1453, февраль, 3. Константинополь

Джованни сидел в довольно удобном кресле и вертел в руках банкноту. Наверное, первую банкноту в Европе. Наверное…

Так-то в ходе общения с томарцами Константин узнал о том, что внутри ордена тамплиеров циркулировали особые расписки, которые вполне надежно можно было назвать деньгами. Да, не для всех. Да, для внутреннего оборота. Ну так и что?

Углубляясь в вопрос дальше, император с удивлением обнаружил, что «бумажные» деньги в формате векселей на предъявителя начали появляться еще в Римской империи. Более того, имелись даже отголоски, уводящие это решение еще дальше в глубь веков — в Междуречье, в хардленд европейской цивилизации.

Да, обычно так не говорят.

Но Константин не должен был не перед кем отчитываться и судил без оглядки. Тем более он мало-мало помнил лекции Станислава Дробышевского о том, как зарождалась оседлая цивилизация и производящее хозяйство. Может быть и не полностью, может быть и искаженно, но в его голове оставался четкая модель ориентиров. Человечество формировалось как вид в Африке, а производящее хозяйство и оседлая цивилизация запада в районе Плодородного полумесяца.

Так или иначе — бумажные деньги в прошлом, в понимании Константина, были. Просто бытовали очень ограниченно и специфически. Он же решил предложить банку Святого Георгия подойти иначе. И начать совместно с имперской казной выпускать бумажные деньги частичного обеспечения.

Крупного номинала.

От одного солида, что для многих обывателей составляло от недельного до месячного дохода. Через что позиционировать эти деньги как торговый инструмент.

Важный.

Критически важный. Потому что в той же Венеции порой приходилось выгребать все золото города для какой-то большой и выгодной сделки. Отбивая его, разумеется. Но… денег для развития торговли и промышленности острейшим образом не хватало.

И император предлагал решение.

Классический золотой стандарт. Самый что ни на есть обыкновенный. Которого на несколько веков должно было хватить за глаза…

— Это — рискованно, — медленно произнес Джованни внимательно рассматривая удивительно высокое качество оттиска. «Мастер игральных карт», с безгранично веселящим Константина именем Генрих Мюллер, тут уж прямо расстарался.

Ему и лупу из горного хрусталя сделали. Большую. И хорошее освещение с пусть не самыми яркими лампами, но хорошими металлическими зеркалами, фокусирующим свет в нужном месте.

И он выдал результат.

Сначала продумали дизайн карандашными набросками. А потом… потом он сделал гравюру уровня XIX века. На металле. Как раз технологический уровень ее оставался на том же ремесленном уровне и упирался в личное мастерство.

Вот и вышло у «Мастера игральных карт» что-то на уровне банкноты США 1880−1890-х. Плюс-минус. Только погрубее и попроще. Но для 1450-х и это выглядело невероятно. Тем более, что полноценно гравюры еще не вошли в жизнь. Особенно металлические. Их если и делали, то деревянные, с куда меньшей точностью и тонкость линий…

— Это рискованно, но перспективно, — возразил Константин.

— Людям сложно доверять «бумажке». Все-таки кусок золота — это кусок золота.

— Именно по этой причине видите вот тут что написано? Свободный обмен на золотые и серебряные монеты в Имперском банке.

— А что за Имперский банк? Я о таком не слышал даже.

— Я хочу, чтобы банк Святого Георгия провел ребрендинг.

— Что? — не понял Джованни.

— Сменил название и перенес свой главное здание в Константинополь, став банком Империи. Возрождающейся империи.

— Боюсь, что руководство банка будет не самым оптимистичным образом настроено к такому предложению. — покачал головой Джованни.

— Почему?

— Риски. Очень большие риски.

— То есть, банк не хочет получить золото и серебро, захваченные в Адрианополе? Ведь имперский банк должен хранить золотой запас империи. Не так ли?

Джованни чуть откинулся назад, на спинку и слегка охрипшим голосом спросил:

— И сколько там?

— Сейчас еще идет оценка. Мои люди проверяют чистоту металла. Но уже сейчас можно сказать, что золота и серебра мне удалось захватить минимум на миллион дукатов. Минимум.

Лонго нервно сглотнул.

Сумма была озвучена колоссальная. Просто чудовищная. Примерно годовой оборот Венецианской республики в лучшие годы.

— В монете?

— Нет. Монеты, кстати, мало. На удивление довольно много золота и серебра находилось у аристократов в виде всякого рода ювелирных и статусных изделий. Да и лом, захваченный Мехмедом на Афоне, я пока не разбирал. Мы сортируем всю эту кучу драгоценного хлама и редкие, ценные с точки зрения искусства вещи откладываем. Указанный миллион — это монеты и лом, уже отложенный для переплавки.

— А сколько может быть?

— Я не знаю. Они же тоже проказничали и много золоченых, а не золотых изделий. Но тут не стоит тревожиться. Мы весь металл приводим к норме, к стандарту. Вот, посмотрите, — кивнул Константин на мешочке, лежащие на столе. — Это новые солиды.

— А почему солиды? — с некоторым недоумением, спросил Джованни, беря мешочек. — Что тут, что на бумажках.

— Солид — это золотая монета эпохи расцвета, — развел руками император. — Но вы не переживайте. Она сейчас полностью эквивалентна дукату для удобства расчетов.

Лонго развязал мешочек и высыпал на руку несколько монет.

— Хм… опять это качество. Высочайшее. Какое было и у медных монет, и у серебра. Как вы их делаете? Какая-то особая чеканка?

— Машина.

— Что? Какая машина?

— Механизм. У меня есть механизм, который позволяет делать такие качественные монеты. Быстро. Дешево. И я планирую все золото и серебро, которое отберут мои люди, перечеканить в имперскую монету.

— Прям вот все? И как быстро?

— Сейчас я могу делать где-то два-три миллиона монет в год. Любых. Но я сейчас провожу реорганизацию производства, ориентируясь на большие территории и значимый оборот. В том числе низовой. И хочу в горизонте двух-трех лет выйти на выпуск до десяти миллионов монет в год. При необходимости. Чтобы полностью закрывать потребности населения в деньгах. Медных. Серебряных. Золотых. Но золото почти все и часть серебра я буду пытаться заменить бумагой. С вами или без вас.

— Покажите?

— Механизмы эти?

— Да. Докладывая совету банка, я не хочу быть голословен. Верю вам на слово. Верю. Но меня спросят — видел ли я их.

— Разумеется. Я покажу вам. Сегодня же.

— Миллион дукатов, значит… — задумчиво произнес Джованни.

— Солидов. — поправил его император.

— Да-да, конечно.

— Это — монетой. — поправил его Константин. — Бумажные деньги я хочу для начала резервировать один к трем. То есть, на каждый золотой солид иметь три бумажных.

— Рискованно. Могут же прийти и потребовать обналичить. Что вы будете делать, если придет кто-то и положит на стол больше, чем у вас есть золота и серебра?

— Если совокупная сумма будет велика, то вероятность этого события очень низкая. Практически невозможное. Кроме того, есть вполне себе рабочие административные механизмы. Например, при желании обменять скажем свыше тысячи бумажных солидов на монету, можно ввести правило заказа — когда ты обращаешься в банк с этой просьбой, а он в течении некоторого времени ее выполняет.

— Думаете, получится затянуть?

— Конечно, — улыбнулся Константин. — Нет такого дела, которое нельзя было уничтожить бюрократией. Впрочем, это все на крайний случай. Основная стратегия, как я ее вижу, заключается в повышении золотого запаса.

— Вы хотите разграбить Венецию?

— Хочу. Но сейчас мне это не дадут сделать. Но долг, как говорится, платежом красен. И кровь Четвертого крестового похода еще не остыла и вопиет о мщении.

— Двести пятьдесят лет прошло. И она все еще не остыла? — едко усмехнулся Джованни.

— Эта кровь — нет. — максимально серьезно произнес Константин. — Она никогда не остынет.

— Допустим. Но вы сказали, что это потом. Так?

— Именно так. Сейчас мне не дадут, да и… знаете почему акула плавает вокруг своей жертвы некоторое время?

— Нет. Никогда не задумывался.

— Она не хочет его жрать с дерьмом. Привереда.

Джованни пару раз хлопнул глазами с недоумением, а потом заржал. Шутка, некогда рассказанная Анне, и ему отлично зашла.

— А вы не боитесь, что вместе с дерьмом, выпадет и золото? — отсмеявшись, спросил генуэзец.

— Ну… друг мой, поймите, даже у самого плохого человека можно найти что-то хорошее. Главное тщательнее обыскивать. А я человек методичный. Я их до кирпичика разберу. Сваи — и те вытащу. А потом землю пересыплю солью, как с Карфагеном когда-то поступили.

Генуэзец продолжал улыбаться, только веселость ушла из его глаз. Он впервые осознал всю серьезность того хтонического ужаса, который надвигался на старинного врага его города. Ведь Константин не шутил. По глазам было видно, что он уже все продумал… и видит отчетливо картинку финала… и всю дорогу к ней. Иной бы порадовался. А Джованни — нет. Он скорее испугался… не за Венецию. Нет. За Геную и то легкомысленное отношение к этому чудовищу, которое все еще там было популярным.

— А… хм… а до Венеции мы будет просто ждать и лавировать с османским золотом?

— Почему? Нет. У меня есть кое-какие мысли. Думаю, что если все сложится, то пять-десять миллионов солидов золотом я в ближайшие десять добуду. Может больше, но это не точно.

— И где же?

— А вот это, друг мой, я пока рассказывать не буду. — покачал головой Константин. — В таких делах главное не спугнуть. Деньги ведь любят тишину. Не так ли?

Джованни даже как-то надулся. Для вида. Но император не отреагировал. Рассказывать ему о своих планах, связанных с Мали, Южной Америкой и Мексикой он не собирался. Это выглядело слишком рискованно и преждевременно. В том числе и из-за специфики географического расположения. Они, то есть, Генуя, могли его упредить, что было совершенно лишним. В конце концов он галеоны начал строить не просто так. Точнее, не только для войны. У него и тут имелось два-три и более слоя интересов, как, впрочем, и всегда…

— Вы думаете, что я проболтаюсь? — спросил Лонго.

— Человек слаб. — развел руками император. — Если де неумело за это дело взяться, получится пшик. Поэтому я и хочу банк держать под рукой, чтобы он не дурил. И про источники золота не стремлюсь лишнее болтать.

— Банк не дурил?

— Все эти солиды нельзя будет просто так бросать в экономику. Они ее уничтожат, а сами обесценятся. Поэтому нужно будет аккуратно их вводить в дело через строительство дорог, акведуков, портов и производств всяких. Чтобы они обернулись и вернули эквивалент в товарах. Иначе — беда.

— А торговля?

— Тут самая тонкость. Бумажные деньги очень удобны как инструмент, но если кто-то начнет ими сорить, а соблазн будет велик, то все обрушится. Нужно двадцать-тридцать лет методично и хладнокровно вводить их в оборот. Может больше. Чтобы хозяйство не обрушить и торговлю. Слишком много денег также плохо, как и их недостаток. По-разному, но скверно.

— Вы думаете, Константинополь с округой и Морея смогут быстро переварить миллионы дукатов? Речь ведь не о дворцах идет, я правильно понял?

— Обо всем, что связано с транспортом и производством. Дворцы меня интересуют минимально. Да, надо, но это не приоритетно.

— Тогда это выглядит совершенной бессмыслицей. Куда вам столько дорог в Морее?

— В Элладе. Я думаю, что пора этой провинции возвращать старинное название. И да, речь идет не только о ней. Понимаете, Великая порта как государство оказалось чрезвычайно рыхлым. Гибель султана и янычар поставило ее существование под вопрос. А два малыша без армии и денег — не та сила, которая что-то может предъявить.

— Есть же еще Орхан.

— Я не уверен, что его поддержат все анатолийские беи. Скорее всего, лишь часть. И воевать со мной он не станет. Ни лично, ни силами тестя. Да и не в их это интересе.

— Вы думаете, что Халил-паша не может собрать кулак из рассеянной армии?

— Халил-паша через неделю должен прибыть в Константинополь.

— Даже так? — немало удивился Джованни. — Я, признаться, ни о чем таком не слышал.

— А я и не афишировал этого. И вас прошу пока помалкивать. Мы переписывались приватно. Начали буквально через неделю после захвата Адрианополя.

— И что же вы ему предложили?

— Пост наместника Мёзии.

— Чего, простите? — нахмурился Джованни, так как не был знаком со старыми региона названиями.

— По итогам переговоров я хочу сформировать минимум четыре провинции. Первую — тут, вокруг Константинополя. Ее старое название — Фракия. Так и оставим. Вторая — это Мёзия. Сформируем ее из Болгарии. Хотя часть южных земель Болгарии я заберу в столичную Фракию. Дальше — Македония. Это северная Эллада. Старая. Ну и южная Эллада, то есть, Пелопоннес, которую я так и назову. Вообще еще нужно что-то сделать с островами. Но это не к спеху.

Джованни напрягся.

Крепко.

Потому что многие острова в Эгейском море принадлежали генуэзцам и факультативно венецианцам.

— Что вы так на меня смотрите? — отлично понял этот вопрос император. — Мы просто оформим юрисдикцию. Никто ничего у вас забирать не собирается.

— Хорошо, — медленно кивнул Джустиниани. — Наместник Болгарии, то есть, Мёзии. — повторил он. — А что взамен? Что Халил-паша должен сделать взамен? Просто сдать эти земли?

— Они и так сдаются, — усмехнулся Константин. — Ко мне уже несколько десяток человек от местных региональных властей прибыло. Крепости по Босфору и Дарданеллам, на европейской стороне, уже перешли на мою сторону. Все и так сыплется.

— Тем более. С чего такая милость Халил-паше?

— Он должен решить вопрос с османскими наследниками и принять православие всей семьей.

— Решить вопрос? Вы хотите, чтобы он убил детей?

— Я хочу, чтобы он привез их мне. Вместе с матерями. И вообще всем гаремом. Я, знаете ли, на слово в таких делах не верю. Этих мальчиков нужно надежно опознать.

— А потом?

— А потом они будут расти у меня при дворе как почетные заложники. Орхан оказался очень удобен. Очень. Кто знает, чем обернется вся эта история лет через двадцать.

— Хм… — усмехнулся Джованни. — Убить было бы надежнее.

— Не все надежное разумно, — пожал плечами Константин. — И да, как вы видите, держава уже вырисовывается очень приличная. Она легко переварит и пять, и десять, и двадцать миллионов солидов, вложенных в дороги, акведуки, порты и производства.

— А Сербия?

— Вы имеете в виду Верхнюю Мёзию? Я пока думаю, как с ней поступить. Но в любом случае, она не в приоритете. Сейчас нужно это все, что само сыплется в руки, переварить. Подготовить хозяйственную базу и сформировать три-четыре полноценных легиона. Ну и конницы хорошей хотя бы несколько тысяч. Это большая работа. Минимум лет на пять-десять.

— Хм… — многозначительно улыбнулся Джованни.

— Как вы понимаете, перспективы у банка Святого Георгии получаются УЖЕ очень интересными. А потом после того, как я завершу формировать полноценную полевую армию…

— Анатолия?

— Я пока не готов отвечать на этот вопрос. — вежливо улыбнулся император.

— Почему?

— Если с Венецией все предопределено, то вот с остальными старыми провинциями империи вопросов много. К тому же я хочу оставить для себя приятную возможность удивлять их текущих правителей.

— А Левант? А Иудею? А Египет?

Улыбка Константина стала еще шире. Впрочем, он так ничего Джованни и не ответил. Хотя это и не требовалось.

У генуэзца голова кружилась.

Фигурально.

Он только сейчас осознал то, что произошло. Этот человек, сидящий напротив, буквально за три года перевернул всю политическую карту региона похлеще, чем первый Крестовый поход в свое время. И перспективы, которые открывал этот переворот, натурально кружили голову.

Легионы…

Один и не полного состава УЖЕ показал себя, став легендой. Сложно представить, что будет, если у императора их окажется несколько.

Особенно его, конечно, будоражила мысль о Египте — ключевом регионе Средиземноморья, на который замыкалось очень много торговых путей. С той же Африки и Индии.

Джованни аж закрыл глаза, чтобы успокоиться.

Когда же он их открыл, император уже держал пачку напечатанных солидов, помахал ими и спросил:

— Так что мне ответит банк Святого Георгия?

— На все воля Божья, — чуть хрипло произнес Джованни, — но я думаю, он с вами.

— До конца? — чуть прищурившись, поинтересовался император, явно намекая на ту сценку перед атакой.

— Я приложу все усилия к этому, — серьезно ответил Джованни.