1451, июнь, 17, Константинополь

— Вы их что, синей изолентой хотите замотать⁈ — в раздражение воскликнул император.

— Простите, — растерялась эта группа инженеров, — чем замотать?

— А! — отмахнулся Константин, понимая, что в сердцах ляпнул лишнее. — Не обращайте внимание. Давайте лучше к делу. Вот тут у вас какое крепление предусмотрено?

— Вот такое. Ну и доски обшивки.

— Мало и не то. Хм. А поперечные ребра корабельного скелета[1] вы чем усиливаете?

— Как чем? — удивился инженер. — Вот этим, — показал он рукой.

— И только?

— Да.

— Скверно. Мы же о другом говорили.

— Мне кажется, что мы не поняли друг друга, — попытался смягчить второй инженер.

Император лез в их работу — корабельное строительство. И они поступали здесь так же, как обычно и делали. То есть, внимательно выслушивали и продолжали действовать по своему усмотрению, рассчитывая заказчику сдать готовый результат.

Иной.

Построенный на свое усмотрение.

В принципе — тема безотказная. Большинство правителей мало в чем понимала и чувствовало немалую гордость от того, что приложило лично руку к строительству отличного корабля. Да вот беда — с Константином такого фокуса не получалось…

— Я же просил вас поставить вот тут, и тут дополнительные распорки. Косые. Чтобы корпус стал прочнее и жестче на скручивание.

— Но это лишнее!

— Это мой заказ, и только я решаю, что тут лишнее, а что нет. Не так ли? Мы же сразу об этом договаривались.

— Оно же просто утяжелит корпус!

— Сделайте! Все что мы оговаривали, сделайте. Пусть корпус будет тяжелее, но не развалится в шторм или в бою с первого пинка.

— Государь, мы хотели бы строить так, как уже опробовано.

— Я плачу вам за то, чтобы вы делали так, как хочу я.

— Но корабль получится скверный!

— Если вы отказываетесь, то я буду вынужден обратиться к моим царственным братьям за помощью. Чтобы они прислали мне тех корабелов, который умеют работать не только на словах.

Судостроителей передернуло от подобных речей, а потом перекосило. Ну а что? Этот шаг выглядел намного хуже смерти. Если тебя выгнали, как неумеху — потом едва ли получится отмыться и оправдаться. Слушать-то никто уже не станет. Чай ты не правитель. Тем более что у императора имелась репутация грамотного человека и большого попечителя инженеров.

— Мы все сделаем, — с трудом прохрипел второй.

— Я предоставил вам чертежи. Вы максимально точно выполните то, что там нарисовано. Если будут возникать сложности, например, размеры не сойдутся — обращайтесь ко мне за согласованием. Ясно?

— Да, — нервно кивнули оба.

— Хорошо. И помните: я проверю каждую деталь. Вопросы есть?

— А что делать с этим? — робко спросил первый инженер, указывая рукой на остов корабля.

— Вы потратили мои деньги на то, что мне не требовалось. Стоимость этого, — кивнул на набор император, — вычтут у вас из платы.

— Но мы умрем с голоду!

— Пока вы служите мне — содержание вас моя забота. Так что уж что-что, а с голода вы не умрете. Просто на вас запишут долг. Если все сделаете как надо — поговорим о его списании и вознаграждении. Ясно?

— Да, — порывисто кивнула эти двое.

Император же, бросив на них максимально равнодушный взгляд, отвернулся и направился к лошади. Внутри у него все клокотало, но внешне — не разглядеть. Ведь время поджимало, а эти деятели комедию ломали, как и многие иные…

* * *

Вечерело.

Протос зашел в свою келью, скрипнув дверью.

Следом заглянуло три монаха и поставили на стол большие стопки с бумагами. В них было собранные записи, накопившиеся на Константина за все годы. С самой юности.

Раньше протосу хватало мнения помощников. Он доверял их компетентности, и они его не подводили. Но теперь — нет. Что-то пошло не так… совсем не так, и протос решил разобраться во всем лично.

Он зажег от маленькой свечи, почти огарка, большой подсвечник на добрую дюжину огней. Отхлебнул воды. И сел за чтение, начав с того, что касалось его самого — с рождественских дебатов в Святой Софии. Какой-то мерзавец подсуетился и стал распространять их в виде пьесы. Во всяком случае, из Италии ему прислали именно такую брошюрку.

Скривился от отвращения, но начал читать.

С трудом.

С болью.

Протос словно бы вновь оказался там, переживая заново жгучее чувство унижения. Но время прошло, и он сумел отдать должное — спор состоялся с умным, хорошо подготовленным и знающим тексты противником. Такое бывает.

Дочитал.

Налил себе еще воды. Попил. Чуть помедлил, преодолевая брезгливость. И сел за второе прочтение. Более спокойное и въедливое, ибо эмоции несколько отступили.

И почти сразу он начал замечать ранее неочевидный ему порядок и логику. Каждый выпад строился так, что независимо от ответа ты оказывался виноватым или в проигрыше. Из-за чего весь диспут становился не столько богословскими дебатами, сколько казнью. Публичной, юридически безупречной и в чем-то даже красивой.

Глаз же его невольно зацепился за фразу: «Тайно. Все тайно. Чтобы никто не узнал».

Протос снова встал и начал вышагивать, пытаясь успокоить эмоции, что закипели в нем с новой силой. Наконец, он остановился у иконы. Прочел молитву о прибавлении ума. После чего, вернувшись к столу, начал перебирать бумаги, пытаясь понять — когда все это началось. Ведь не с дебатов же и не с событий в Мистре.

Поиск у него пошел с самого начала — то есть, с детства.

И ничего.

Пусто.

Просто пусто.

Жизнь молодого Константина шла своим чередом и не выделялась чем-то особенным. Да, он тяготел к войне и походам, но ни особой разумностью, ни распорядительностью, ни удачливостью не отличался. Самый обычный владетельный неудачник эпохи.

Почему неудачник?

Так, за что бы он не брался — проваливалось.

Пусть не сразу.

Пусть порой даже казалось, будто бы он вот-вот сумеет, но нет. Обязательно что-то случалось. Хотя нельзя было сказать, что Константин так уж плох. Просто… так получалось.

Протосу даже стало его несколько жаль.

Чуть-чуть.

И тут с его лица сошла снисходительность — он дошел до донесений о том странном инциденте на галере. Потеря сознания. Светящиеся глаза. Преображение. И первое явление слов о чем-то непознанном.

— Одержимость… ну, конечно же… — пробормотал он сам себе под нос.

Но нет.

Следом лежали десятки листов от разных людей с результатами наблюдений и негласных проверок. Даже от агарян.

Протос нахмурился и стал читать дальше.

Константин после этого преображения начал вести себя иначе буквально во всем. Переменившись характером и манерой ведения дел. Словно действительно кто вытряхнул из шкурки императора старого недотепу и поместил туда… а кого или что туда поместили?

Вот вопрос!

Первым делом император убрал из дворца глаза и уши Афона. Быстро. И как-то исподволь, находя красивые предлоги для замены духовников, а также прочих неудобных ему людей. Потом ударил по влиянию Святой горы на аристократов, умело жонглируя экономическими интересами и угрозой насилия. Ведь того же Никифора он растерзал демонстративно. В назидание, так сказать.

Дальше — больше.

Через парочку провокаций он сумел отнять имущество у Афона руками султана. А теперь протос не сомневался — это все подстроил Константин, включая анонимные воззвания. Доказать не мог, но чувствовал. Да и все становилось на свои места, если допустить эту чудовищную мысль.

А дальше… окончательный разгром через моральное уничтожение в Святой Софии. Через диспут, который еще бы пару лет назад просто бы был невозможен. И к которому Константин, очевидным образом, готовился. Долго. Быть может, начав еще там — на галере.

И что примечательно — каждый удар наносился в нужный момент и правильной последовательности. Не раньше — когда Афон мог серьезно ответить. Но и не позже — когда момент был окончательно упущен. Работая словно бездушный механизм или… или это все являлась какой-то кошмарной пьесой. И они все волей-неволей играли в ней свои роли. Хорошо играли. Старательно. Искренне…

Перебирая бумаги дальше ему попалась одно удивительное свидетельство о записке, найденной рядом с телом умершего Мурада:

«Не благодари. Они всех давно уже злили.»

Он прочел этот крошечный текст и засмеялся. Нервно, почти истерично. Ибо фактически увидел признание Константина. Да. Ничего не доказать. Все оставалось на уровне домыслов и полутонов. Никакой суд такого никогда и слушать не станет. Но вот в голове протоса мозаика сложилась. Вся. Каждый камешек встал на свое место и обрел смысл…

Снова походив по келье и успокоившись, он решил подойти к проблеме с другой стороны, то есть ответить на вопрос: зачем Константин это все делал. Дальнейшая судьба унии явственно показывала, что не из-за нее он атаковал Святую гору.

Тогда что?

Немного пометавшись протос, вновь обратился к той мерзкой «рождественской пьесе» в Святой Софии и попытался понять — зачем? В методах сомнений у протоса не было. Даже оттенка. Они были поистине чудовищны и едва ли годились христианину. Но… смысл. Ради чего он шел на это?

Личная слава?

Нет. Он не стремился к ней и охотно делился ее лучами с окружающими.

Полнота власти?

И опять нет. Он вон — целый сенат учинил, который, вообще-то, немало его сковывал, если так посудить.

Тогда что?

Очевидного ответа не находилось. Что подтолкнуло его попытался иначе взглянуть на те вопросы, которые задавал ему Константин. И ответить на них максимально честно самому себе…

Волна за волной, раз за разом он делал подход к ним, но находил не ответы, а уловки и трактовки в рамках традиции. Но это был совсем не тот уровень.

Мелко.

Несерьезно.

Да. Кое-что удавалось нащупать. Но это все равно получалось крайне зыбко. И совершенно недостаточно для того, чтобы сокрушить тезисы императора. Из-за чего ближе к утру протос пришел к выводу, который напугал его больше всего остального: Константин не был врагом Церкви.

Нет.

Он был обличителем пороков.

Он брал Евангелие от Матфея и спрашивал: «Где ваши плоды?» Какие? Так в Евангелие перечислялись. И молитва там не числилась ни прямо, ни косвенно, выступая неким подспорьем в делах праведных, но никак не их замена.

И это было страшно.

Нет.

Это было поистине кошмарно…

Критика монастырей не была новая. Но всегда выглядела совсем иной. Почему? Ведь те люди тоже читали Писание. Отчего же они не разглядели там то, что увидел Константин? Почему⁈

На рассвете протос взял лист чистой бумаги и, макнув перо в чернила, начал писать настоятелю Ватопеда. Тому самому, который единственным со всей Святой горы сумел как-то наладить отношения с Константином.

В его письме не было осуждения, призывов к сопротивлению или какой-то полемики. Нет. Он излагал подробным образом свой разбор с хронологией, логикой и выявленными механизмами. Завершая словами:

'… я не понимаю, что случилось на галере.

Он явно преобразился и начал видеть то, что мы не замечаем или не хотим замечать. Свойства, связи, последствия и многое иное.

Но как? Почему?

Едва ли это одержимость. Ведь при ней, как известно, человек склонен ко лжи. А все, кто знает Константина, говорят в унисон: он никогда старался не врать. Ни до, ни после преображения.

Мне явно не хватает мудрости и знаний, дабы судить о природе случившегося с ним. Но одно я могу сказать точно — он стал иным: как в поступках, так и в самом видении… Не знаю, дар ли это, но он видит людей и обычаи с такой ясностью и трезвостью, какую я никогда не встречал.

Попущение ли это или наказание, ниспосланное нам — мне неясно. Но вижу, что противиться ему прежними средствами нет никакой возможности. Ибо побеждает он не столько силой, сколько вопросом, на который мы сами не имеем чистого и ясного ответа…'

Он завершил свое письмо.

Просыпал его мелом, чтобы подсушить еще не впитавшиеся чернила. И хотел было его уже свернуть и запечатать, как постучались в дверь.

— Кто там?

— Срочное послание. — робко заходя к протосу, произнес монах и протянул свиток.

Печать была редкой… очень редкой. Он давно ее не видел и знал — просто так этот человек писать не будет. Развернул лист. Пробежался глазами по строкам и какой-то надломленной куклой ссутулился и поник на своем стуле. Едва ли не с трудом удерживаясь от того, чтобы упасть на пол.

— Что-то случилось? — обеспокоенно пискнул монах. — Вам плохо?

— Ступай. — тихо, но повелительно произнес протос. После чего добавил в конце своего письма настоятелю Ватопеда приписку: «А он, судя по всему, ответ имеет…»

После чего начал заново перечитывать только что полученный свиток с кратким повествованием легенды, что Константин дал своей супруге. Про сон о далеком будущем, в котором идет бесконечная война рода людского с силами хаоса, то есть, ада. И это не метафора и не борьба за спасение души…

[1] Здесь не будет привычной морской терминологии вроде шпангоут или бушприт, так как она вся германского происхождения и не употреблялась в этой время в регионе. Местные термины слишком непривычны, поэтому автор пойдет через аллегории.