1451, август, 25. Мистра

Было жарко.

Просто невыносимо жарко.

Фома сидел у открытого окна и вялым взглядом наблюдал за тем, как по самому зною садовник копался с цветами. Деспот Пелопоннеса искренне ему сочувствовал. Вон, казалось, что даже мухи летали лениво, а садовник трудился…

— Вот где подвиг… — тихо произнес Фома Палеолог и облизнул чуть солоноватые, пересохшие губы.

Постучались.

Словно бы во сне деспот что-то буркнул, и внутрь вошло несколько местных архонтов из старых домов. А с ними прибежали и служанки с большими опахалами.

— Ну наконец-то! Вас только за смертью посылать! — воскликнул он, неподдельно радуясь.

И секунд тридцать спустя пошел ветерок.

Присутствия этих особ никто не опасался, так как языка они еще не разумели. Их в Египте купили откуда-то из глубин Африки. Уже которую партию, следуя совету императора. А как речь начинали понимать, переводили на другие работы и отдавали замуж. Для чего специально выбирали рабынь хоть и черных, но физически здоровых, выносливых и симпатичных.

Даже так от них обычные люди нос воротили. А те, кто по военному налогу пошел на службу особенно возражать и не могли. Не в том положении. Тем более что жена в этом плане шла как награда. Сначала младшим командирам, потом тем, кто добро служит.

Нет, конечно, случались и те, кто отказывался.

Через что, опять же по совету императора, Фома подыскивал и иных рабынь. Например, из Персии или Индии. Они подороже. Но подобная экзотика в Европе мало привлекала внимание. Поэтому при любом раскладе — стоили они терпимо.

Местных же брать опасались. Даже с Руси. Из-за того, что было вполне реально случайно нарваться на разумеющих язык, но осторожных. Отчего повышались шансы утечки информации. А служанки на подобного рода встречах очень требовались, прямо-таки насущно. И ветерок создать, и напитки принести, и прочее…

Зачем это присоветовал император?

Сначала в качестве шутки, ибо не верил, что Фома поведется на такое. А потом… а почему нет? Определенное генетическое разнообразие было полезно для выживания популяции. В перспективе. Кроме того, через этот ручеек рабынь можно было собирать информацию, тщательно их опрашивая. Может и не сразу, но безусловно. Что расширяло и углубляло насущную картину мира. Да и как еще можно было узнать о бедах на восточной границе Кара-Коюнлу или южной окраине державы мамлюков?

Константин в этом плане был верен себе, даже в шутке, стараясь вытащить выгоду из нее по двум и более плоскостям…

— Я полагаю, все знают, для чего мы тут собрались, — не очень громко начал Фома.

— Мехмед собирает войска, — несколько порывисто произнес Феодор Раулес, самый младший в собрании, но из весьма богатого рода. — Это уже не слухи.

— Не слухи, — кивнул Кантакузин. — Мой человек в Эдирне пишет, что янычарам платье приводят в порядок и обувь. А такое у них происходи перед походом. Не только, но тоже. Тут же еще и обоз перетряхивают.

— Значит, поход… — задумчиво, словно эхо произнес Фома.

— Они могут и в Анатолию собираться, — осторожно заметил кто-то из глубины комнаты.

— Могут, — согласился Кантакузин. — А может, и нет. Мехмед буквально одержим мыслями о захвате Константинополя.

Все промолчали.

Фома отхлебнул вина и поморщился. Слишком кислое — разбавили меньше обычного. Но по такой жаре так было даже лучше.

— Я хочу услышать ваши соображения о том, как нам следует поступить, — поставив бокал на подоконник, произнес он. — По одному. Без оглядки на остальных. Мануил, прошу, покажи пример.

Кантакузин помедлил.

Поглядел в окно. Потом на Форму. Снова в окно. Себе под ноги.

— Тебя что-то тревожит?

— Да. И это не Мехмед.

— А кто?

— Помните Варну?

— Полагаю, что все ее помнят.

— Это был последний Крестовый поход, который закончился самым плачевным образом. Столько войск полегло. Столько славных людей голову сложило.

— Мехмед — не его отец, — резонно заметил кто-то из зала.

— Да. Он молод, здоров и зол, — хмуро возразил Кантакузин. — Это еще хуже. Он может закусить удила и попытаться раздавить нас всех, пока может.

— И что ты предлагаешь? — вяло спросил Фома.

— Ничего не предлагаю. Я просто говорю, чего опасаюсь. Первое — Мехмеда. Если он придет сюда, то мы не выстоим. У нас просто не хватит сил. А Гексамилион — едва ли поможет.

— А второе?

— Я очень хорошо помню вашего брата. — максимально ровно произнес Мануил.

В помещении стало тихо.

Да так, что стало слышно возню садовника во дворе.

— Дмитрия? — неуверенным голосом спросил Фома.

— Константина. И то, как он разрешил проблему с Дмитрием.

— «Разрешил» — это хорошее слово, точное, — едко усмехнулся Фома. — Но обидное.

— Мне другого не подобрать. Я не слишком умел в таких делах.

— Да понятно, — отмахнулся Фома. — Ну так и что? К чему ты моего брата вспомнил?

— К тому, что я не хочу повторить судьбу Дмитрия. И, я думаю, никто из присутствующих не горит желанием. Включая вас.

— За меня решать не нужно! — взвился Раулес.

— Ты так желаешь себе такой же судьбы? — ехидно уточнил Кантакузин.

— Нет! Я с тобой полностью согласен. Но за меня решать не надо!

Фома лишь чуть покачал головой и с трудом сдержал обидный эпитет. Вместо этого он вновь обратился к Мануилу:

— А точнее? Ты говоришь слишком осторожно.

— Я это и предлагаю — осторожность. Предельную осторожность. Мы сейчас что аргонавты между Сциллой и Харибдой. И я, признаться, даже не знаю, кто опаснее. Мехмед очевидно сильнее, но ваш брат… он… лучше уж с Мехмедом сойтись. Больше шансов уцелеть.

Фома встал и начал медленно прохаживаться.

Никто не спешил комментировать сказанное. В зале вообще разговаривали только мухи, да и те — о кислом вине, не иначе. Жужжа, то есть, ругаясь.

Он остановился.

Промокнул вспотевший лоб платком и буркнул, обращаясь к молодому Раулесу:

— Феодор, твое слово.

Тот вздрогнул. Оглянулся. И скороговоркой произнес:

— Я думаю иначе. Недавно у меня был венецианский байло…

— Он был у всех, я полагаю, — усмехнувшись, заметил Фома.

— И он предложил денег. — невозмутимо продолжил Феодор. — Пятьдесят тысяч дукатов. Сразу.

— Я слышал, да.

— Это очень много. Очень!

— Феодор, — мягко перебил его Фома. — А чтобы мы могли сделать за эти деньги.

— Как что⁈ Восстановить Гексамилион полностью. Купить пороха и бомбард. Нанять людей.

— И-и-и-и? — с несколько насмешливой интонацией поинтересовался деспот.

— И встретить Мехмеда подготовленными.

— Мехмеда, — повторил Фома. — Ты сказал — Мехмеда.

— Да.

— Но не моего брата. Так?

— Я не это имел в виду! — чуть покраснев, ответил Феодор.

— А что? Говори яснее. Мы же не можем угадывать твои мысли.

— Венеция предлагает помощь. Ваш брат — нет. Напротив, он прислал Метохитеса с палатинами и забрал казну Дмитрия.

— Дань должна быть выплачена. — буркнул Фома.

— Должна. Но ее выплатили нашими деньгами. Не его. Нашими. И теперь наши земли под пятой столичного эпарха.

Фома резко остановился и пронзительно уставился на Феодора. Даже с какими-то нотками бешенства, которые обычно ему были не свойственны.

— Что⁈ — вскинулся тот.

Кантакузин кашлянул, привлекая внимание, и деспот словно нехотя кивнул.

— Феодор молод и горяч. Но он сказал то, что многие думают. Не все, но многие. Венецианские деньги — это помощь. А что дает нам Константин?

Фома вернулся к окну.

Сел.

Позволил служанке подлить ему разбавленного кислого вина. Отхлебнул, чуть посмаковав. Поморщился. И произнес:

— Хорошо. Допустим. Венеция дает нам деньги. Зачем?

— Чтобы вы стали с ней разговаривать охотнее, чем с братом, — равнодушно констатировал Кантакузин.

— Это слишком очевидно. Зачем еще?

— Чтобы Морея стала ее клиентом, а со столицей торговля снизилась.

— Тоже очевидно. Но не то.

— Чтобы рассорить вас с императором. — почти шепнул кто-то из зала.

— Вот! Вот! — почти выкрикнул Фома. — Они хотят, чтобы я стал Дмитрием.

— Мы все это понимаем, но…

— Что «но»? Вы это сидите и обсуждаете. Вы серьезно? Серьезно⁈ — рявкнул Фома. — Или в вас закрались сомнения относительно моей, да и вашей судьбы в том случае, если мы так поступим?

— Это если ваш брат победит. — ровным тоном произнес Кантакузин. — А если нет?

И из зала посыпались одобрительные возгласы.

— Золотой дракон — очень опасное существо. Очень. Я ума не приложу, как все произойдет, но у меня предчувствие… и в этом конфликте я бы на Мехмеда не ставил. А все, кто меня знает, должны осознавать — предчувствие меня еще ни разу не подводило.

Возражать никто не стал.

У Фомы действительно было удивительное чутье на неприятности. И если он так говорил, то следовало его послушать. Кроме того, эпитет «золотой дракон» порой гулял по кулуарам, но вот так — считай официально, не применялся.

И это было странно и страшно одновременно.

В комнату залетела крупная навозная муха, и все уставились на нее, отслеживая взглядом. Раздраженно. Особенно когда она смела приближаться к фруктам, что лежали для гостей и вину в кувшинах.

— Я хочу вам напомнить то, что случилось под стенами этого города. Дмитрий думал, что султан его поддерживает. Но Мурад рассудил иначе и прислал кадия с парой сотней войск к Константину.

— Мы помним. — ответил Кантакузин.

— И что это значит? — спросил Феодор.

— Это значит только то, что Константин понял Мурада быстрее и точнее, чем мы с Дмитрием. И я до сих пор не могу понять, как так вышло.

— При всем уважении — это давняя история. С тех пор многое изменилось.

— А что изменилось? После Дмитрия случился Афон. И опять мой брат использовал султана как палку для битья. Это не просто везение. Возразите мне, если сможете, но я не верю в то, что сие просто удача. Так не бывает.

— Константин просто умен, — осторожно произнес Феодор.

— Просто умен. Какая прекрасная фраза. — нервно фыркнул Фома. — А вам не кажется, что вы упустили одну очень важную деталь?

— Какую? — напрягся Мануил.

— Мой брат еще и жесток. Просто жесток. И ему плевать на происхождение того, кто посмел выступить против него. Он родную кровь пролил без малейшего сожаления. Вы думаете, что он кого-то из вас пожалеет? — ехидно усмехнулся Фома.

— Он всегда был осторожен. — возразил Мануил. — Даже после своего преображения.

— Помните Никифора? — расплылся в натурально злорадной улыбке деспот. — Помните. По глазам вижу. Помяните мое слово — это еще славный исход. Брат был осторожен не из-за доброты и человеколюбия, а потому что сил не имел. Сейчас же… — он покачал головой. — Но дело ваше.

Снова тишина.

Фома четко и однозначно высказался. Прямо заявив, что выступать против брата не станет. И им это не понравилось.

Деспот же, хмыкнув, добавил:

— Вы бы еще о налогах подумали.

— О каких? — спросил кто-то тихо.

— О тех, которые мы с подачи Метохитеса уже год живем. Помните, как мы все ругались, когда он это делал. А что сейчас? Поступления увеличились в двое — в трое просто за счет собираемости. У кое-кого и того больше. И народ не ропщет, ибо берем мы мало, и для хозяйства сие не так чтобы и тяжело. Помните? — повторил он свой вопрос.

Ответа не последовало.

— Чего притихли? Дань, видите ли, заплатили из денег Дмитрия, не отдав их вам! Вы с ума сошли⁈ Что⁈ Нарываетесь на того, кто сделал для вас столько всего, и в состоянии вас буквально в порошок перетереть. Зачем? Ради чего? Жадность глаза застит?

— Мы не это имели в виду… — потупившись произнес Феодор.

— А что?

Кантакузин остановил Раулеса жестом и вышел вперед.

— У вас дурное предчувствие?

— Да. Если свяжемся с венецианцами — погибнем. Все до единого.

— А… хм…

— И да, вот еще. — перебил Мануила деспот. — Постарайтесь завершить все свои дела с ними. Золотой дракон никогда ничего не забывает и не прощает. Насколько же я слышал — Венеция для него вопрос чрезвычайно болезненный. Он им не может простить тот день, когда они организовали и привели войско крестоносцев под стены Константинополя.

— А что мне передать байло? — тихо-тихо спросил Раулес.

— Ничего из того, что мы тут обсуждали. Просто вырази нашу благодарность за заботу и скажи, что, к сожалению, в настоящее время мы не нуждаемся в дополнительных деньгах.

— Он не отстанет.

— Я верю в твою стойкость…

На этом встреча и завершилась.

Ничем.

На первый взгляд. Но на деле — большим психологическим сдвигом осознания последствий. Личных. И каждый уходил с мыслью: а готов ли он рискнуть всем ради венецианских денег?

Кантакузин выходил последним.

Задумчивым.

Словно хотел что-то сказать, но не решался.

— Мануил, — окрикнул его деспот, когда он уже был в дверях. — А вас я попрошу остаться.

Тот молча кивнул и словно нехотя подошел.

— Прочти, — буркнул деспот, протягивая ему сложенный лист.

'Брат, до меня дошли слухи, что к вам зачастили венецианцы с проказами. Я уверен, что ты справляешься. Но если понадобится помощь — пиши. Сразу. Не жди.

К.'

— Когда пришло это письмо? — осторожно спросил Мануил.

— Утром.

— Он знал о нашей встречи?

— А есть сомнения? Это, — Фома взял листок и потряс им, — предупреждение.

— Вы ему расскажите?

— О предложении Венеции?

— Да.

— Разумеется. Но не переживайте. Он уже все и так знает. И ждем, как мы отреагируем. Так что будьте любезны приглядеть за этим малолетним д… — скривился Фома, сдержавшись от оскорбления Раулеса. — Он может нас всех подставить…