1451, июнь, 15. Константинополь

Император шел вдоль строя и придирчиво разглядывал людей, пытаясь заглянуть им в самую душу. Чуть лязгали его доспехи. В остальном же сохранялась тишина.

Бойцы молчали.

А делегация, что следовала за Константином, была в тогах. И их шелест вполне себе гасился ветерком, создавая иллюзию тишины. Что давило.

Сильно.

До ощущения нереальности происходящего.

— Пестро… как же все пестро, — невольно пробормотал Лукас, идущий рядом. — Все они такие разные.

— Да, слишком различны… — буркнул патриарх, соглашаясь с ним. — Кажется, что из них совершенно нельзя собрать единое войско. Пусть они и одеты одинаково, но… словно их собрали со всего мира.

Метохитес хмыкнул и на память начал перечислять состав:

— Восемьсот семьдесят рабов из числа ромеев, купленных в Румелии и Анатолии. Триста двадцать три добровольца из беглецов от османов. От девширме. Среди них почти два десятка народностей, живущих христианством: от армян до сербов. Четыреста семнадцать охочих из московских земель.

— Боевые паломники, — благодушно произнес Константин.

— Да. Ну и добровольцы, которых удалось набрать в землях мамлюков. Совокупно две тысячи двести девять человек.

— Малова-то, конечно. Всего лишь половина полного состава легиона в пике его развития, — задумчиво заметил император.

— Да какого легиона⁈ Это же натурально вавилонское столпотворение! — раздраженно воскликнул Лукас. — Как этим всем управляться⁈

— С помощью латыни, — равнодушно и словно бы даже нехотя ответил Константин. — Она и вводится для того, чтобы решить сию весьма насущную проблему…

Лукас от этих слов скривился, словно от зубной боли. Остальные же хмыкнули. Даже патриарх. Этот вопрос уже неоднократно поднимался, и желания дебатировать снова и снова ни у кого не имелось.

Латинский язык являлся одинаково чуждым для всех этих людей, что немало их уравнивало. Злило, конечно. Сильно злило. Но не поляризовало внутри, а наоборот объединяло и сближало. Да и то, во многом не из-за самого языка. Он-то воспринимался скорее равнодушно. А вот то, что подготовку в войске уже овеянного легендами императора приходилось начинать с изучения языка — это да, это раздражало. Можно даже сказать — бесило. О другом они мечтали. О другом. А тут их словно болванчиков тупых натаскивать стали, для цирка…

Как это вообще происходило?

Бойцов строили.

Отдавали команду на латыни. Поясняли ее на иных языках. Будущие легионеры ее исполняли. Потом повторяли. И снова. И опять. И по кругу. Их гоняли часами, доводя если не до исступления, то до морального истощения совершенно точно.

При этом нагрузка постепенно усиливалась и менялась. А вместе с ней вводились новые команды и названия предметов быта, оружия и прочего. Времени остановиться и подумать ребятам не давали. Удерживая их в плотной нагрузке с подъема до отбоя. Палатины старались на совесть.

Язык же…

Он потихоньку прошивался в их сознание. И даже вымывая во внутреннем общении прочие наречия. Для чего представителей разных народностей старательно перемешивали максимально равномерным образом. Чтобы им всем как можно менее удобно было пользоваться родным языком. Латынь в этой ситуации волей-неволей выступала чем-то универсальным. Общим.

А вечером шла политинформация.

Каждый вечер.

И крепкой так.

Добротной.

Как в каком-то карикатурном фильме, где бойцам, казалось, «промывали голову» натурально пустопорожними речами «обо всем хорошем, против всего плохого». Во всяком случае для людей, выросших в начале XXI веке, это именно так и выглядело бы.

Но не здесь…

Ребятам рассказывали о великом прошлом Римской империи. О подвигах и провалах. Налегая на однобокие и максимально простые объяснения. Дескать, там, где легионеры держались дисциплины, мужественности, бдительности, ответственности и обладали подходящим уровнем подготовки, их ждали победы и только победы. Провалы же и тяжелые поражения сводили к ситуациям утраты этих качеств.

Каждый день им показывались карты и прочие графические материалы. Что вкупе с речами действовали на неокрепшие умы самым сокрушительным образом. Формируя у них чувство сопричастности к чему-то чрезвычайно великому, древнему и несокрушимому, если, конечно, соблюдать заветы старины.

И это действовало.

У них на глазах менялись осанка и взгляд. Ну отношение к самим себе, к своему статусу и пути…

Не обошлось и без проблем.

Тяжелых.

Разные народы поначалу плохо уживались вместе, из-за чего регулярно происходили драки. Порой крупные, собиравшие в одну сцепившуюся свору десятки, а то и сотни людей. И заканчивались они порой скверно: и кровью, и увечьями, и даже смертями. Что и вынудило Константин утвердить легионного комиссара.

Да-да.

Именно комиссара.

Применив к делу Ярослава — того самого священника-серба, из старых соратников, который дал клятву «омеги» на заре существования общества.

Быть может, он поступил бы и иначе, но у Ярослава был выбит левый глаз и травмирована правая кисть. Ну как Константин мог пройти мимо такого шанса? Правильно. Никак.

В глазницу воткнули стеклянный шарик красного цвета. На руку надели протез в виде кованого кулака. Кисть все равно не функционировала. Ну и на тело напялили черное кожаное пальто и фуражку с имперским орлом.

Константин лично работал с ремесленниками над тем, чтобы образ соответствовал его представлениям и ожиданиям. Долго. Неделю точно. Что для такого дела выглядело явно чрезмерным отвлечением. Зато эффект поражал.

В реалиях XV века Ярослав выглядел до крайности экстравагантно и даже в чем-то импозантно. Что в сочетании с удивительным рвением и самоотречением в считаные дни создало ему яркую и сильную репутацию.

Почему?

Так, он и занялся конфликтами между народностями в личном составе легиона. И делал это весьма специфическим образом.

Ярослав порол.

Банально, конечно, но факт.

Разом.

И того, кто спровоцировал. И того, кто поддался.

Их укладывали рядом и бил так, чтобы каждый удар эти двое делили поровну. А потом заставлял обрабатывать раны друг друга мазями и перевязывать, ежели порка давала рассечения кожи. А бил он, как говорится, от души. Без совершенно здесь неуместной экономности сил.

Приятного в таком наказании мало. Оттого и конфликты стали на глазах испаряться. Нет, отдельные кадры все еще продолжали проказничать, но в целом ситуация стабилизировалась. Оказалось, что достаточно вдумчиво подойти к наказанию в нескольких эпизодах. И все.

Магия.

Чистая магия.

Бьешь по спине одного человека розгой, а воспитание и культуры прибывает во многих наблюдателях…

И казалось бы, все наладилось.

Почти.

Еще чуть-чуть и…

Однако три дня назад случилось ужасное — дезертирство. Убежало семеро…

— Эти братья, — произнес император, наконец, дойдя на группы беглецов, которая стоял чуть в стороне под стражей палатинов. — Предали вас. Они сбежали.

— Мы больше не могли выносить эти мучения! — выкрикнул один из дезертиров. За что тут же получил подзатыльник и замолчал.

— Не могли. И поэтому побежали к османам?

— Нет! — крикнул другой. — Из города, куда не побежишь, всюду земли османов!

— Лжец… — процедил император. — Вас взяли, когда вы пытались продать на службу османа. Удивлены? Так получилось, что тот чиновник работал на меня, вот вас повязали. А иначе навредили бы своим братьям, обрекая их на лютую смерть.

— А зачем они османам? — крикнул кто-то из строя.

— Они убеждали того чиновника, что знают, как у императора воины упражняются, дабы стать сильными и выносливыми. И хотели денег за то, чтобы показать все это янычарам.

Император произнес, глядя в упор в глаза заводиле.

Он потупил взор.

Не выдержал.

Остальные тоже.

— В измене так всегда. Никогда не знаешь кто за кого до самого конца. — добавил Константин.

А потом повернулся к будущим легионерам и продолжил:

— Они предали вас! Они хотели вам зла. Смерти. Посему по обычаю, описанному еще Полибием я передаю их в ваши руки. Но не диким образом. Мы введем порядок. Вы возьмете в руки розги, встанете в две линии и будете наносить по этим предателям удары, пока их ведут сквозь строй. Выживут — значит, будут проданы в рабство, специально в евнухи. Помрут — значит, помрут.

На плацу воцарилось молчание.

Тягостное и злое.

Дезертиры с непередаваемым ужасом глядели на императора. А тот отвечал им презрением, смешанным с какой-то брезгливостью, что ли. Комиссар Ярослав же уже начал распоряжаться и выделил группу бойцов для того, чтобы раздать розги…

Следующие четверть часа с плаца доносились вопли. Время от времени перемежающиеся криками:

— Сильнее! Сильнее!

Но не из уст комиссара, командиров или самого Константина.

Нет.

Это кричали дезертиры, желающие быть запоротыми насмерть, нежели пережить позор кастрации и влачить после не жизнь, полную ничтожности. Да, психология этих дезертиров за месяц изменилась не так чтобы капитально, но определенный градус самоуважения и гордость появился.

Братья их не подвели.

Били от души.

Как в последний раз, стремясь избежать позора. Их общего. Ибо понимали: гениталии отрежут эти «проказникам», а говорить станут, что они отсюда. И что здесь все такие. Ей-ей, лучше запороть и не выносить сор из избы…

Наконец, завершилось.

Бойцов распустили, а император отправился к Плифону. Тот уже был совсем стар и почти не ходил. Вот он и решил совместить приятное с полезным. То есть, отвлечься от этой весьма грязной процедуры, заодно навестив соратника. И даже более того — единомышленника.

О!

Чем больше Константин и Плифон общались, тем сильнее становилась их духовная связь. Нет. Единогласия и постоянно соглашательства друг с другом не наблюдалось. Скорее наоборот. Они спорили. Много. Вкусно. Интересно. С полным уважением другу к другу. Через что не скатываясь в эмоции и не позволяя себе оскорбления.

И как результат — высочайшая продуктивность.

Они ведь бодались не ради статуса, а ради правды. Пытаясь нащупать ее без экивоков. Поэтому споры их продвигали обсуждаемые ими вопросы чрезвычайно.

В этом-то Плифон и видел наследие.

Он считал Константина своим учеником и духовным наследником. О чем не стеснялся и писал в рабочих письмах всем вокруг.

Империя.

Они оба жаждали ее возрождения.

И оба не чурались использовать античное наследие. Любое, что пойдет на пользу дела…

— Рад вас видеть, — улыбнулся вполне искренне философ.

— И я, и я. — покивал Константин. — Как ваше здоровье?

— Да какое у меня здоровье? — скрипуче хохотнул Плифон. — От него осталась лишь бледная тень.

— Я заметил, что вы наблюдали за…

— Казнью, — завершил за него философ.

— Да.

— Это было странно.

— Это было необходимо.

— Не спорю, но… это было очень жестоко. Еще и эти крики. Мне кажется, что я страдал вместе с ними.

— Не стоило им сочувствовать.

— Они люди. Отчего же им не посочувствовать?

— Они предатели. А это уже не совсем люди.

— Да что они сделали бы? Кто им поверил бы? — усмехнулся Плифон.

— А если поверили бы? Вы понимаете последствия? К тому же мне требовался дополнительный способ скрепления легиона.

— А-а-а… но нет, не понимаю. Почему вы их просто не убили? Вы. Вы ведь могли отдать такой приказ. Как правитель. Как тот, кто и должен отдавать такой приказ.

— Если бы их убил я или палач по моему приказу, то вина за их смерть упала бы на меня в глазах легионерах. А так — легла на них.

— Но зачем? Мне всегда казалось, что вы не боитесь ответственности.

— Понимаете… Это было сделано для того, чтобы они метафорически выпороли самих себя. Свои слабости. Свои желания отступиться и сбежать. Я слышал, что такие разговоры у них случаются. И чем дальше, тем больше. Тренировки уж очень напряженные — не каждому легко их выдержать.

— Значит, они слабы.

— Железо тоже слабо, если его не насытить углем и не закалить. — возразил император. — В мире хватает вещей, которые никуда не годы, если к ним не приложить руку. Люди таковые в особенности. Это их природа. Без воспитания они что сорняк.

— Не любите вы людей. Не верите в них. — улыбнулся Плифон. — Впрочем, неважно. Да. Вчера я с вашей супругой беседовал. Обсуждали воспитание и образование.

— Да? — несколько удивился император.

— Она считает, что, создавая начальные школы, нужно сразу продумать все наилучшим образом. Дабы потом не менять и не переделывать.

— Если бы так можно было, — грустно вздохнул Константин.

— Мы пришли с ней к выводу о необходимости пяти стадий обучения.

— Не слишком много?

— Вот, поглядите, — ответил философ и, махнув одному из своих учеников, попросил тому подать папку на столе. Просто чтобы самому не вставать лишний раз, ибо ноги уже подводили его.

Константин принял бумаги и начал листать.

— Дельно, интересно, но, как мне кажется, слишком благостно.

— Да? И в чем же?

— Вот скажите на милость, зачем вот тут читать Илиаду, Одиссею, Аргонавтов и прочее. Вы же предлагает изучать полный корпус наиболее значимых художественных произведений Золотого века. И это все на второй стадии.

— Без этого невозможно заложить нашу культуру! — патетично воскликнул Плифон.

— Ученики этой стадии даже не поймут, о чем сии тексты. Что они несут, понимаете? Им бы что попроще. Каждому свое. Не потому, что они дурни. Нет. Просто для понимания сложных вопросов было бы недурно изучить перед этим более простые.

— И куда бы вы перенесли этот курс?

— На высшую ступень.

— Но позвольте!

— Или вообще отдал бы ее тем, кто на языки и право налегает. Остальным же… в полном объеме оно попросту не нужно.

Философ не оценил.

Император не принял.

И они закусились, как порой и бывало. Константин в своем обыкновении ушел в функциональный анализ, начав раскладывать учебный план по часам, высчитывать время, которое можно выделить на это чтение и за счет чего. Плифон налегал на свою «старую пластинку» предлагая увеличить часы обучения.

Так, до вечера и прободались, сойдясь на том, что для младших ступеней это все можно оставить в рекомендованном чтении. Для желающих. Формируя при школе каждой стадии, начиная со второй, свою бесплатную библиотеку.

Неприятный компромисс для обоих.

Но разум возобладал над желанием «впихнуть» в программу еще что-нибудь доброе, светлое и очень нужное…