1451, май, 22. Константинополь

Константин медленно шествовал, подходя к старому зданию Сената. Последним. Соблюдая созданный им ритуал.

Сначала он с сенаторами собирался в Святой Софии, где молились об очищении помыслов и прояснении рассудка. Исповедовались и причащались, дабы приступать к делу с «духовной легкостью». Потом сенаторы организованной группой шествовали к месту заседания.

Пешком.

В тогах.

Что создавало немалое зрелище.

Следом, после дополнительной молитвы.

Да не один, а в сопровождении группы палатинов. Без доспехов, но в дорогой, шелковой одежде, пошитой в подражании образов времен Юстиниана. Через что в глазах местного населения это все выглядело так, словно образы сошли с фресок и барельефов.

Понятное дело — охрана реальная тоже имелась. От греха подальше. Константин размещал несколько групп латников на ключевых позициях, дабы они могли вмешаться. Ну и среди зевак находилось некоторое количество палатинов в обычной, неброской одежде, под которой располагались кольчуги. Оружие у них также имелось, столь же умело замаскированное.

Ну и десятка два стрелков с арбалетами на «высотках», то есть, доминирующих точках. Им специально выдали тяжелый «стволы» с хорошей кучностью. Сразу по несколько штук. Не снайперы, но они неплохо перекрывали периметр и могли поддержать, ломая организацию нападающих.

Очень не хватало чего-то кучного, мощного и далеко бьющего.

И оптики.

Но пока Константин не мог себе этого позволить, работая с тем, что имел под рукой. Просто грамотно организуя…

Вошел в круг и торжественно произнес:

— Приветствую достопочтенный сенат!

Здание пока еще строили. Получалось небыстро, но дело шло. Поэтому собрание разместилось внутри каменных стен высотой метра в два — два с половиной. С предварительным выводом оттуда рабочих и приостановке работ.

Чуть-чуть прибрались.

Чуть-чуть растащили к стенам всякие строительные приспособления да подручные средства.

Атмосферу это давало интересную.

Символическую…

— Я собрал вас для того, чтобы сообща решить два вопроса фундаментальной значимости. — продолжил Константин после ответного приветствия сенаторов. — Грядет осада и война. В ней мы либо падем, либо начнем свое возрождение.

— Вы так уверены в этом? — скептически спросил представитель дома Джустиниани.

— Абсолютно. Логика здесь проста. У Мехмеда очень шаткое положение. Много кто им недоволен. К тому же его скверный характер непригоден к мирному правлению — слишком тревожный и вспыльчивый. Поэтому если он приступит к городу, а он это сделает, то в случае поражения… то есть, провала осады, он теряет все. Возможно, даже и свою жизнь.

— А если нет?

— Если нет? — повел бровью император.

— А что, если он просто отступит, как его отец некогда поступил.

— Это едва ли возможно, — возразил Лукас Нотарас. — У Мехмеда совсем не то положение. Его отец был мудр и осторожен, сынок же… от него уже ропщет довольно много уважаемых людей. Он излишне резок в обращении с ними.

— Именно по этой причине он и будет пытаться взять город, — добавил Константин. — Ему нужна победа для того, чтобы утвердиться на престоле. Большая победа. Которая бы заткнула рты растущей партии его противников.

— Вы говорите так, словно это уже совершенно решенное дело, — хмыкнул старший из дома Джустиниани.

— Это, разумеется, не так. — возразил Константин. — Но все, что мы знаем, говорит о высокой вероятности такого исхода для него.

Сенатор развел руками, но возражать больше не стал.

Император же продолжил.

— Эта осада — наш шанс, наша надежда. В случае тяжелого кризиса османской державы мы будем иметь возможность вернуть многие утраченные земли. И быть может даже надежнее взять пролив. Что в первую очередь позволяет нам рассечь османов и максимально затруднить им маневр войсками и ресурсами. Особенно если получится компенсировать их флот. Прямо скажем — невеликий.

— Получится, — серьезно произнес Джустиниани. — Десяти больших галер хватит, чтобы устроить резню в прибрежных водах, захватывая и топя торговцев. Несколько лет и найти османский корабль в водах Черного, Мраморного или Эгейского моря окажется весьма затруднительно. Особенно Черного.

— А это не перебор? — поинтересовался Лукас Нотарас.

— В самый раз! — решительно произнес Константин. — Выбивание флота и моряков дает нам очень большие преимущества.

— А что за вопросы мы должны обсудить? — поинтересовался патриарх, который чувствовал себя в тоге крайне неуютно.

— Что такое Римская империя и римлянин? — торжественно произнес Константин.

— Может, не будем лезть в эти сложности? — нахмурился он. — Все и так знают, что мы ромеи.

— «Все», это кто? Я вот постоянно слышу, что нас называют «эллинами». — возразил Константин. — Или вы возразите? Какого-то германца в Вене зовут Римским императором и коронуют в Риме. А мы? Кто мы? Что мы?

Все промолчали.

Кто-то подавленно, кто-то раздраженно. Но в сущности людям ответить было нечего, разве что впадают в пустые споры за мелкие детали. Потому как кое-где их все еще называли «ромеи», но… Константин же продолжил:

— Я долго думал, какой путь нам выбрать. Выбор был невелик, но фундаментален. На одной чаше весов лежало эллинистическое наследие, восходящее к Александру Македонскому. На другой — Римское.

Он немного прошелся, словно бы обдумывая слова.

— Давайте для начала рассмотрим путь эллинизма. Первое. Власть. Ни я, ни вы не можем похвастаться наследием и законной преемственностью от Александра Македонского. Через что возникает критический кризис легальности и, как следствие, легитимности.

— А что это? Какая еще легитимность? — выкрикнул старший Джустиниани.

Император улыбнулся.

В оригинальной истории эту максиму ввел Талейран на рубеже XVIII-XIX веков и в здешнем политическом ландшафте такого термина еще не бытовало. Люди попросту не думали в этой категории.

— Легальность — это законность. — произнес Константин. — То есть, соблюдение буквы закона при наследии или ином способе вступлении в должность. Например, через избрание или через право сильного. Но… — назидательно поднял он палец. — Как вы все прекрасно знаете — этого недостаточно для правления. Нужна легитимность, то есть, признание и одобрение этой власти обществом. Без принятия тебя людьми ты не сможешь править.

— Вся власть от Бога! — возразил патриарх. — Но никак не от людей.

— Истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне. — процитировал Константин Евангелие от Матфея. — Бог в каждом из людей. И воля его имеет тотальный, всеобъемлющий характер.

Патриарх поджал губы, но промолчал. Хотя явно хотел возразить, но вступать в теологический спор с Константином не стал. Не время и не место. Да и, по сути, не возразить. Ведь император только что дезавуировал монополию матери-церкви на трансляцию воли небес. Причем опираясь на Святое писание.

Это было больно.

Очень больно.

Но… помня предыдущие дебаты, патриарх отлично понимал, что у Константина могут быть припасены и другие «острые слова», способные развить и углубить ситуацию в случае оказания сопротивления. И лучше отступить смиренно на полшага, чем отлететь к стене изломанной куклой. То, как император уничтожил Афон пугало и завораживало одновременно. Всех, кто следил за этим действом и хоть немного в нем понимал.

Вошел слабый и беспомощный человек.

И… буквально растерзал тех, кто был почитай главным политическим фактором региона.

— Итак, — продолжил Константин. — Ни у кого из нас нет легальности и легитимности для того, чтобы принять престол от наследия Александра Македонского. Ни у здесь присутствующих, ни у иных аристократов державы, ни у живущих за ее пределами. Это беда. Но идем дальше. Язык. Мы с вами говорим на языке подходящем, а люди? После вторжения арабов прошла почти тысяча лет и эллинский язык оказался вымыт в Египте и Леванте. В Анатолии и Румелии на нем говорят малые группы. Меньшинство. Остальные живут иными языками.

Он остановился и осмотрелся.

Все молчали.

Этот вопрос он поднимал много раз. И если поначалу шли споры, то с каждым разом они становились все слабее, тише и реже. Теперь же — затихли и вовсе. Ибо возразить по существу было нечего.

— Законы же… что у нас осталось от наследия эллинского? Молчите? А я вам скажу. Ничего не осталось. Даже в старых скрипториях и хвостов не сыскать. Конечно, если потратить годы, мы сможем что-то раздобыть, но… мир эллинизма едва ли походил на империю. Там жили маленькие разрозненные государства. Через что Рим их и захватил. Все до единого.

— Тогда зачем вы нам это говорите? — спросил Метохитес.

— Чтобы вы смогли сравнить, ибо все познается в сравнении. Держава — это правитель, закон и язык. Не веры, но власти, то есть, права, администрации и титулатуры. Есть возражения?

— А почему не язык веры? — хмуро спросил патриарх.

— Потому что язык нашей с вами веры — эллинский. И это обсуждению не подлежит! — несколько резко и порывисто произнес Константин. Почти рявкнул.

Патриарх сначала чуть отпрянул, а потом благостно кивнул и чуть улыбнулся.

По мере ослабевания Афона к обычной церкви в Константинополе не только приходило все больше и больше реальной власти, но и прибивались люди. Разные. Да еще на фоне юридического выхолащивания унию, которую провернул император. Через что менялась и позиция Григория III, мигрируя от былого униатского рвения по единению с Папой до весьма автохтонной позиции.

Так что… здесь и сейчас ему было приятно услышать о нерушимости языка веры. Ибо ему понравилось выступать центром консолидации церковных сил, вместо было оппозиционной. К хорошему быстро привыкаешь.

— Нет ни у кого возражений? — продолжил Константин после паузы. — Тогда я продолжу. Что такое Рим? Это римский император, римский закон и римский язык власти.

— Римский язык… — осторожно произнес Лукас Нотарас. — Но это же латынь.

— Римский язык — это язык, на котором говорил Константин Великий, Феодосий Великий и Юстиниан. Вы считаете их еретиками и раскольниками? Или быть может, ничтожными людьми.

Джустиниани хохотнул.

Остальные побледнели. Так ставить вопрос никто из них не собирался. Что ставило ситуацию в стратегический коллапс. Император же продолжил:

— Откуда проистекает вывод о том, кто такой римлянин. Это человек, живущий под рукой римского императора, по римскому закону и говорящий римским языком власти.

Константин выдержал паузу, наслаждаясь этими лицами… почти что рожами. Ибо степень их переживаний была колоссальна. Исключая, пожалуй, итальянца. А потом добавил:

— В старом Риме латынь уживалась с десятками, сотнями местных языков. При Юстиниане она не мешала и прекрасно уживалась с эллинским языком богослужения. То есть, сказанное мною не значит, что нам нужно сесть и научить всех латыни. Нет. Это вздор. Нужно просто вести правовые акты на латыни, законы на ней писать, титулы вести… да и все. Абсолютное большинство населения подобное касаться не будет. Тем более что LinguaFranca тоже обывателям ни к чему. По сути, латынь станет техническим языком власти. Общим для разных земель и народов под властью Рима.

Объяснение это было мало что спасло.

Все сенаторы, казалось, находились на грани паники. Прекрасно понимая, что после 1204 года в Восточной Римской империи латинский язык прочно ассоциировался с завоевателями и врагами.

Но…

Император сумел нащупать тот нерв, который снизил накал эмоций. Показав, что главным узлом подобной оценки выступал Афон, который ныне едва ли отличим от мертвеца. Ни ресурсов, ни земель, ни влияния. Да и сербские священники не на шутки сцепились с болгарскими. Из-за чего единого фронта просто не существовало.

Остальное же население… ему было наплевать.

Почти.

То есть, да, если бы Афон был в силе — их бы сожрали с потрохами за такие пируэты. Но он находился совсем другом состояние. Тем более в Константинополе наблюдался подъем и латынь как язык права в городе «явочным порядком» уже неплохо так интегрировалась. Как в морском суде, так и в Кодексе Юстиниана, который достаточно широко употреблялся там, где можно.

Это увещевало слабо.

Константин отчетливо видел, что люди боятся. Просто и бесхитростно. Чего? Принять это решение и взять ответственность на себя. Поэтому, чуть помедлив, он произнес:

— Я предлагаю проголосовать. Кто «за» то, чтобы принять эти формулы для Рима и римлянина? Прошу высказываться. Ну же. Смелее.

Все молчали.

Даже итальянец, прекрасно понимая последствия.

— Хорошо. Тогда я прошу проголосовать тех, кто «против» принятия этих формул. — произнес Константин спустя долгие две минуты.

И опять тишина.

Хмыкнув, он пошел на выход. Остановился возле дверного прохода и, позвав палатина, взял у него кинжал. После чего вернулся в круг.

Обнажил клинок, кинув на пол ножны.

И подойдя к Лукасу Нотарасу, произнес, протягивая ему кинжал рукояткой вперед:

— Я предлагаю тебе выбор, мой друг. Или проголосуй «за», или убей меня как того, кто несет зло нашей державе и нашим людям.

— Я… я не хочу. — испуганно прошептал Лукас.

— Тогда я убью тебя. Ибо сенат не может состоять из людей, которые боятся брать на себя ответственность.

Мегадука отшатнулся, глядя в ледяные глаза Константина. А он уже успел себя накачать в старом-добром стиле «кархарадона». Лукас раньше сталкивался с этим свойством императора, но каждый раз робел. Держа в уме его слова о том, что он пойдет на все и пожертвует чем угодно ради спасения империи. Даже собой… даже своей душой.

Секунда.

Пятая.

Пятнадцатая.

Константин равнодушно и весьма ловко крутанул кинжал, перехватывая его для удара. Отчего Лукас выпалил:

— Да! Я согласен!

— Благодарю. Твой голос учтен.

После чего он подошел к следующему сенатору, протягивая ему кинжал. Метохитес же чуть нервно усмехнулся и после небольшой паузы кивнул:

— Да.

— Благодарю.

И так он обошел по кругу. Никто даже не прикоснулся к кинжалу. И чем дальше, тем легче сенаторы голосовали. Бледные, испуганные… даже скорее ужаснувшиеся. Но голосовали.

На следующий день после воскресной службы перед прихожанами с каждой кафедры зачитали этот акт сената. Первый за многие века, что само по себе крайне необычно. Да еще и называвший полноценных граждан империи квиритами впервые за более чем тысячу лет. А потом — разъяснение.

Детальное.

Буквально разжевывая даже для самых тупых суть акта и то, как он должен будет в дальнейшем применяться. С примерами.

Это было сложное чтение.

Еще более тревожное, чем заседание сената. Кое-где даже драки вспыхнули. Но так и не разгорелись. Провокаторы не смогли раскачать толпу.

Не успели.

Афон, если бы узнал о таком загодя, пошел бы ва-банк и пожертвовал всем ради попытки посеять бурю в Константинополе. Но он не успел. У него для этого не имелось ни времени, ни свободных средств, ни лояльных людей в городе. Когда же он попытался… момент уже ушел и общего недовольно не хватало не то, что для взрыва, но даже и для вспышки. Мелкие же провокации удавалось давить достаточно оперативно…