1453, май, 29. Константинополь

Константин медленно подходил к зданию Сената.

Новому.

Построенному на месте руин.

Его экстренно завершили пару недель назад. Никаких особенных украшений. Просто белый мрамор. Просто лаконичность вида и форм. Разве что колоннада симпатичная. Но и все.

Снаружи тоже, кстати, мрамор.

Император его любил.

Ценил.

Ему нравилась эта особая белизна, связывающаяся в его голове эстетически с Античностью. Он знал, что красили. Все красили в те годы. Пестро. Но все равно — рос-то он в XX-XXI веках и эстетически чистый, белый мрамор казался ему особенно ценным… важным… правильным.

Палатины стояли на страже.

Внутри.

На подходе тоже они размещались, пикетами и патрулями, приглядывая за порядком рядом с Сенатом. В латах, которые по такому случаю посеребрили и отполировали. Что создавало поистине удивительный вид, ласкающий взор любого, кто их видел.

Константин вошел.

Быстрым шагом. Без объявлений и представлений. Через что застал духовенство в сложных дебатах. В том числе острых.

Не ругались.

Нет.

Просто… многие впервые встречались лично, да еще в таком формате. А вопрос-то накопилось… они веками копились… и Флорентийский собор мало что сумел прояснить.

Император собрал здесь всю епархию. Константинополь — ядро. Здесь все понятно. Рим уступил шантажу и тоже представил свою делегацию. Во главе с Папой. Он лично прибыл. В Париже и Вене, по слухам, от этой новости случилась истерика. Но понимая остроту и тонкость момента, Пий II явился сам, просто опасаясь вляпаться в какую-нибудь мерзкую историю. Очень уж репутация Константина давила. Критически. Мамлюки же на стали препятствовать подконтрольным им патриархам явиться. Да, в Каире обсуждали разное. В том числе и арест Александрийского, Антиохийского и Иерусалимского патриархов. От греха подальше. Но султан решил не нагнетать.

Так что вся старая-добрая Пентархия времен Константина Великого или Юстиниана была представлена в полном составе. Все пять глав епархий сидели в одном помещении, чего не случалось уже очень много веков.

И давило.

Сильно давило не только на всех присутствующих в здании, но и на жителей Константинополя и его гостей. Шутка ли? Полноценный Вселенский собор, признаваемый всеми, случился в 787 году[1]. Шестьсот шестьдесят шесть лет назад. К счастью, на дворе был не XIX век и с «меткой зверя» это число не ассоциировалось. Здесь же, в XV веке, всем было плевать. Просто потому, что в рамках протестантской культуры еще не родился этот миф.

Кроме Пентархии на Вселенский собор прибыли много представителей других церквей. Даже из Абиссинии. Просто за счет того, что Константин договорился и оплатил проезд.

Ну и любопытство.

Тезисы уж больно многообещающие. Острые. Более того — участие не означало обязательных подписей и печатей под общими решениями. А поприсутствовать и из первых рук узнать о происходящем хотели все. Слишком интригующе все это выглядело.

Император прошел через зал и остановился у кафедры.

Золотой венок и белоснежная тога с пурпурной окантовкой. Под ней скрывались плотно подогнанные доспехи, совершенно не наблюдаемые снаружи. Особо мелкая кольчуга и латные элементы. Но все пластины были обклеены тонкой кожей, а кольчуга подшита к тканевой подкладке. Из-за чего никаких лязгов не было слышно.

Эти доспехи довольно сильно отличались от обычных в те годы. И больше напоминали плотно подогнанный по фигуре и плотно облегающий тело костюм. С минимальным амортизационным слоем. Специально, чтобы под тогой оно не чувствовалось ни стоя, ни при движении.

Не бог весть что. Но провернуть фокус Брута с Цезарем в таких доспехах было бы затруднительно. Для боя такая защита, конечно, годилась слабо. А вот выжить при внезапном нападении — вполне.

Только патриарх Константинополя знал.

Случайно заметил.

Но он помалкивал. От греха подальше. Прекрасно понимая, что это — не единственная предосторожность императора. И что он совсем не просто так все это делает. Может и паранойя, а может, и нет. Врагов у Государя хватало. В том числе и влиятельных…

Константин же, дождался пока все духовенство займет свои места, и начал свое выступление.

Пафосное.

В меру.

Он поприветствовал гостей Собора. И обозначил повестку. Ожидаемую. В ней поначалу не звучало ничего нового. Вопросы касались церковного права и монашества.

Мягко.

Император выбирал осторожные формулировки, дабы не настраивать участников слишком протестно и радикально. А дальше в самом конце, он предложил рассмотреть вопрос о канонизации незаслуженно забытых Аэция и Велизария.

Духовенство замерло.

Константин же, насладившись моментом, добавил еще с десяток персоналий, включая Жанну д’Арк и Александра Невского. Подавая это все, не как идею по канонизации культа войны, а как прославления ответственности и долга перед людьми.

Его не поняли.

Но возражать никто не решился.

Точнее… реакция оказалась острой и чрезвычайно неоднозначной. Нервной даже. А все потому, что он подобрал кандидатов так, чтобы от каждой крупной епархии было по одному-два защитника. Чтобы не получалось отмахнуться.

Это было затравкой.

Наживкой.

На чем он и завершил, передавая слово патриарху Константинополя. Сам же сел на почетном месте и стал наблюдать. Внимательно наблюдать. Пускать все на самотек и доверять духовенству решать вопрос, от которого зависела судьба народов и империи, он не собирался. Но и совсем уж ручным управлением не занимался. Пока. Для начала ему хотелось посмотреть — куда именно начнут выруливать дебаты. И там уже подстраиваться в моменте. Аккуратно. И стараясь не слишком уж выпячивать себя и свое давление…

— Зря. — буркнул сидящий рядом Фома. — Они все заболтают.

— Разумеется.

— И что тогда? Зачем?

— На все воля Всевышнего, — пожал плечами император.

— Извини, но я не поверю в то, что у тебя нет плана. — усмехнулся Фома.

— Мое предложение в смягченном виде уже распространяет там, откуда родом делегаты. Среди прихожан. В правильной подаче. Так что с земли им начнут писать, оказывая дополнительно давление. Собор же будет идти не день и не два, успеют…

— Нет, они этому не уступят.

— Уступят, — оскалился Константин. — После Адрианополя у меня СТОЛЬКО интересных бумаг, что им проще будет уступить.

— На них?

— Нет, ну это слишком мелко, — покачал головой Константин. — Любой из них имеет недостатки, ибо человек слаб. Но он прекрасно понимает: ему придется вернуться домой, где с него спросят, если он примет решение не в интересах своих. Крепко спросят. Поэтому шантажировать людей как проказников невыгодно.

— А что тогда? — не понял Фома.

— У меня есть бумаги, которые дискредитируют целые институции. Не на всех, разумеется. Но достаточно, чтобы создать перевес в голосовании. А там еще письма из дома подоспеют…

— Опасная игра. Очень опасная.

— Жизнь вообще штука сложная и опасная. — усмехнулся император. — Я когда изучал то, как проводили старые Соборы, только диву давался. На что там только не шли, ради правильного решения. Или ты думаешь, что ариане проиграли из-за слабости аргументации? Отнюдь, нет. Просто состав делегаций был подобран правильно. А кто я такой, чтобы отмахиваться от методов Константина Великого?

— Ты не боишься, что с тебя Он спросит? — спросил брат, указав глазами на потолок здания Сената.

— Нет.

— Почему?

— Если у меня все сложится, значит, он так попустил. А если нет — то нет. Да и, в конце концов, я не ради себя стараюсь, а ради Империи…

* * *

Король Франции сидел с листовкой в руке и, с трудом сдерживая дичайшее раздражение, смотрел на главу французской церкви.

— И как это понимать? — наконец, спросил он у кардинала.

Тот промолчал.

— Вам нечего сказать?

— Он предлагает канонизировать Жанну. Это невероятная дерзость. Но…

— У меня второй день весь двор кипит. — холодно и жестко процедил король Франции. — Вы понимаете? — потряс он листком. — Он назвал эти войны единой Столетней войной. Он назвал ее Целестиной… Небесной защитницей Франции, вокруг крови которой объединилась Франция.

— Это…

— Он смешал с говном тех, кто продал Жанну англичанам. Вы понимаете? И при дворе моем уже открыто говорят об этом.

Кардинал снова промолчал.

— Сколько? Сколько дней нужно, чтобы весь Париж вскипел?

— Часы… может быть, дни… не знаю, это непредсказуемо.

— Какая же он тварь… урод… мерзавец… — покачал головой король. — Сначала удар по Валуа. Это же надо было назвать… узурпаторы. — он закрыл глаза. — А теперь еще по вам. Вы хоть понимаете, что…

— Понимаю, — произнес кардинал, резко перебив короля.

— Да⁈ Неужели⁈ И что же вы понимаете?

— Или из Константинополя наша делегация привезет канонизацию Жанны, или нам всем конец. Новости о том, что тамплиеры брали под знаменами императора Адрианополь, уже обсуждаются в столице. И я даже не представляю, что из этих новостей хуже.

— Ненавижу… — процедил король.

Кардинал снова промолчал, лишь поджав губы. Его и самого ситуация откровенно бесила… а уж короля и подавно, так как дискредитация французского духовенства выбивало легитимацию у Валуа. То есть, Капетнигов, боковой веткой которых они были. Узурпаторов, если верить Венскому листку. Ведь они захватили власть у Каролингов через переворот. Да и те тоже хороши — также отличившись по отношению к Меровингам…

Карл VII же, сидящий перед кардиналом, был тем человеком, который был коронован благодаря Жанне. И тем, кто ее не выкупил, фактически предав.

Это знали все аристократы во Франции.

И эти самые аристократы сейчас читали эти листовки, с особым цинизмом смакуя подробности и обсуждая. А кое-кто и делясь воспоминаниями о том, каким замечательным человеком была эта Жанна…

* * *

— Отец, зачем? Зачем ты их отпустил?

— А ты не понимаешь?

— Он — враг! Наверное, самый страшный враг, который можно себе представить. Он хуже тех гяуров, которые захватили всю Сирию и Иудею века назад. Тех, хотя бы просто воевали… а этот… этот…

— Что этот? — усмехнулся султан мамлюков[2].

— Отец… он же возрождает древнюю империю. И все наши земли когда-то находились в ее власти. Сначала он сожрет османов. Именно сожрет! Вон какой хруст и вой на всю округу стоит! Потом будем мы.

— Потом. Понимаешь? Это будет потом.

— Да, что это изменит⁈

— Он смертен, сынок. Как и мы все. И он не молод. Да, османам конец. Мы можем только помолиться за них.

— Вот уж нет! Халил-паша отказался от веры! Великий визирь! Я не собираюсь за них молиться.

— Чем больше я узнаю о том, что там происходит, тем меньше осуждаю его. Ты правильно говоришь, сынок. Константин не просто человек. Он чудовище, которое пойдет на все ради своей цели. Не надо его провоцировать. Ему есть что пожирать вокруг себя. На Балканах, в Анатолии. Это время. Пусть кушает.

— Пусть подавиться!

— Это вряд ли. — устало улыбнулся султан. — Я хочу, чтобы он был занят чем угодно, кроме нас. Понимаешь? Поэтому я и отправил ему патриархов. И помог переправить представителей Абиссинии. Такие споры могут быть бесконечными.

— Отец… мы защищены морем, а он стар. Мне кажется, не стоило ему подыгрывать.

— Четыре года, сынок. Четыре года. Ты понимаешь? Четыре года назад он взошел на престол, не имея даже шансов на выживание. А что теперь? Ты можешь поручиться за то, что через четыре годы его легионы не будут штурмовать Каир?

Сын промолчал.

Он не знал ответа. Он был несогласен. Но не более. Просто эмоционально против…

[1] Речь идет о 2-ом Никейском соборе, который считается 7-ым Вселенским собором, и последним, признаваемым как католической, так и православной церквями. На этом соборе осуждали иконоборчество.

[2] В оригинальной истории султан Аз-Захир Джакмак умер 1 февраля 1453 года. Здесь он прожил на несколько месяцев больше. Но не сильно дольше и летом он преставился.