1451, июль, 22. Эдирне

Великий визирь Османской империи уверенным шагом хозяина двигался по парку при дворце султана. Без суеты и излишней спешки. Словно ледокол по акватории ранней зимой, когда лед уже встал, но еще смехотворен.

Наконец, показался дальний павильон.

Тихий.

Невзрачный.

Окруженный мелкими, но шумными фонтанчиками. Из-за чего снаружи, сколько не слушай, не разобрать речи внутри. А удачно размещенные кусты позволяли проводить встречи почти что тайно, благодаря нескольким не просматривающимся подходам.

Внутри его ждали пятеро.

Халил-паша не любил, когда его осведомители встречали разом, но порой приходилось делать исключение. Вот как сейчас…

— Надеюсь, вам хватило ума не знакомиться, — бросил он, входя и закрывая дверь.

Все промолчали, продолжая прикрывать лица тканью. Разглядеть можно было лишь глаза да узкую полоску кожи возле них. А так — даже кисти скрывались перчатками. Обычная предосторожность для такого рода встреч.

— Что происходит в порту? — спросил великий визирь, обращаясь к самому упитанному осведомителю.

— Необыкновенное оживление. Разгрузка идет даже ночью при факелах. Константинополь готовиться к осаде и копит запасы на городских складах. Об этом уже не стесняются говорить открыто.

— Большие запасы?

— Если будут экономить, то года на два с половиной осады хватит. Но император не останавливается. Он опасается поджогов и прочих пакостей.

Халил-паша медленно кивнул, с немалым раздражением принимая эту информацию. Ведь она, по сути, перечеркивала саму идею долгой осады и взятия измором. Да, можно было попробовать испортить склады, но к этому явно готовились. Через что все сводилось к непредсказуемому делу натиска…

— Дальше, — после некоторой паузы произнес великий визирь.

— Соль, — продолжил толстяк. — Соли везут столько, что я даже удивился. А потом сумел разузнать — они рыбу солят. Крепким рассолом. Много. Огромными бочками. И мясо. И овощи. А еще сухари сушат.

— Ясно. Что-то еще?

— Деньги, господин. Денег в городе много. Мне порой кажется, что у императора есть сундуки, из которых можно достать и сто тысяч, и двести тысяч дукатов. Просто так — взять и вынуть. Платит он как этими самыми дукатами, так и своими монетами: серебряными да медными.

— Своими? — механически переспросил Халил-паша. — До меня доходили слухи о том, что он пытается наладить чеканку, но только меди для малой торговли на рынках. Как примесь к тому, что и так в ходу.

— В городе почти все серебро и медь местной чеканки. Я привез ее показать. — сказал толстяк и, достав небольшой кошелечек, высыпал его содержимое на декоративный столик перед великим визирем.

Халил-паша чуть помедлил.

Взял серебряную монету. Покрутил ее в пальцах. Потом изучил также медь.

— Ровные… — задумчиво буркнул он, продолжая рассматривать их. — Слишком ровные и аккуратные.

— Все так, господин. — кивнул толстяк. — Одна к одной. Я у мастеров спрашивал. Мне сказали, что так не отчеканить. Несколько и случайно — да, но, чтобы все так хорошо шли — нет. Они считают, что эти монеты сделаны как-то иначе. А их много. Их очень много. Все наше и иное серебро они переплавляют и обращают в местную чеканку. Да и меди закупается для этих дел изрядно. Константин обеспечил мелкой монетой Константинополь и почти всю Морею, серебро же уже пошло гулять по всему Средиземноморью. Твердый размер, вес и проба ценятся очень высоко, как и защита от порчи. Видите, вот тут какие бортики и насечки. Их сложно повторить руками. Если же их срезать, то картинка с поля начнет истираться. Через что буквально с первого взгляда все становится понятно. Мне купцы про это рассказали. Как и про то, что они УЖЕ предпочитают брать плату в таких монетах.

— Хм. Интересно. — огладил бороду Халил-паша. — А золото? Золото Константин чеканит?

— Пока — нет.

— Почему?

— Увы, выяснить это не удалось. — развел он руками. — Деньги у Константина, очевидно, есть. И немалые. Весьма вероятно, что морозную соль именно он делает. Рискну предположить, что для начала император хочет закрыть всякую потребность в меди и серебре.

— ЧТО он делает? — словно бы спохватившись, переспросил великий визирь. — Какую соль?

— Морозную.

— А почему ты решил, что это он?

— Она появляется только на тех кораблях, которые выходят из Константинополя. Кроме того, в городе много изготавливают ароматных масел, шелковых и шерстяных тканей, пьянящей воды для сна, а также книг.

— Книги? Много? — удивился еще больше Халил-паша. — Они же раньше налегали на штучные изделия для знати.

— Ходят слухи, что Константин сумел заставить чертей переписывать книги. Но это вздор. Однако книг много и в них буква к букве. Их продают дешевле в три раза к обычной цене. Слышали, быть может, о том, что в Италии объявилось много дешевых Евангелие? Это Константиновы дела.

— Точно?

— Совершенно точно. Я сумел приметить, как на генуэзский корабль грузили те Евангелие. Ящиками. Один просто упал и книги высыпались.

— Ладно. — как-то потрясенно произнес великий визирь, прикидывая, СКОЛЬКО денег сейчас зарабатывает на всем этом император.

Медленно.

Словно бы немного «подвис».

После чего повернулся к высокому и худому человеку и спросил:

— А ты что скажешь?

— Работы на стенах идут круглые сутки. Ров, что у стен Феодосия, копают, продлевая вдоль Влахерн к Золотому Рогу. Кроме того, ров расширяют по всей длине, а землю от него выбрасывают по обе стороны. С внешней его стороны возводят такой пологий косогор, резко обрывающийся к воде. А с внутренней — отсыпают словно вал, примыкающей к малой стене.

— Зачем?

— Не могу знать, господин.

— Император спешит. Вот и оставляют землю на месте. Позже вывезут. — заметил толстяк.

— Ты уверен?

— А что тут еще можно подумать? Просто складывают так, чтобы сильно не мешала сейчас.

— Что-нибудь еще. — поинтересовался великий визирь. — Ворота? Мосты? Что они еще укрепляют?

— Участки стен возле ключевых ворот покрывают такими непонятными надстройками. Словно сарай поверху. Крыша черепичная, снаружи обивка медью. Так что поджечь сложно. И много бойниц малых.

— Гурдиции, — медленно произнес великий визирь, безошибочно опознав фортификационное решение. — Опасно, но великой беды в них нет. Ежели по стене бить бомбардами, то они разрушаются вместе с этими «сараями».

— Да, повелитель, — охотно согласился третий осведомитель.

— А что внутри? У стен со стороны города, я слышал, велись какие-то стройки.

— Все так, господин. У каждых ворот построены казармы, конюшни, колодцы и склады. Даже специальные помещения для раненых. Все основательно, добротно, хоть и без украшений. Может, не на века, но весьма крепко. Причем все эти дома образуют своего рода «мешок» за воротами с просторным внутренним двором.

— Это как?

— Проходя через ворота, ты попадаешь туда — в этот мешок. И выйти из него можешь лишь с другой его сторону — в узости такой, что четыре повозки от силы разъедутся. И больше нигде. Все остальные дома идут сплошной стеной. А входы у них как со двора, так и с внешней стороны. Да прикрытые тяжелыми дубовыми дверьми. Окна узкие, что бойницы.

— Получается своего рода крепости?

— Нет. Просто грамотно поставленные здания позволяют выиграть время, в случае прорыва ворот. Дабы подкрепление успело. Там ведь вдоль стены изнутри еще и дорогу прокладывают. Широкую. Специально для этого дела.

Халил-паша потер руками лицо и тяжело вздохнул. А четвертый осведомитель, с выбитым глазом, кашлянул, прося слова.

— Что у тебя? — устало спросил великий визирь, которому требовалось услышанное как-то переварить и подумать над тем, как это донести весьма вспыльчивому султану.

— В городе работает много мастерских, что делают брони и оружие.

— Ты видел их?

— Нет. Это едва ли возможно.

— Отчего же?

— Они охраняются чуть ли не как сам император. Вход по спискам. Постоянные смены печатей на медальонах. Все друг друга хорошо знают. Случайному человеку никак не войти.

— Но ты узнал о них. Как?

— Так, люди болтают. Выпьют порой и болтают. Вот я с ребятами и прикидывались доброжелателями или охочими до службы на императора. А та пьянь кое-что порой рассказывала. Хотя даже такая работа стала сложной. За многими тавернами присматривают и излишне любопытных «принимают». Я шестерых так потерял. И чем дальше, тем хуже.

— Хорошо, — на автомате ответил Халил-паша, но тут же спохватился. — Скверно, то есть. Рассказывай, что удалось узнать.

— Арбалеты делают. По десятку, может, по дюжине в день.

— СКОЛЬКО⁈ — ахнул великий визирь.

— Десять-двенадцать штук в день. Кованые дуги везут из Милана. Остальное — неясно. Также делают болты, шлемы и брони.

— Тоже во множестве?

— Истинно так. Они ведь простые все и не требуют особой выделки. Те же шлемы собираются из нескольких кусков на заклепках. Да так, что особенной подгонки не требуется. А брони — чешуя. Но хитрая. Толстую кожу варят особым образом, изгибают под кирасу. Пропитывают маслом льняным и воском. Через что она становится твердой как дерево. И вот к ней чешую и крепят. Опять же — заклепками. До кованой кирасы, конечно, этой броне далеко. Но весьма ладная выходит. И стрелу, и саблю, и топорик держит.

— Что еще? — глухо как-то произнес великий визирь.

— Прочие брони — на руки и на ноги. Щиты большие клееные. Копья разные. И прочее, прочее, прочее. Из необычного — мечи. Император их в великом множестве закупил в Италии. Вроде ладные. Ан нет — в мастерской льют какие-то хитрые рукоятки.

— Зачем?

— Никто не знает. — развел руками осведомитель. — Мне пытались разобраться, но…

Что сделал Константин?

Заказал свозить ему в качестве помощи не все мечи подряд, а определенного типа. Просто дал образец и описал пределы отклонения от него. В прошлой жизни императора, в конце XX и начале XXI века такие мечи относили к типу XV по Оакшоту. Но он этого не знал, как и никто в здешних реалиях. Впрочем, это не имело никакого значения.

Император получил то, что желал.

Совокупно свыше пяти тысяч клинков, большая часть из которых укладывалась в довольно строгий стандарт. Благо, что их уже не ковали и они были в основе своей сложены в арсеналах и иных складах старого оружия. Поэтому отдавали «этот хлам» с легким сердцем.

Получив желаемое, Константин провел некоторые опыты и наладил маленькую мастерскую «лить эфесы». Из латуни. По выплавляемым восковым моделям. Не сразу, но довольно скоро догадавшись до прогрева форм и вибрации, что резко подняло качество литья.

А дальше дело техники.

Старые эфесы снимались, новые ставились. На выходе же получались этакие пехотные «валонки». Такие, что и в XVII веке очень высоко оценили бы. А здесь… они отлично вписывались в идеологию «нового гладиуса», которым предполагалось колоть из-за щита в строю. Для чего развитый эфес и требовался.

Довольно рационально. Для Константина. Но только для него. Почти никто со стороны этого хода оценить не мог…

— Все это крайне скверно, — мрачно буркнул великий визирь. — Что-то еще?

— Они пробуют делать малые бомбарды.

— Что, значит, пробуют?

— У них три мастера нашлось. Один их пытается лить. Остальные — ковать. Потом испытывают. Я слышал, что две разорвало на таких испытаний.

Халил-паша нервно дернул щекой и перевел взгляд на пятого — самого молодого, как он знал.

— Что-то добавишь?

— Арбалеты и болты у них приведены к единообразию. Насколько я смог выяснить — каждый арбалет выдает одно и то же натяжение с одинакового хода тетивы. Сами же болты по размеру, весу и балансу как братья-близнецы. Через что выстрелы очень предсказуемы и повторяемы.

— Откуда знаешь?

— Я записал в городское ополчение и немного послушал. Пришлось, правда, бежать. Так как меня раскусили. Их мерзкий комиссар Ярослав словно пес. Всюду ходит и вынюхивает: кто чем живет. На разговоры по душам выводит. Людей подсылает этого делать. Священники перед ним тайны исповеди не держат, ибо он тоже — рукоположен.

— Комиссар.

— Жуткий тип. Предан императору абсолютно. На пальце носит серебряное кольцо с литерой «омега».

— И что оно означает?

— Я смог выяснить только высокую степень личного доверия у императора к людям с такими перстнями. Они лишнего не болтают. Немного мрачны все. Пьянству и блуду не предаются. Смерти, кажется, не боятся.

Халил-паша медленно откинулся к спинке.

И задумался.

Даже глаза закрыл, словно опасаясь, будто бы зрение станет его отвлекать от чего-то важного. Гости не мешали. Они терпеливо ждали. Молча.

— Ну что же, — наконец, произнес великий визирь, открывая глаза после, наверное, пяти минут затишья. — Все в целом выглядит разумно и ожидаемо. Константин отбросил приличия и готовится к осаде, вскрывая свои старые тайные дела. Но… я во всем этом не понимаю земляной вал перед крепостной стеной. Зачем он отсыпает землю рядом со рвом? Что это за вздор? Это же просто опасно!

Осведомители промолчали.

— Идите. Как поодиночке пришли, так и выходите. Через неделю в это же время снова здесь встречаемся. И постарайтесь разузнать что-то полезное…

Они ушли, а Халил-паша еще очень долго не покидал павильона. Он думал о том, как все это донести до Мехмеда. И не вызвать при этом его яростный гнев. А то, не ровен час, еще и зарубит. С него станется. Но и молчать было нельзя. Слишком высоки ставки…

* * *

В это самое время в Каире султан аль-Захир Сайф ад-Дин Джакмак сидел на низкой подушке и разглядывал расположившегося напротив Абу Юсуфа — сухого и осторожного улема.

— Говори. Что тебя тревожит? — наконец, поинтересовался султан и, взяв с подноса финик, начал его кушать.

— Принц Орхан.

— Султан Орхан. — поправил его Джакмак. — И что же?

— Он совершенно точно у Узун-Хасана и его сватают за племянницу бея. Это уже не слухи. Это совершенно точно — торговцы видели его и говорили с ним.

— Отменно, — кивнул Джакмак.

— Повелитель, поддержать Орхана — значит вбить клин в самое сердце османов. Это очевидно. Но…

— Что?

— Этот самый клин укрепит и Константина.

Султан выгнул бровь, но ничего не сказал. Абу Юсуф же воспринял это как разрешение продолжать:

— Этот человек, Повелитель… он… он не просто правитель умирающего города. Он совершенно лишен принципов и духовных ориентиров. Он совершенно неразборчив в методах. Если мы поможем Орхану и Мехмед свернет себе голову, то на освободившееся место будет претендовать не только Орхан, но и Константин. А уж будьте уверены — этот мерзавец свое возьмет.

— Мерзавец? — переспросил султан совсем тихо, нехорошо прищурившись взглядом.

Отчего Абу Юсуф чуть отшатнулся, ясно поняв, что крепко ошибся словом. Но отступать было поздно.

— Повелитель, я этим словом хочу сказать только то, что он опасен. Очень опасен. Кажется, что для него нет ничего святого. Я даже не знаю, как его назвать. Это…

— Это человек дела, — перебил его Джакмак.

— Повелитель…

— Ты называешь его мерзавцем только потому, что он успешен. Это смешно. А как бы ты запел, если бы он оказался труслив, жаден и бездарен? Как многие его предшественники. Что? Стал бы его жалеть?

Абу Юсуф промолчал.

Султан же поднялся со своей подушки. Подошел к низкому столику и взял оттуда несколько листов. Поглядел на их содержание. Хмыкнул. И спросил:

— Знаешь, о чем он мне писал в прошлом месяце?

— Он? Писал? — немало удивился улем. — Откуда мне знать, повелитель?

— О холодильных башнях. Тех, что охлаждают воду одним своим устройством. Даже в пустыне. Он писал, что у него есть лечебница и в жаркие дни там люди гибнут от духоты и нестерпимого зноя. А прежде интересовался ирригацией в долине Нила. И тоже — по делу весьма благому…

— Это… это странно, повелитель.

— А до того, — продолжил султан, — его заботили древние пирамиды и языческие храмы. Он расспрашивал о том, есть ли у нас есть люди, которые знают, чем жили те древние язычники. Или быть может, записи сохранились. Не об их демонах и идолах да обрядах. Нет. Его интересовало устройство старых храмов, управление землями и права.

— Странные вопросы.

— Очень странные, — кивнул Джакмак, кидая пачку листов обратно на столик. — И будь уверен, мое любопытство особое. Ибо, как мне кажется, он ищет во всей этой скверне какие-то корни. Вряд ли благодати. А значит, вскоре нас всех ждет новое увеселительное событие. Воззвание какое-нибудь или иная проказа.

Абу Юсуф медленно кивнул.

— Вы ему отвечаете?

— Разумеется. И людей посылаю, если могу.

— Но зачем? — удивился улем.

— Мне интересно. Все выглядит так, словно он усыпляет внимание для чего-то большого и важного. И меня прямо все нутро распирает от любопытства — жуть как хочется посмотреть, какое дело он в этот раз удумал. Мда. И знаешь, что забавно?

— Что, повелитель?

— Константин ни разу прямо меня ни о чем не попросил. Ни о чем. Он описывает положение и советуется. Ведь он просто пытался разузнать про ту холодильную башню. Отправить ее описание и знающего человека — мое желание.

— Может, не стоит играть в эту опасную игру?

— Может быть. А может, и стоит.

— Мы его враг. — осторожно заметил улем. — Если этот… хм… человек дела сумеет проглотить османов, то потом он возьмется за нас.

— Да, может быть. Но сейчас об этом даже говорить не имеет смысла.

— Но…

— Даже устоять перед Мехмедом для него будет величайшим достижением. А ты… ты веришь в страшилки, которые сам себе и напридумывал! — излишне резко выпалил султан.

Чуть постоял.

Подумал.

И где-то через минуту жестом выпроводил улема. Разговор был закончен…

* * *

В саду бея Ак-Коюнлу было неожиданно прохладно. Старые платаны плотно держали тень, а от прохладной воды горного ручья тянуло свежестью.

— Из Константинополя новые вести пришли, — равнодушно произнес Джахангир, беря пригоршню изюма и отправляя в рот. — Император копает ров.

— Продлевает, — заметил Орхан.

— Ты уже знаешь? — удивился Узун-Хасан.

— Мы обсуждали с ним это однажды.

— Да? — равнодушно переспросил Узун-Хасан.

— Расскажи, что он за человек, — проявил определенную заинтересованность Джахангир.

— Он не похож ни на кого, с кем я ранее встречался. Ни среди латинян, ни осман, ни мамлюков, ни вас. Константин… понимаете, у него во дворце нет ни одной пустой комнаты. Все для дела. Отношение к людям такое же. Я такого никогда не видел.

— Значит… он что монах, живет совсем без праздности?

— Почему? Праздность у него имеется. Только она так же размечена, как и все вокруг. У всего есть свой смысл. Даже у простых вещей. Например, он отдыхает не просто так, а чтобы лучше потом работалось. Ест, чтобы насытиться и так, что не отравили. Спит, дабы разум без сна ослабевает. Каждое его движение чему-то служит и к чему-то стремиться.

— Это не человек, а лошадь в упряжке, — хмыкнул Джаханшир.

— Так, он сам себя в упряжь и поставил. И других вокруг ставит.

— И ради чего все это? — спросил все так же равнодушно Узун-Хасан.

— Он говорит — ради империи. Только под этим словом у него скрывается не то, что у иных. Это не земля и не власть. Нет. Это… — Орхан замялся, подбирая слово, — это устроение. Порядок, в котором каждый делает то, что должен. И отчего всем легче становиться.

Джахангир смешливо хмыкнул:

— Все правители так говорят.

— А он так живет. Я видел, как он смотрит на улицу, по которой идет. Она для него словно ткань на станке. Он словно бы видит, где какая нить тянется, какая порвалась, какая лишняя и руки у него уже торопливо пытаются ее починить.

— Колдун, что ли? — недоверчиво прищурился бей.

— Нет. Если бы он был колдуном, я бы понял. Я их видел.

— А в Бога как верит? — осторожно поинтересовался Узун-Хасан.

— Да, конечно, но… хм… у греков монахи все молятся и ждут, а он… молится и работает, говоря, что молитва без работы — пустой звук. Словно ветры пустить — одно раздражение небес вызывает. Дескать, Бог судит не по молитвам и благим намерениям, а по делам и только по делам.

— А люди что? Слушают его?

— Слушают. И… тут самое странное. Он словно берет их веру и… как бы сказать… поправляет. Не ломает. Не отменяет. А поправляет. Будто плотник кривую доску на место ставит. И не только у себя в голове… в душе… Я говорил с одним сапожником в городе. Так, он мне без всякого сомнения заявил, что римлянин лишь тот, кто честно трудится, а молитва без дела — попытка обмануть Бога. Откуда у сапожника такие мысли?

— А с тобой, как он вел себя? Как обходился? — осторожно спросил Узун-Хасан.

— Уважительно. Но, как с шахматной фигурой, которую не хочет потерять. Он вообще шахматы очень любит. Мы с ним много играли, и я вам скажу — мне казалось, что он на десять ходов вперед всю доску видит.

— Ты у него выигрывал.

— Иногда. — улыбнулся Орхан, впервые за разговор. — Когда он позволял, поясняя, что, дескать, одни поражения также пагубны для обучения, как и сплошная череда побед. Впрочем, он шел много дальше иных. Он даже придумал свой вариант шахмат с жутковатым названием — регицид.

— Жутковатым? И что оно означает?

— Пожиратель правителей… или власти. Это на латыни.

Братья переглянулись.

— Скажи, а ты его боишься? — медленно спросил Узун-Хасан.

— Нет.

— А нам следовало бы?

— Не думаю, — покачал головой Орхан. — Если он ваш враг, то этот страх станет вам лишней пыткой. Как сам шутил Константин — только умрешь уставшим. — Что вызвало смешок слушателей. — А если он союзник, то тем более. Но одно важное правило: с ним нельзя торговаться вполовину или играть так, будто ты хозяин своего слова: захотел — дал, захотел — забрал. Не поймет, не простит и отомстит. Страшно. Играя честно, можно рассчитывать на тоже с его стороны. Тем более что союзники ему нужны.

Братья синхронно покивали, принимая этот расклад.

— В шахматы, говоришь, очень хорошо играет… — медленно резюмировал Джахангир, подводя итог этого разговора. И отлично понимая, что их троих Константин разыгрывает как фигуры. Но пока это в их интересах… Пока…