Какой же короткой стала осень! Ждёшь её целый год, а она высыхает за неделю. Люблю её поступь. Изнываешь от африканской жары, но вот ветерок – и кислород как будто становится чище. Холодный дождь прошёл, запахло дымом. Закаты стали ярче. Прячешь руки в карманы и вытаскиваешь из шкафа мятый балахон с капюшоном.

Отяжелевшие соками листы вянут, сохнут и опадают. Клёны в октябре находятся на пике своей жизни. Они взяли из солнца и земли всё, что могли, и теперь, оголившись, как наконец решившаяся девственница, смиренно замерли, готовые ко всему. Такой молчаливый и понурый клён растёт под окном братика Севы.

Той короткой осенью я внимательно следил за всеми её преданабиозными ритуалами, сидя перед окном на стуле. Пару раз мне приходилось обнимать ствол клёна, чтобы тот не дрожал. Под его корою глухо стучало деревянное сердце. Его гул остаётся даже в опилках, главное – уметь услышать.

Как-то утром пролился ледяной дождь и почернело небо. Почувствовалось свежее дыхание зимы. От красот осени ничего не осталось. Одно водянистое уныние в серых тонах. И даже клён перестал меня интересовать.

Да, я стал сентиментальным, как постаревший Лев Т.

После похорон я ездил к родителям раза четыре. Уезжал всякий раз либо со скандалом, либо скрипя зубами.

Отец стал раздражительным, взрывался даже если спичка выпадала из рук или суп оказывался перегретым. Частенько срывался на нашего пса, дворянина Калачика: врывался к нему в вольер, чтобы дать пинка. Всё свободное от работы время он проводил за просмотром советского кино и, кажется, совсем перестал спать. Когда бы я ни заглянул в его комнату – там всегда мерцал телевизор: Янковский или Даль смотрел в окно, отвернувшись от камеры.

– Чего не спишь? – спросил я как-то.

Отец лишь хмыкнул, будто счёл мой вопрос оскорбительным. Подумалось, что он такой же ранимый, каким был Сева, и вполне возможно, что врала соседская бабка, намекая на грехи матери. И ещё я вдруг осознал, что ничего, по сути, о своих родителях не знаю. И более того: уже не успею узнать.

С мамой стало неладно. Если отец категорически не касался темы гибели Севы, то она толковала об этом круглосуточно. Ей казалось, что скорбеть про себя недостаточно. Нужно ещё и демонстрировать своё горе, чтобы никто в нём не усомнился.

По телевизору разбирали «ситуацию на Украине». Растолковывали, что Гоголь презирал украинцев, ссылаясь на его книги.

Мама сказала:

– Гоголь страшный писатель.

– Всё подлинное страшное.

– Сева его книги читал? Не знаешь?

– «Тараса Бульбу» в школе должен был.

– А «Утопленницу»?

– Сомневаюсь.

Мама скорбно покачала головой:

– Ты никогда не интересовался братом, – и добавила, подумав: – А мне всё некогда было за работой проклятой. За жизнь белого света не увидела.

Самые живые эмоции вызывали в ней разговоры о кладбище: нужно заказать и поставить памятник, когда осядет земля, выбрать скамеечку и оградку. А сейчас следует следить за венками и смотреть, чтобы собаки не разрыли могилу. На наше покатое кладбище она ездила каждый день. Плакала там и причитала. Отец насильно запихивал её в машину, а она держалась за дверь и упиралась. Каждому встречному рассказывала о своём горе. Не позволяла слушать музыку, смеяться или шутить.

Младший сын ей снился каждую ночь. Чтобы «ему там не было плохо», она ездила в местную церковь по воскресеньям. Службу выстоять не получалось – уставали ноги. Домой возвращалась злой и измождённой.

Мне она могла позвонить среди ночи, чтобы рассказать сон или спросить, какая должна быть фотография на памятнике. Ругалась, если я не проявлял энтузиазма.

Шорохи в доме, скрип оконной рамы, щебетание синички, увядающую в саду яблоню она принимала за привет от Севы. В такие минуты её горе ослабевало, и нам становилось легче с ней.

Буйным цветом расцвели в её сознании суеверия. Бедняжка усаживалась на табурет перед походом в магазин, обходила ту улицу, где могла появиться чёрная кошка, сплёвывала, стучала по дереву, смотрелась в зеркало, заполняла вёдра всякой ерундой, чтобы никого не подвести, переходя дорогу.

Помню тот скандал, который она устроила мне за ванную в воскресенье – не день для мытья задницы.

Если я говорил, что всё происходящее с ней – это психологическая реакция, требующая серьёзней проработки, то получал упрёки в равнодушии и ереси.

– Ты такой же бесчувственный, как твой отец. Вы как собаки – оба. У меня ребёнка отняли. Мне поговорить не с кем. Слово скажу, и ты в глаза прыгаешь, затыкаешь. Не заткнусь!

Гнев сменялся жалостью:

– Какой у меня был нежный сыночек. Ты не такой, а он подойдёт, головку на колени положит, как кот, и спросит: «Мама, почему у тебя ноги холодные?» А я с огорода! Лук убирала. Как всегда – одна. Ни помощи мне, ни сочувствия. Сева любил мой салат с луком, помнишь? Тот, где варёное свиное сердце и маринованный лук с майонезом. А вы вечно нос воротили. Готовишь вам, готовишь. Хоть в жопу напихай – всё вам мало!

– Хорош причитать, – срывался отец. – Следить нужно было за пацаном.

– Я должна была? Я? А ты? Что же ты не следил? Бабок наслушался ебанутых и…

В конце октября я их обоих послал и долго не приезжал. Недели через две мы начали созваниваться – обменивались сигналами. Что я, что они – вздрагивали от звонков. Ждали этого: «Привет. Горе. Умер».

В диких племенах детей отнимают в трёхлетнем возрасте. Может быть, так и нужно.

Я переехал в квартиру братика Севы. Оплачивал ипотеку, надевал его громадные вещи, спал в его постели месяца полтора, не меняя бельё, даже чистил зубы его щёткой.

Вскоре образовался мой порядок, мной стало пахнуть одеяло, моими вещами наполнилась корзина для белья. Как я ни пытался, душа братика Севы покинула жилище.

Всю информацию с телефона и компьютеров он стёр начисто. Провёл санитарную чистку в своей электронной жизни. На ноутбуке остался только тот сериал, который он беспрестанно просматривал. (Всю технику я продам, а деньги – в копилку.)

Мне не удалось найти и следы Маши Истоминой. Братик Сева вымыл её отовсюду. Наверное, она или кто-то из её компании обидели братика, и всё же вины на них нет. (А вдруг я просто боюсь осознать необходимость мести?)

От ранимости следует отучать в детстве, как от сосания пальца. Таких, как я, хоть в дерьмо макай, а у Севы ничего не заживало, вот он и отказался терпеть.

Да, я приезжал в тот двор, на который указал братик Сева: «Тут Маша живёт». Думал: встречу – спрошу. На скамейках, в беседках, у пивнушки просиживали детство старшеклассники разной степени трезвости. Машу Истомину я так и не нашёл.

Моя сигаретная пачка с камнями была наполнена к концу осени наполовину. Помню денёк, когда я в каждую пятую пару серёжек (полкарата, огранка – радиант) инкрустировал финики. Своего рода децимация.

Пару якутских бриллов, три сапфира, один огромный (больше карата) изумруд и дешёвый, но симпатичный рубин я вообще не подделывал. А просто взял и вынес с завода в носках. Эти камни оказывались в моём распоряжении совершенно безотчётным образом. В случае чего – концов не найдёшь: инвентаризация, да ещё и меняли камеры в эти дни наши тормознутые и трусоватые айтишники.

С лучшими образцами своей коллекции я обошёл городские ломбарды. Продать удалось только часть и, действительно, дёшево.

Пугливая девочка хватала камушки, вертела их в наманикюренных пальчиках и спрашивала:

– Откуда они у вас?

– Наследство от бабушки.

– А сертификат есть?

– Какой сертификат? Их делали при Государе нашем – императоре, причисленном к лику святых.

– Без сертификата не можем принять.

– Вы спросите у своего босса – может, заинтересуется.

– Он в Китае сейчас.

Один мелкий, больше походивший на ремонт обуви, ломбард согласился принять наиболее ценные камни. Совокупно я выручил за них сто пятьдесят тысяч.

– Мастер, конечно, работал, – сказал старик-ювелир. – Вынули аккуратно. Ни пылинки.

– Да чистые они! Нетронутые.

– Мальчик, не пизди! – попросил он.

– Командировка, представляешь?! А транспорт не дали. – Я позвонил Жене, надеялся, что она предложит свозить меня в Курск, Белгород или Воронеж. Билеты на жалкий плацкарт стоили, как морской круиз, а она всё равно бездельничает.

– Предлагаю увидеться, как вернёшься. А я пока свои дела закончу. Только не в пятницу, а то отец тащит на рыбалку. Или на охоту – я запуталась. Целую!

Впервые мы поцеловались возле туалета на фудкорте. Женя покраснела и уткнулась носом в шарф. «Я видел её голой, но целую впервые, – подумалось мне. – Обычно всё наоборот».

– Чего это ты решила?

– Там, в туалете, парень с девушкой целовались. Я подумала: а я что – лысая?

– Парень в женском туалете?

– Ну, не знаю. Одет, как парень.

После этого поцелуя и особенно после того, как здорово: искренне, без кривляний, мы поговорили, мозг мой, видимо, совсем обессилел. В свободное время я бродил по городу в надежде увидеть её золотой автомобиль. Ревновал, когда Женя долго не отвечала на сообщения, и частенько, не дожидаясь ответа, звонил, чтобы по голосу, каким-то мне одному понятным способом, выяснить: одна или с кем-то? Тайно пару раз я приходил в её двор и сидел там на скамейке.

В общем, сквозь пейзаж осени я поехал в Белгород на автобусе, чтобы реализовать экспроприированное.

Дома в Белгороде или очень дорогие, или очень дешёвые. То же самое с машинами. Я погулял по набережной реки, благоустроенной так, будто на земле не осталось нищих. Обошёл по периметру площадь под взглядами офигевающих от скуки молодых ментов, посидел с пивом у реки, рассматривая гармошку панельных домов – красивое место.

В остальном неудача: в белгородских ломбардах меня тоже посылали.

Уже во второй половине дня я сунулся на ювелирный завод «Карат». Отделанный красным кирпичом, он скрывался за уютным парком.

На крыльце стоял лысый парень в очках с мордочкой ёжика. У него было озадаченное лицо.

– Слушай, братан, – обратился я, – у вас камни принимают?

– Чувак, я не знаю.

– Ну ты же работаешь тут.

– И работаю, и не работаю. Спроси там у охранника.

К нему подошла красивая девушка в очках-велосипедах.

– Привет, – протянула она. – Давно ждёшь?

– Полчаса.

– Ну извини. Пойдём, я сейчас укушу тебя за ушко.

– Девушка, – обратился я, – извините, а ломбард есть при заводе?

– Уф, – сказала она и, выставив длинный пальчик, стала подробно (с фамилиями и кабинетами) объяснять.

Я приободрился, но, оказавшись в нарядном холле завода, понял, что с моими нелегальными камнями никто здесь возиться не станет. А ещё, чего доброго, вызовут ментов и потребуют объяснений.

Уже к вечеру ломбард у автовокзала забрал у меня часть бриллов, выдав взамен двести семь тысяч.

Неплохо, но куда девать остальные?

На обратном пути писала Женя Продан и как бы оправдывалась, объясняя, что свозила бы меня, но утюг на плите, кошка рожает и тому подобное.

Если я заговаривал о книгах, своей работе, политике или просто делился какими-то, как мне казалось, острыми наблюдениями, она откровенно скучала. Если она толковала о семье или начинала демонстрировать бесконечные фотографии из поездок по миру, то на меня нападала сонливость – я зевал, раздирая пасть. Она не понимала, почему я не хочу идти в караоке, чтобы там петь, пить и фоткаться. Бродить по парку между деревьями ей не хотелось. И всё же мы встречались вновь и вновь, точно нас заколдовали.

Однажды, всего один раз, мы даже говорили о любви.

– Я очень любил жену – Ве-ре-ра-ру, но это было в университете, а потом мы повзрослели в разные стороны. А ты?

– В школе мне нравился один. Не знаю, любовь или нет, но умереть хотелось, если его не было рядом. А потом посмотрела однажды: самовлюблённый уродец с длинной, как у гуся, шеей – выросла.

– А меня ты любишь? – спросил я.

Она помолчала, а потом дёрнула меня за рукав и внушительно сказала:

– Кажется, да.

Отыскивая в ней какие-то потаённые качества: доброту, нежность, трепетность, я радовался, как золотоискатель, обнаруживший в мутной воде золотую пыль.

Между тем, наши свидания, вошедшие в привычку, проходили одинаково. Сплошные сюжетные повторы без дальнейшего развития темы.

Десятиминутная прогулка по парку. Женя жалуется: «Замёрзла и ножки бо-бо». («Бо-бо!» Это у неё – приседающей с сорокакилограммовой штангой четыре раза в неделю.)

– Винишка, может, вкусного, а?

– А руль? – возражаю я.

– Пусть стоит. Пацаны папины заберут, если что.

– Ты чрезмерно пьёшь.

Женя Продан смотрит и улыбается.

– Я – человек поконченный, как говорил Фёдор Д., а тебе ещё рожать, – напутствую я.

– Ещё чего! Я рожать не собираюсь. Неприятное мероприятие. Ты будешь вино или нет?!

– Да!

Она закупается, как на свадьбу. Я деликатно оплачиваю такси. Иногда она говорит: «С тебя чипсы». Я фыркаю как-то так, мол: «Да я могу на неделю вперёд закупиться, какие мелочи». Сам же выбираю небольшую пачку и плетусь к кассе. Она ведь не знает, что я коплю на совместное будущее. Отправляемся ко мне (к братику Севе) и в пути совсем не разговариваем, глядя в телефоны.

Напившись, упрямо, пребывая почти в макабрическом экстазе, я пытаюсь удовлетворить Женю, терзая её рукой через утеплённые осенние колготы. Она настороженно стонет и сжимает мою руку чугунными колодками бёдер. Я ощущаю, как ноет плечо и надувается от крови кисть. Будто упустив крупную рыбину, Женя выталкивает руку и говорит обиженно:

– Не надо. Говорила же.

Дальше мы пьём так быстро, будто трезвость стоит над нами с секундомером. Частенько Женю тошнит. Я смеюсь над этим, и она уже не обижается.

Как-то, долго умываясь в туалете, она вышла ко мне с листком из школьной тетради:

– Что это?

– На случай, если бумага закончится.

– Это стихи? Твои? Прочитай. Я любила в школе Чехова и Есенина.

– Из Чехова что любила?

– «И солнца луч прощальный, скользнув, сквозь что-то там…» Прочти, говорю! – Она врезала кулачком по столу. Я понял, что так ведёт себя её отец, набухавшись.

– прочёл я по памяти, чтобы не разбирать то, что написано на листке. (Там была какая-то любовная чушь.)

– Хе-хех, – усмехнулась Женя. – Ненавижу менструацию. Тупая женская судьба. Лучше бы мальчиком родилась.

Женю не очень интересовал материальный мир с его нехваткой жилья, социальной напряжённостью, войнами, испорченной экологией. Потенциально лучшее в нём уже было куплено, оставалось только добраться до нужной коробки. Впечатляться она не умела, бояться и стыдиться тоже. То есть в жизни ей было – никак. Скучно и нелепо.

Отец разрешал ей уехать в Москву (знает, откуда в счастье забирают) и намекал, что лучше бы подумать о замужестве для начала. Женя настаивала на Испании.

– Он видит, что ты не очень его любишь, – поучал я её. – Боится, что в Испании разлюбишь окончательно. Им из телевизора рассказывают, что там людей гонят на убой.

– А у нас не гонят?

– Нет, у нас мочат на месте. – Нам было смешно.

Гриша Мельник теперь не снимал маску луны. Долговая гильотина поскрипывала над головой и лишала сна. Появились проблемы в семье. Очень незаметно мы отвыкли от его командирского тона и снисходительных шутёх.

И ещё он пить стал прямо в цеху. Над ним витало невыносимое облако перегара. Сидя над журналом учёта произведённых моделей, он моргал с перепою, как пёс, и дожидался окончания рабочего дня.

Как-то он подозвал меня:

– По писюрику ебнёшь со мной?

– Григорий Александрович, ты шо?

– А чего ты? Коньячок. Давай. Братишку твоего помянем.

На парковке, встав за джип Василича, Гриша протянул мне коньячную чекушку, уступая право первого глотка. Следом сам принял половину.

– Бедняк-коньяк, но ништяк. У тебя юриста знакомого нет?

– Откуда? У меня ж ни прав, ни имущества.

– Разводиться, наверное, будем с моей, – вздохнул Мельник. – Машину и квартиру делить. Я решил: дочке всё. Только дачу оставить хочу за собой. В Никольском у меня хатка-бухатка. Мы на второй год брака купили. Я туда электричество провёл. Ни души вокруг. Прудик у меня там – хорошо. Летом туман, как сыворотка, лягушки митингуют, навозом с полей несёт – охуенно до мурашек.

– Гриш, мне опять принесли помолвочные кольца с херовыми посадочными гнёздами.

– Да ну их нахуй! Они твои, что ли, – кольца те? Ставь, как у тебя ставятся, и всё. – Гриша допил, подобрел и пригласил под сигаретку в гости. Обещал познакомить с женой и угостить лучшей в стране водкой. Я отказался. Мне драл кожу брилл в носке огранки «ашер» и хотелось побыть одному. Одиночество в малых дозах полезно.

Как-то Анечка Бойко внезапно припёрлась ко мне домой. У меня гостили Татьяна с Мишкой. (Поддерживали меня – утратившего брата. Принесли вина и пирожков с капустой). Татьяна смешно пародировала наших с завода, а Мишка молчал и каждый раз вздрагивал, если я произносил его имя. Самоубийство братика Севы потрясло его ровно так, как может потрясти художника.

Когда написали в новостях, он пробежался по ребятам с завода и собрал мне похоронные. («Василич узнал и лично принёс десять тысяч».) Оказывается, у Мишки есть потенциал к профсоюзной работе. Как жаль, что он плевать хотел на сопротивление рабочих. Отдавая мне конверт, Мишка произнёс: «На гробик и костюмчик твоему мальчику». У него прорвалась слеза – он обнял меня. «В мире нет людей бесслёзней, надменнее и хуже нас», – думал я, поглаживая Мишкину спину.

Деньги я не передал родителям, а определил в накопительную книжку. У них были те тысячи, которые собирались мне на квартиру. Больше она не требовалась. (Если всех нас передушить, например, то жилищный вопрос снимется.)

И тут заверещал дверной звонок. Открываю – Анечка Бойко. Татьяна что-то вдохновенно рассказывала, поэтому я молча втащил гостью за рукав в квартиру и привёл на кухню. Татьяна замолчала и попила из кружки, не отрывая её со стола. Мишка посмотрел на меня, как на чужую букву в родном алфавите.

– Аня, садись. Вот тебе тарелка. – Подвинув блюдо с закусками, я налил себе и Мишке водки, вина девушкам и приготовился тостовать. – Друзья, – сказал я. – Спасибо, что вы разделяете моё горе, понимаете его как горе и жалеете меня горюющего. Братик Сева не сумел справиться с несовершенством мира, людей его населяющих или со своим собственным несовершенством. Более конкретная причина мне не ведома, но я пытаюсь понять его жест. Признаюсь вам, дорогие: нас ничего не связывало, кроме тоски по детству и страха перед будущим. И того случая, когда он расковырял себе вязальной спицей нос, а я испугался и расплакался.

– Ну ё-моё! – Татьяна прикрыла губы ладонью.

– Интересно, а зачем он нос ковырял? – спросила Анечка, настороженно откусив сыр с плесенью.

– Бусинку туда засунул, а вынуть не смог.

– Знаешь, я недавно нарисовал… ну набросок делал. У меня там будет ребёнок без ушей, но с большими глазами…

На правах скорбящего хозяина я перебил Мишку:

– Ань, а что в пакете?

– Бульон куриный принесла.

– Зачем?

– Ты же болеешь.

– Кто сказал?

– Володя сказал, что ты заболел дня на три.

– Это он про запой, – я рассмеялся. – Ну ничего, доставай бульон. О, да тут ещё и апельсины.

У Анечки переменилось лицо:

– Неудобно! Вы сидите тогда, а я домой. Думала, болеешь.

– Аня, если ты уйдёшь, то и они уйдут, а там погода – дрянь.

Спорили насчёт слухов. Мишка им верил, а я, как последний кретин, смеялся опять.

– Весь город в военных машинах! Знакомого военного дёрнули из отпуска.

– Война – это дорого! Главарь Украины ювелирку продаёт – какая ему война? Видели, кстати, кольца его у бухгалтера с пятого этажа? Примитив, зато недорого.

Потолковали о подорожании вина и о том случае, кода пропала метровая золотая цепь, оказавшаяся в конце концов намотанной на ножку стола Гриши Мельника.

– Не, ну хамбец ему! Горбится, как медведь. Бухой постоянно. Я ему говорю: «Чё ты! Что делаешь-то с собой? Вон щеки опухли уже, как у жабы. А он своё это: „хиджабы“!» – У Татьяны явно загроблен артистический талант.

Смущённая Анечка между тем съела все закуски, не притронувшись к вину. Мишка был поглощён экранчиком телефона. А я в какой-то момент решил, что буду демонстративно молчать, чтобы они поскорее оставили меня.

Наконец гости засобирались.

– Анечка, ты, если хочешь, посиди, – сказала Татьяна.

– Незачем! Вот ещё что. Я с вами. Заодно и на такси сбросимся.

После этого визита, легализовавшего наши с Анечкой, так сказать, отношения, она стала предлагать вместе ходить за покупками, звала на фотосессию к «лучшему в городе фотографу», который спрятал её за ивой и, завалив горизонт, сделал дюжину одинаковых фотографий. Пару раз Анечка намекала на романтический ужин, присылая фото свечей и шампанского.

И вот в какой-то из этих вязких серых ноябрьских дней появился мой единственный университетский друг. (Здесь, учитывая дальнейшие сведения, мне придётся называть его вымышленным именем. Пусть будет Ромка.)

Последний раз мы виделись лет пять назад. Тогда он занимался бизнесом. Как он сам это назвал: «Перевозка из Харькова багажников в багажниках и бардачков в бардачках».

В университете он «решал» двойки и незачёты. Неформально в иерархии университетской коррупционной мафии занимал место где-то между замом по воспитательной работе и личной секретаршей декана. После выпускного пропал, потом появился где-то через полгода. Приехал ко мне на белом «Мерседесе», напоил какими-то немыслимыми напитками, а после предлагал «подписаться на реальную тему». Я сказал, что из меня бизнесмен, как из снега материал для строительства печки.

– Я не бизнес предлагаю, – говорил Ромка, – а реальную тему. Золотое дно.

– Не хочу на дно. Даже на золотое.

На какой-то из Новых годов он звонил мне по видеосвязи. Пунцового цвета, пьяный и с ирокезом, в окружении томных проституток, он сидел на фоне голубого моря, втягивающего раскалённую золотую монетку солнца. Разговор длился минут пятнадцать, но я не смог разобрать ни единого слова. Он точно шифровал или пережёвывал собственные зубы.

Ровно в семь тридцать мы встретились у моего подъезда.

Прежде Ромка носил чёрную чёлку, имел субтильное телосложение и был бел, как задница аристократки. Теперь передо мной стоял бритый татуированный качок с выгоревшими бровями и мясистым шрамом на шее. От него пахло дорогим парфюмом: смесь шоколада и каннабиса.

– Просю, – он указал на приоткрытую дверь такси.

– Круто, сэкономлю на маршрутке. Правда, я думал, ты на своей машине.

– Права отобрали. Но ничего. Вопрос решается. Пока только такси. А я так и знал, что ты до сих пор безлошадный. А Верку не ждём или она в декрете, а?

– Развелись.

Мы расположились на заднем сиденье. Таксист вслушивался в какую-то пропагандистскую чепуху, льющуюся из радио.

– Жалко. Хорошая девчонка была. Впрочем, я не удивлён. Тебе никто не нужен. Детей ведь тоже нет?

– Нет.

– Будут, но не от любимой женщины. Рассказывай: где работаешь? Хотя дай угадаю. Ты, наверное, в каком-нибудь Доме культуры. Нет! При театре этим… который пишет.

– Драматург. Нет, я закрепщик.

У завода мы посидели на скамейке. Сначала локомотив нашего разговора медленно катился в горку, а потом, когда вспомнили былые приключения, понёсся на скорости вниз. Я не заметил, как выболтал всё, что произошло со мной за эти годы. Ромка больше слушал и частенько приговаривал:

– Ну ты Моцарт, конечно.

Потом мы договорились о вечернем променаде. Ромка обещал угостить меня, как «розу пустыни» – чего бы это ни значило.

В тот день, как раз по расписанию, Анечка доставала меня дурацкими вопросами. Услышав моё рычание, прибежал Мельник, опухший и с блестящими глазами:

– Бойко, зачем ты закрепщика года дёргаешь без повода? Он на ОТК партию колец сдаёт сегодня. Успеешь? – обернулся он ко мне.

– Легко.

Минут за пять до этого я украл небольшой бриллиант. Так просто – от полноты жизни.

После работы Ромка потащил меня в самый дорогой ресторан нашего города, находящийся так далеко, что я успел задремать в такси.

Несмотря на будний день, в ресторане почти не было пустых столиков. Верхний класс жрал и бухал, не стесняясь. Значит, можно и мне, тем более Ромка платит.

Он заказал литр виски, два куска мяса, салаты и суфле.

– На сладкое тянет – капец, – прокомментировал он.

Пили мы молниеносно. Ромка схватил бутылку в одну руку, а стакан в другую и не выпускал эту пару, точно мы стояли по пояс в воде. Как некий царь со скипетром и державой он восседал в красивом кресле, хитро улыбался и плотоядно посматривал на официантку.

Опорожняя стакан, он тут же подливал ещё. Потому что руки были заняты, ничего не ел. В этом алкомарафоне я плёлся сзади, тяжело дышал и поминутно прихлёбывал водичку.

Ромка говорил о том, что служит по контракту в стране, которая находится на берегу Средиземного моря. Там у него есть «женщина, подразделение и пара прибыльных тем».

– Интересы нашей родины распространяются на весь земной шар. На шаре есть точка – небольшой посёлок – семь улиц. Конкретно в этом месте интересы родины представляю я. Клёво?

– Клёво. Слушай, а ты реально воюешь? Идёшь в атаку и орёшь «ура!»?

– Реальнее некуда, но сейчас потише стало. Охраняем. Серединка на половинку. Жёстко было пару лет назад. Смотри. – Ромка встал, расстегнул рубашку и показал шрам на животе с красивым прессом.

Сосущие текилу сынки местной знати, женщины, пришедшие менять гениталии на шампанское с кальяном, потные официантки, компания за пятьдесят, отмечающая юбилей, строгая администратор со взглядом шахидки – все посмотрели на выросшего над столом Ромку.

– Думаешь, снаряд или граната? Хер там. Во время тревоги упал с кровати на осколок стекла. Ладно, брат. Что-то спина заболела сидеть, и вискарь закончился. Пошли на бар.

– Вы готовы оплатить? – оправляя фартучек, спросила официантка.

– Мы только начинаем, сестричка, – сказал Ромка и сунул тысячу в крошечный карманчик её юбки.

На баре выпили пива. Ромка загрустил. Заговорил о погибших товарищах. Мы выпили за души неизвестных мне людей водки.

Время ускорилось. Похолодел пот и степень опьянения стабилизировалась. Когда Ромка предложил вызвать проституток, я понял, что пора валить.

– Ну или тут пособираем, походим. – Ромка прищуривался и методично выбирал.

– Ты гусар. Как в «Войне и мире» Льва Т.

В зале разговаривали громче, и музыка стала навязчивее. Я надеялся, что моему другу никто тут не приглянется.

– Есть чё взять. Ты какие-нибудь извращения практикуешь?

– Люблю, когда женщина на руках умеет ходить.

Ромка уважительно чмокнул губами.

– А ты? – спросил я, собирая салфеткой пот со лба.

– Так, по мелочи.

– Я не плачу женщинам, – признался я. – Не покупаю людей.

– Ну ты Моцарт. Уважаю. Слушай, да ты хорош уже! Ладно, мы так договоримся. Сейчас познакомимся с кем-нибудь и ко мне в гостишку. За всё плачу я – не беспокойся, а то знаю я тебя.

Играла музыка, пахло сладким искусственным дымом, девушки становились всё развязнее. Мужчины кучковались по двое-трое, как пингвины.

У Ромки проснулся аппетит. Прямо на барную он заказал опять салаты и суфле. Съел все за пять минут, глотнул пива и объявил, что пора на поиски.

Я сидел придавленный к барной стойке той тоской, которая знакома всякому пьяному, остающемуся в одиночестве среди бесноватого праздника.

Решив освежиться, я вышел на улицу. Дул прохладный ветер. Почти не слышна была музыка. Пахло табачным дымом. Я отошёл в сторонку.

Ко мне подошли двое. Не здоровые, а скорее толстые. Один тип – варяг, а другой – каспийского типа. Они принялись расспрашивать насчёт Ромки: «Что за борзый с тобой? Отсюда? Чем по жизни занимается?» – вот это вот всё.

Я пробубнил, что не хочу с ними разговаривать. Они попросили сигарету. Закурив, тот, что варяг, сказал:

– Да ты пьяный совсем, – и легонько толкнул меня в грудь.

Второй засмеялся и что-то шепнул первому.

Можно было уйти – жизнь, здоровье и свобода важнее гордости и чести, но униженное во мне животное среагировало мгновенно. Я врезал варягу по морде. Кулаку стало больно, заныла кисть. А потом боль распространилась по всему телу. Впрочем, я чувствовал что-либо не более первых двух секунд.

Наконец послышались Ромкины командные вскрики. С сырой тротуарной плитки я наблюдал, как технично Ромка месит двоих и ещё кого-то. После окончательной победы, без злобы в голосе, шмыгая носом, он объявил:

– А теперь на колени и извиняемся. – И мне с улыбкой: – Кино, блин, снимать можно.

Раздавая пинки ползающим на коленях, он будто разгребал сугроб, в который сгинула зажигалка.

– На колени не встану! – заревел кто-то из них.

– Да, конечно, – усомнился Ромка.

Очень ловко, как мануальный терапевт, он выставил всех троих перед собой на колени, потом вынул небольшой пистолет и продемонстрировал всем, как семейную фотографию.

– У тебя лоб грязный, – сказал я, присев на корточки, чтобы пережить колику в почках.

– Да ты что?! – Он провёл свободной рукой по черепу – посыпались кусочки чернозёма. – Так, – обратился он к стоящим на коленях, – давайте быстрее извиняйтесь, и мы пошли. Нельзя втроём бить одного.

– Они вдвоём. Этот мудак потом появился, – я показал на крепкого рыжего парня с разбитым носом.

Все это происходило у чёрного входа в ресторан. Изначально там никого не было, но вот стали собираться пьяные люди. Подошёл один мужик лет пятидесяти, в накинутом на плечи пиджаке, и сказал:

– Не кипишуй. Беспределом попахивает. Вижу, как со стволом обращаешься – оценил. Но теперь сныкай его от греха. Слышишь, я тебе как офицер говорю. Ты где участвовал? Я под Моздоком служил.

– Бать, не грузи. Мужчины, повторяем: «Уважаемый Роман Сергеевич и…» – Будто забыв моё имя, он взглянул на меня растерянно и виновато.

– Ром, ну их нахуй. Поехали отсюда, а? Менты сейчас приедут.

Он посмотрел на меня очень внимательно:

– Ладно. И правда. Поехали.

Сунув пистолет за пояс, Ромка натянул куртку. Мы проворно, как когда-то на первом курсе, когда нас гоняли по сонному парку менты за распитие пива на скамейке, скрылись за углом. Влезли в стоящее у ресторана такси и уехали.

В круглосуточном недалеко от театра мы попросили пива и коньяка. Испуганная нашими ранеными лицами продавщица спросила:

– Документы есть, ребят?

Ромка хитро глянул на меня.

На первом курсе, когда у нас, семнадцатилетних, требовали паспорт, худенький Ромка проделывал одно и то же. Он наливался кровью и свирепо орал, нередко стуча рукой по столу: «Какой паспорт?! Я за тебя в горячих точках кровь проливал!»

Никогда нам ничего не продавали, но я смеялся до похрустывания грудной клетки.

– Тёть, какие документы? Ты посмотри на нас – не по семнадцать же нам, правда? – Приобняв меня, он добавил: – Старшина мой. Золотой парень.

– Бриллиантовый, – возразил я.

Намокшие от мелкого дождя листики под ногами напоминали желе. Пахло слизнями и… не знаю, чем ещё… «луной» – сказать хочется.

Мы сидели на скамейке и потягивали пиво. Я рассказал Ромке о братике Севе.

– Может, ты его обидел чем-то? Свои обижают сильнее, чем чужие.

– Не знаю. А ты когда обратно в пески?

– Может, и никогда. Ты что, за новостями не следишь?

– Правда, что ли, начнётся?

– Ты охуел такое у военного спрашивать? – Ромка посмотрел на меня в упор, а потом засмеялся: – Конечно, начнётся. Я с вещами сюда.

– А женщина? Та, которая там у тебя.

– Да какая там женщина, – Ромка махнул рукой. – Прибьётся к кому-нибудь. – Вздохнул. – Завтра к родителям в деревню, а потом… ну там ещё пару дел.

В тишине поскрипывали люльки спящего «Чёртового колеса».

– Меня на нём в детстве стошнило, – припомнил я. – Родители первый раз повезли в город. Молодые такие были. Моложе, чем я сейчас. А теперь стоит вот. – Тоска, эта вечная моя тоска опять свернулась клубочком за шиворотом. И Ромка это понял.

Прощались мы так: вынимаю из кармана бриллиант и говорю:

– Держи на память.

– Зачем?

Видимо, он заразил меня гордостью.

Ромка своими большими пальцами берёт камень.

– Фианит? – спрашивает он.

Говорю, что чистокровный брилл.

– Ворованный?

– Экспроприированный, – не сразу выговариваю я.

– Ну ты Моцарт! А что я с ним сделаю? Ему цена три копейки.

– На память.

– А ты знаешь, что бриллы – это моя тема? Ну там, понял, в песках.

Быстро он кое-что рассказывает мне. Шепчет прямо в ухо и часто спрашивает: «Понял?» Я говорю, что да, но понимаю не всё.

И напоследок Ромка спрашивает:

– А ещё есть?

Пожимаю плечами.

– Если нужно выгодно продать – обращайся. Выходы на заинтересованных лиц имеются.

Ромка хлопает меня по плечу (мужской поцелуй) и возвращает камень, мол: «Не губи коллекцию, пригодится».

Я обнимаю его. Остаюсь в парке один. По дороге домой читаю стихи и пою песни. Провинциальная немноголюдность. Светятся витрины магазинов. Луна до самой реки опустила язык.

С работы я отпросился ещё ночью. Несмотря на время, Мельник ответил немедленно и даже пригласил:

– Слышишь, гони-ка ты ко мне! У нас съезд с Вовчиком. Посидим тихо – вспомним, почём фунт лиха.

Пол-утра я спал, а потом бесцельно бродил по квартире, как по музею. С сумерками сначала ножницами, а потом оставшейся после братика Севы машинкой состриг волосы, открыв мозжечок равнодушному космосу. Я стал выглядеть агрессивнее и непроницаемее.

«О! А чего это ты волосы сбрил?» – не зная усталости, как мантру, наши будут повторять этот вопрос. Раньше спрашивали: «Чего ты такой волосатый?»

У них всегда есть вопросы ко мне, хотя я им, в сущности, совершенно неинтересен.