Свежим утром воскресенья меня и братика Севу такси везло на автовокзал.

– Вот тут Маша живёт, – показал пальцем Сева.

За окном мелькали серые панельки «старого города». Тут дети когда-то просили меня разменять несуществующую банкноту. Пару раз ко мне цеплялись из-за волос. Ве-ре-ра-ру пытались ограбить. Она была спасена пьяным солдатом. Здесь полно маленьких магазинов, где нужно указывать на товар пальцем. Бродят хромые собаки и пахнет жжёным луком. Я снимал здесь квартиру лет в семнадцать. Это самая русская часть нашего города. Если случится ядерный взрыв, то эти дворы с деревянными скамейками и серыми бельевыми верёвками все равно сохранятся.

– Сколько мы в Рябиновке не были? – спросил я братика Севу.

Он спал.

Патриотические плакаты в стиле: «Мы – и никто кроме» или «Бог сказал: „мне здесь удобно“. А. Ю. Дубов (русский мыслитель)» меняются на центральных улицах Рябиновки с приходом нового главы, а потом выцветают до нечитаемости за первые два года его царствования. Улицы второго, третьего и четвёртого значения не меняют своего облика десятилетиями. Такими они были в моем детстве – такие же, только с покосившимися заборами и поржавевшими воротами гаражей они и теперь. В Рябиновке каждый год производят ямочный ремонт, и каждый год к осени на одних и тех же местах возникают ямы с невысыхающими лужами. Я знаю наизусть все ямы моего посёлка – это и есть патриотизм.

Отец встретил нас на Рябиновском автовокзале на своём зелёном УАЗике-таблетке. По его борту появились новые ржавые дырочки. Братик Сева полез вперёд на пассажирское, а я устроился сзади на пыльных сидушках.

Отец в чистой футболке под джинсовкой, пахнет одеколоном «Саша», и у него подстрижены чёрные усы. Он готовился к приезду сыновей.

Помню, раньше он советовал мне:

– Волосы носят только хиппари. Ты усы отпусти. Мужика с усами всегда видно и под любую профессию подходит: врач, инженер, начальник, мент, не дай Господь.

Теперь же, осмотрев мою гульку, он лишь причмокнул и молча пожал мне руку. Я обещал состричь волосы, но ведь это как отбросить хвост.

На УАЗике отец развозил гробы и прочую похоронную атрибутику. Ему повезло заиметь подряды магазина «Ангел». Ночами (по постоянному месту работы) он охранял родильное отделение. Считалось, что для Рябиновки он зарабатывает почти прилично.

В молодости он трудился на местном сахарнике.

Потом была безработица – родители чуть не развелись. В какой-то период выращенный всей семьёй картофель отец возил продавать в Ростов и в Украину (Рябиновка в тридцати километрах от Харькова). С тех пор я ненавижу сельское хозяйство. «Каждой картошине поклонись», – любила поучать мама.

Помой, поцелуй, ублажи и посели с собой жить. Человек для картошки, а не картошка для человека. Мы не съедали её всю за зиму. Весной приходилось вытаскивать из мешка гниль.

В УАЗике я заметил лист серого железа размером с рыцарский щит. В последние годы отец болел грошовым накопительством: не мог пройти мимо куска ржавой трубы или кастрюли с отбитой эмалью. Он мгновенно находил применение огрызку пластмассовой канистры, обещая из неё сделать корыто для утят. Мотком проволоки надеялся закрепить шифер нашего забора, а ведро собранных с соседского участка абрикосов должно было стать вареньем. Если мама отказывалась их перерабатывать, случался скандал.

– Что там в городе говорят? Техники, я слышал, полно. Неужели попрут на нас, суки эти?

– Я не знаю. Не видел, – ответил Сева.

– Конечно, будет, но не сейчас и не в нашем городе. – Я хорошо запоминаю каждую сказанную глупость.

– Ты глянь: все против нас! Слава Богу, правительство из нормальных, трезвых русских людей. Правильно сформулировал один историк: «Народ наш не столько захватить хотят, сколько унизить!» – Отец плотнее обхватил руль. Тема его явно беспокоила. Ему хотелось к трибунам и выступать. Так же здорово раскладывать смысл на части, как ведущие в костюмах за полмиллиона. – У них смысл жизни – борьба против России. А мы то боком к ним повернёмся, то руки расставим для объятий – нет, не принимают. Улыбаются, суки, в глаза, а за спиной нож точат. Только расслабимся, займёмся собственными проблемами – на тебе! Новая подстава.

– А что за историк? – спросил я, но отец сказал, что не важно. Историк и всё, разве этого недостаточно?

Отец выкрутил руль, и мы свернули к бывшей проходной сахарного завода. На ржавых воротах было написано: «Цой – жив» и «Чермет куплю». Кирпичных стен завода почти не было видно. Не только вокруг них, но и из них самих росли деревца.

– Сняли колючую проволоку, да? – заметил я.

– Давно уже. На металлолом. Севка – ты в интернете больше сидишь – а правда, говорят, что японцы Курилы уже захватили, просто нам не сообщают?

– Не знаю. Сейчас посмотрю.

– А ты что думаешь? – Взволнованный отец не особенно ждал Севиного ответа. Ему хотелось дискуссии.

– Это, папа, паникёрские слухи – избитый сюжет. Я думаю, что конкретно мы с тобой ни японцам, ни украинцам, ни инопланетянам не нужны. Не дай себя развести!

Отец посмотрел на меня, подёргивая усами. Я прозревал ссору.

– Смеёшься, да? вот поколение, блин! Все в смех превращают.

– Постмодернисты мы, – я улыбнулся.

Каждый раз, когда я спрашивал у родителей о том, за кого они голосовали в 1991-м и 1993-м и что вообще они тогда думали, то всякий раз слышал: «Да мы не вникали как-то. Свадьба была на носу – все дела. Это там – в Москве, а тут что?» И вот теперь отец выставляет счёт, в моем лице, всему поколению.

– Моя страна находится вот здесь, в этом УАЗике. Мамы только ещё не хватает, – сказал я.

До конца пути мы молчали. Сева, чтобы сгладить эффект от мною сказанного, спросил у отца, чего ждать на ужин, и не получил ответа.

– Абрикосу спилил и орех, – разговорился батя во дворе. – Поможете бревна вынести вечером.

Мама, в отцовых спортивных штанах и моей старой футболке, но с укладкой, встретила нас в коридоре, заваленном пакетами, полупустыми банками с соленьями и сварочным аппаратом, находящемся здесь в большей сохранности, чем в гараже со сломанным замком.

– Переодеться не успела. Идите на кухню, а я сейчас.

Она всегда не успевала.

Дома пахло запечённой уткой с мёдом и курагой. В графине батин самогон. Кастрюля с картофельным пюре была укрыта старым пальто. По телевизору мужчина с раздутым, как у жабы, лицом рассказывал про «ситуацию на Украине». Демонстрировались кадры с зигующими молодчиками.

– Суки, – сказал отец.

– Не ругайся, – попросила мама.

Глядя на то, как вскидываются руки, слушая ту мерзость, которую они выкрикивали, я чувствовал, что могу утратить аппетит. К счастью, мы немедленно уселись за стол.

Показывали их бывшего толстого президента с заплывшими глазами, потом девочка с безумным взглядом читала плохие стихи, дети топтали российский флаг. А мы с большим аппетитом ужинали и разговаривали, не замечая ничего, кроме момента единения, чувствуя его значение.

Отвлёкшись на секунду, мама покачала головой и сказала:

– Дикари.

– Дикари, – согласились мы с ней, а я, как всегда, добавил: – Главное, чтобы у нас такой дикости никогда не было.

И отец, и мама перестали жевать, переглянувшись. Сева опустил голову. Я хлопнул рюмочку самогона.

– Обещали прибавку к зарплате, – рассказывала мама, – три процента к окладу и на процент, говорили, увеличат коэффициент. Плюс божились, что будет гарантированная выплата на каждого по две тысячи рублей. Вчера выслали тарифную сетку. Мы присмотрелись: у всех меньше получилось. У кого на двести рублей, а у кого-то и на четыреста.

– Уроды, – сказал отец, – Что хотят, то и делают, а наверх докладывают, будто всё в порядке.

Я отстранился от разговоров. Сева – хорошо ему – покусывал солёный огурец и смотрел в тарелку. Отец примирительно поднёс мне на вилке желтоватый кусочек сала.

Все мы наелись и перешли в зал. Сева лёг рядом с отцом на диван, а мы с мамой заняли кресла. Смотрели «Обыкновенное чудо». Когда начались песни, Сева ушёл в комнату – заскучал.

– Севушка, ты компот хочешь? – спросила мама.

Братик Сева промычал что-то.

– Я хочу, – сказал я.

– Ну, сходи в погреб. Там слева на верхней полке. – И братику: – Севушка, а варенье вишнёвое без косточек?

– Не, – крикнул Сева.

– Захвати баночку, может, согласится, – заговорщически шепнула мама.

Позже, когда мы остались одни, она спросила:

– У Севы девушка есть?

Я кивнул.

У неё округлились глаза и обнажились в улыбке плохие зубы.

– Красивая? Чем занимается? Серьёзная?

– Учится на философском факультете. Изучает поздний период Сартра. Очень скромная. Любит котят и хочет родить много-много детей.

– Ты не обманываешь?

– Может быть, самую малость.

– Вера хорошая была, просто нетерпеливая. А у тебя есть подружка?

– Целых две!

– Вот это я понимаю, – обрадовался отец, услышав.

– Мы тебе на жилье собираем, – шепнула мама. – Уже тридцать тысяч собрали.

– Я тоже собираю.

После с Севой мы прошлись по осенней Рябиновке. Конец сентября – это школьная суета. А школа – чистое и честное детство со всей его серьёзностью и поводами для стыда. Мы фланировали по нашей улице мимо огородов с убранной картошкой и уже кое-где вспаханным чернозёмом.

Посидели на стадионе. Припоминая старшие классы, я выкурил сигарету. Спустились к пруду и немного наполнили его переработанным компотом. Обошли по кругу сахарный завод, изучая его разрушающиеся кирпичные стены.

С закатом, когда бесфонарные поселковые улицы начали наполняться молодёжью, вернулись домой. Я не хотел встретить кого-то из детства. Разговоры, воспоминания – это лишнее. А Севе некого было встречать. Окончив школу, он тут же забыл своё детство. И о будущем он тоже не думал. Так и жил посередине, будто заново рождаясь каждое утро.

Спали мы вместе, потому что мама заняла мою кровать своей одеждой, которую ленилась вешать в шкаф.

– Уберу, – обещала она, а сама сидела в кресле перед телевизором и дремала.

Они старели каждый день, отдаляясь от тех весёлых тридцатилетних ребят, которые иногда мне снятся.

Братик Сева щелкал телефоном и мешал мне спать.

– Выключи, – попросил я.

– Ты Маше понравился, – сказал он.

– Это плохо, Сева. Нравиться ей должен ты. Будь с ней осторожен. Не думай, что это навсегда.

Вскоре я уснул, а утром, после завтрака, отец отвёз нас на вокзал. Прощаясь, мама что-то долго шептала Севе, крестила его и даже всплакнула; сунула ему тысячу рублей и поцеловала в лоб. Меня приобняла – она пахла котлетами.

По дороге мы заехали в бывший колхозный сад и полузлодейским образом выкорчевали три молоденьких саженца: два деревца райских яблок и грушу. Отец хотел высадить их вдоль забора. «Когда до моих годов дотянете – вспомните, как мы их добыли. Уже здоровенные вырастут!» Рыть землю пришлось мне. Сева копнул чернозём вокруг тоненького ствола, мгновенно упрел и побрёл в УАЗик расчищать от отцовского хлама место под саженцы.

Родители нагрузили нас двумя пакетами продуктов: яйца, овощи, домашняя курица, недоеденные вчерашние салаты. Персонально Севе выделили трёхлитровую банку домашнего томатного сока. Со всем этим богатством мы уселись в автобус и поехали из каникул детства в нормальную жизнь.

– Тебе работа твоя нравится? – спросил братик Сева.

– Первые месяца два нравилась. А потом я понял, что просто отдаю по восемь часов своей жизни, чтобы чьи-то уши украшали серёжки. Это называется «отчуждение» труда.

– Отчуждение? Вот и у меня.

Уже в городском автобусе братику Севе стало дурно. Мы были вынуждены выйти не на нашей остановке. Присев прямо на бордюр, он как старик взялся за голову и сидел так, не замечая прохожих.

– Подвожу. Подвожу тебя, – бормотал Сева, – Сейчас пройдёт. В автобусе тётка смотрела. Я задумался, а потом потемнело в глазах.

Пришлось тратиться на такси.

Доставив Севу и разобравшись с его гостинцами, я оставил его.

Машу Истомину я встретил во время вечернего променада по парку. Она смеялась как гиена, находясь в компании двух парней окраинного типа. Заметив меня, она шепнула что-то пухлому пацану и пришлёпала ко мне.

– Какие люди! – Она полезла обниматься, будто мы старые друзья. – Чего такой серьёзный?

Ко мне давно не прижималась женщина с мягким, как подушка, бюстгальтером. Тысячу часов женские руки не трогали мой затылок. Миллион лет глаза на крошечной мордашке не сигнализировали мне о безапелляционной доступности. Моё лицо не серьёзное. На нём растерянность и похоть.

– Друзья твои? – Я кивнул в сторону напрягшихся пацанов.

– Со двора моего. Мы пиво сейчас пойдём к реке пить. Хочешь с нами?

– Да они без соли меня сожрут.

– Чего? Ты же не будешь приставать. Или будешь? А? А?

Она уколола меня пальцем в живот, как маленького. А я лишь улыбнулся, как болван, и спрятал руки в карманы.

– Один живёшь? А то я недавно загуляла в твоём районе, а на такси не было. Думала: может, попроситься на ночёвку?

– У тебя есть мой номер?

Её довольно большой рот сжался и стал крохотным, как спичка:

– Нет, номера нет.

– С Севой давно виделись?

– У него много работы.

Она ещё раз предложила пиво, а я ещё раз отказался. На прощание она опять меня обняла, но теперь ещё и коснулась губами щеки. Впервые я увидел её со спины, уходящую. У неё оказались кривоватые ноги. Я следил за её голубиной походкой. Не мог оторвать взгляд от белых, совершенно не зашторенных платьем ляжек.

Перед сном позвонил братик Сева и спросил:

– Правда, что ты сегодня с Машей гулял?

– Нет, конечно.

Я в деталях, минуя поцелуй, описал нашу встречу.

– Значит, работы у меня много, да? – удивился братик Сева.

– Она так сказала. Не переживай.

– А чего мне переживать? Она номер твой просила, кстати.

– Зачем?

– Ты скажи.

– Я не знаю.

– Как это ты и не знаешь? Что-то новенькое.

Братик язвил, умел, оказывается.

– Ты ей номер мой не давай, Сева.

– Дал уже.

Засыпая, я невольно прислушивался к находящемуся в тумбе телефону. Я ждал звонка от девушки, в которую влюблён мой брат. Я не знал, как поступлю, если она напросится в гости. Вариантов отказа было изобретено несколько, но ни один её – наглую, как танк, – не мог устроить. «Похоть, чёртова похоть! Сосредоточься на Жене. Вспомни её мускулистую задницу, представь, как вздрагивают её бёдра при ходьбе. Ну почему она мне не даёт?!»

Зазвонил телефон. Я ответил. Это была мошенница. Она просила код от банковской карты.

– Чтобы ты, сука, мёртвых рожала. Чтобы у тебя промежность воняла квашеной капустой! Чтобы у тебя ногти на ногах сгнили и зубы высыпались, тварь. Это мои деньги! Мои! Я не отдам тебе их. Найди работу, мерзавка!

Она не выдержала – сбросила, а я пошёл смывать липкий пот с лица в ванную.

На следующий день много писала Анечка и спрашивала моё мнение о распаде Советского Союза. (Вот уж тема так тема!) Я молол, что всё дело в фильме «Маленькая Вера». У меня возникло ощущение, что она конспектирует мои ответы. Ещё она пригласила меня в гости, но намекнула, что может приехать Мельник, и тогда мне придётся ретироваться.

Потом позвонила Женя Продан. Как полагается, была пьяна. «Отдыхала с подружками» где-то за городом, куда такси стоит, как на Меркурий. Звала приехать. Я отказался, ссылаясь на внутреннюю мозоль в центре пятки:

– Ходить не могу. Могу лежать. Приезжай – полежим.

– Полежать зовёшь? Ничего себе! – Она была в восторге. – Я думала – всё. Из сердца вон. Скажи, а тебе никогда не казалось, что ты родился не в своём теле?

– Чем ближе тридцать, тем чаще кажется. Недавно купил пять литров пива и пока нёс – потянул руку. Это тело явно слабее меня. Приедешь?

– Я не могу. Ты приезжай.

– Это я не могу. Это ты приезжай.

Уже за полночь позвонил братик Сева, и я долго не мог понять, чего ему на самом деле надо.

– Вы меня достали сегодня! Телефон третий раз заряжаю, что такое, Сева?

– Просто, – сразу обиделся он.

– К тебе, наверное, Маша приезжала?

– Нет. Я к ней. Позвонила, говорит: родители свалили. Попросила вареньем домашним угостить. Я ей банку отвёз. Там были её друзья. Познакомился.

– Так-так. Ужас какой. А ещё чем-нибудь угощал?

– Роллы заказывал. А они мне пиво.

Севу – пивом! Он от крепкого чая чах. Я выполз из постели и пошёл на кухню.

– Как посидели?

– Меня стошнило два раза.

– Ну зачем ты поехал? Зачем?

– Да чтобы вы все не гундели! – вдруг рявкнул Сева и сбросил звонок.

В пять утра меня звонком разбудила Женя:

– Знаешь уже?

– Ещё не всё, – пробурчал я, – но скоро узнаю и буду повелевать народами.

– Ты дома? Там похож… Кажется, твой…

– Дома. Что такое? Пожар? Война? Революция?

– Пришлю сейчас видео, – сказала сдавленно Женя. – Посмотри.

На экране моего телефона появилась панелька в серых красках осеннего рассвета. Подъезд с рекламным стендом. Скамейка с фиолетовым пакетом. Клумба с жёлтой травой и увядшими цветами. Переполненное мусорное ведро. Черный асфальт и на нём в озерце крови братик Сева. Или кто-то очень на него похожий. Одежда его, а разломанное лицо замазано.

В комментариях к видео писали, что раз парень молодой, то, скорее всего, из-за любви. Эксперты постарше уверяли, что из-за наркотиков.

На первый звонок никто не ответил. Я, кажется, ходил по потолку от волнения.

– Алло, лейтенант О Смерти Сообщающий слушает.

Я позвонил маме и сказал о случившемся так чётко, что даже смерть расстроилась. Ей – драной суке – хотелось сумятицы и истерик.