешь кино со мной смотреть, да? – Я завис от этого неожиданного вопроса.

– Какое кино?

Анечка долго не могла вспомнить, роясь в телефоне. Объясняла, что нашла его в подборке «Топ–1000 лучших фильмов про любовь».

– «Золотой телёнок», – сказала она несколько одержимо. – Оставайся, хорошее должно быть. Мы недолго. Не всё же винище глушить.

Мы сидели на диване и смотрели в раскрытую пасть ноутбука. Остап (великий Юрский) поучал Балаганова (не менее великого Куравлёва), что «воровать грешно». Я не видел этот фильм со школы. С тех времён, когда мы каждый день собирались с родителями перед телевизором и смотрели какую-нибудь классику – от предельно «советского» «Зелёного фургона» до отменяющего все завоевания «низов» в борьбе с «верхами» «Собачьего сердца». Потом обсуждали увиденное и смаковали шутки.

Придвинувшись ближе, Анечка спросила:

– Любопытно, а кто такой лейтенант Шмидт?

– Офицер, поддержавший революцию.

– А Угарнэпа давно жила?

– Угар – отдельно и НЭП – отдельно. НЭП – это аббревиатура. Долго объяснять.

– А почему миллионер не может свободно тратить деньги?

– Потому что за него никто не заступится, когда их начнут отбирать.

Анечка попыталась меня поцеловать. С её головы слетела шляпа и, немного прокатившись по узорчатому ковру, улеглась, как у нищих.

– Анечка, мне нельзя с тобой целоваться. Чем больше поцелуев – там больше друг перед другом долгов.

– Я видела, как ты радостно с какой-то бабищей гулял. С ней тоже не целуешься?

– Там другая ситуация. Не обижайся. Ты хорошая женщина. Кстати, можешь книгу почитать, по которой снят этот фильм.

– Давай просто полежим?

– С тобой не полежишь просто так. Ты вон какая мягкая и мылом пахнешь. – Я улыбнулся. – Будем товарищами, ладно? Ты же не влюблена в меня?

– Нет.

Вскоре, восторженно чмокнув хозяйку в лоб, я ушёл. Мне были понятны её чувства. Она в чужом городе. Ей одиноко. Нет друга, любовника и защитника. Она подпустила к себе Мельника – ошиблась. Теперь срочно нужна замена, но причём тут я?

Пошёл снег. Оставшийся день я провёл с книжкой. Когда устал – ел мандарины и пересчитывал свои сокровища. Длинный-длинный день. Как же давно это было.