1452, декабрь, 12. Рим

Папа Пий II сидел в кресте и хмуро теребил четки. Не молясь. Просто, чтобы чем-то занять руки.

Месяц назад он еще был кардиналом Сиены, гуманистом, поэтом и дипломатом. Совещание у Фридриха III Габсбурга казалось ему высшей точкой карьеры, оставляющей много времени на приятные, интеллектуальные увлечения. А потом… потом случилась скоропостижная смерть Папы Николая V и выдвижения его, Энея Сильвио в кандидаты[1].

Шок.

Для него это было шоком и полной неожиданностью. Однако, как ему пояснили, Святому престолу требовался образованный гуманист с хорошими дипломатическими дарованиями. Зачем? Так не секрет. Чтобы снять остроту с быстрорастущего нарыва отношений с императором. Который укреплялся в своей власти, влиянии и возможностях пугающе быстро.

Конклав искал способ перезагрузить отношения.

И нашел его — Энеа Сильвио Пикколомини, который стал Пием II. Не сильно того желая. Впрочем, давление на него оказывал и Фридрих III, желавший, как он думал, видеть своего человека на Святом престоле. Получилось, конечно, не сразу.

Неделю или даже полторы он отказывался.

Ситуация у Святого престола была, мягко скажем, не очень. Он трещал и шатался. Погруженный в дела Священной Римской империи Энея Сильвио прекрасно понимал стремительно растущее недовольство Римом. И то, как его использовали для политических игр.

И это еще неплохо. Париж так и вообще — систематически боролся за независимость от Рима. Формально его, конечно, не отрицая, но и не пересылая денег. Кроме того, папские буллы начинали действовать на территории Франции только после разрешения короля.

Как и в Португалии, где отделить церковь от королевства было решительно невозможно. Точнее, да, формально они как-то разделялись, но по факту местная церковь полностью или почти полностью игнорировала Рим.

Кастилия и Арагон — у них все выглядело лучше, во всяком случае, казалось таковым. Но там на волне Реконкисты власть была в руках… хм… «полевых командиров», если так можно выразиться. Корона вынужденно с ними мирилась, а церковь… она закрывала глаза на все. Через что положение епархии мыслилось предельно неопределенно и шатко, хотя на первый взгляд — прямо эталон и оплот.

В Италии же творился сущий ад — гуманисты и просвещенные правители относились к церкви крайне критично. Критика шла потоком. А политическая дискретность региона делала ситуацию предельно неуправляемой. Да — все католики. Да, но… и этих «но» в Италии было, пожалуй, больше, чем толкований Святого Писания и Святоотеческого Предания.

Польша… там да, там католицизм, но она была слишком далека и слишком неуправляема. До такой степени, что Энея Сильвио не понимал, а есть ли вообще такое государство, как королевство Польша или это мираж.

Венгрия еще… но там правила воинская аристократия, которой церковь была нужна как кобыле пятая нога. Формально — да, фактически — что-то чисто символическое.

Северные земли же находились слишком далеко и не отличались богатство…

А сверху поток критики.

Бурный.

Со всех концов, словно весенний паводок. И правители, и гуманисты, и прочие… порой даже от обывателей.

Европа гудела как разозленный улей.

И…

Это не ощущалось, пока ты не сел в этой кресло. К пущему ужасу момента…

Папа чуть махнул головой, глядя на стоящих перед ним кардиналов:

— Прошу, — произнес он. — Что желает этот схи… этот добрый христианин?

Гийом д’Эстувиль развернул список и начал докладывать, подглядывая туда:

— Он приглашает западное духовенство присоединиться к Вселенскому собору. Город сбора — Константинополь. Срок — весна следующего года. Цель — привести в порядок церковное право за минувшие века. Уточнение канонов. Согласование расхождений.

— Никто на западе это не поддержит! — скривился Пий. — Это сборище лояльных ему греков с горсткой гуситов и прочего отребья, а никакой не Вселенский собор!

Виссарион Никейский негромко покашлял, привлекая внимание.

— Вы позволите?

— Говори.

— В руках императора находится сотни три личных писем и хозяйственных документов, которые доказывают тесную связь Святого престола и османов. Их вполне достаточно, чтобы…

— Чушь! — воскликнул Пий II. — Он опять нас пугает!

— Нет, не чушь! — жестко и прямо-таки ковано рявкнул Виссарион, вызывая немало удивление всех присутствующих. Тут и нарушение субординации, и старой манеры общение. — Простите мою резкость, но вы судите слишком поверхностно и поспешно. А в отношениях с Константином это смертельно опасно. Не только и не столько для вас. Хотя я как духовное лицо и не одобряю вашу тягу к самоубийству. Но…

— Что вы несете! — прорычал почти что взбешенный Пий II.

— Я ЛИЧНО ВИДЕЛ ЭТИ ДОКУМЕНТЫ. — встречно прорычал Виссарион.

Пий II удивленно моргнул.

— Я лично. Понимаете?

— Как? Когда? — оживился Хуан де Торквемада.

— Когда навещал триумф. Меня в тот же день вежливо, но неотвратимо проводили в гости к Константину. А он, вместо общения просто посадил за стол, где я и просидел до утра, читая под присмотром палатинов.

— Вы серьезно сейчас говорите?

— Я знаю почерк последних трех Пап, многих кардиналов и не только. Разбираюсь в печатях и формулировках. И я не нашел ни одного письма или документа, связанных со Святым престолом, которые бы вызвало у меня подозрение в подделке или подмене. В арабском и турецком языке я не так силен, то есть, читать могу, но многих тонкостей не вижу. Но и там все выглядело вполне нормально… если не считать смысла.

— Вы хотите сказать, что он не блефует? — осторожно спросил Ален де Куэтиви.

— И судя по всегда никогда не блефовал. Во всяком случае, если тут он не врет, то какие основания считать ложью его предыдущие слова?

— Включая то письмо Папы?

— Да. Включая письмо Льва III. Он мне не показывал это послание, но лично у меня теперь сомнений нет в его реальности. И, весьма вероятно, массы других. Просто… Константин не стремиться нас уничтожит, как тот же Афон. Он пытается договориться, сбивая гордость и спесь.

— Сбить гордость и спесь? — скривился Пий II.

Виссарион промолчал, выразительно пожав плечами.

— Ну хорошо. — нехотя произнес Папа. — Чем те старые письма и документы отличаются от нынешних? Тех, что он вам показал?

— Эти бьют локально. — ответил вместо него Хуан де Торквемада. — Не по Папе, а по людям, что были им. Фактически превращая их в Антипап. Крайне неприятно и болезненно.

— Болезненно? — фыркнул раздраженно Пий II.

— Да. — ответил за Хуана Виссарион Никейский. — Константин просто передаст эти бумаги в Болонью с просьбой проверить достоверность. И…

— Нас сожрут… — глухим голосом произнес Ален де Куэтиви.

— С аппетитом. — кивнул Виссарион. — Всех нас.

— Это чрезвычайно ослабит Святой престол, но сохранит его. — продолжил Хуан. — Ибо канонически это измена отдельных людей и не догматическая.

— А в том письме что? Льва. — поинтересовался Пий II.

— Там признание о том, что он, Папа, не в праве самолично менять Символ веры, утвержденный на Вселенском соборе. — ответил Хуан. — Понимаете разницу? Одни письма осуждают часть духовенства как изменников и взяточников. Персонально. А другие делают еретиками и отступниками от христианства всех католиков.

— Чушь! — снова воскликнул Папа, но уже не так уверенно.

Все кардиналы промолчали, глядя на него молча и с каким-то сожалением.

— Да кто ему поверит? — нервно задал вопрос Пий II.

— Ему? — переспросил Людовико Меццарота. — После победы при Константинополе и Адрианополе он что икона для многих в христианском мире. Но даже если это отбросить, то вы разве не знаете, сколько у Святого престола врагов и недоброжелателей?

— Начиная с Фридриха III, — скривился в усмешке Гийом д’Эстьютвиль.

— Он верен Святому престолу! — воскликнул Пий II.

— Он верен себе, — отмахнулся Людовико Меццарота.

Папа хотел было еще что-то возразить, но Гийом д’Эстьютвиль остановил его жестом.

— Богемия на грани нового восстания. Северные земли Священной Римской империи тоже. Насколько мне известно — идут переговоры и формируется антигабсбургская коалиция. И будьте уверены, единственное, что его сейчас занимает — это выживание его дома. Он даже вашу кандидатуру поддержал только из-за того, чтобы усилить свое влияние на своих врагов.

Пий II промолчал.

— Привыкайте, — устало произнес Людовико Меццарота. — И Константин не самая большая проблема. Из него ее скорее сделали. Так-то он очень разумен и рационален.

— Он даже Афон добивать не стал, хотя считает любое монашество — суть ересью и язычеством, — добавил Виссарион Никейский. — Стал искать компромисс.

Папа потер виски.

— Кажется, я поспешил, надо было, как и Альфонсо Борджиа, брать самоотвод. — тихо произнес он. Впервые, к слову, с момента избрания.

— Не все так плохо, — улыбнулся Хуан де Торквемада.

— Судя по вашим рассказам, мы в заложниках у Константина. Это хуже Авиньонского пленения. — процедил он.

— Если подходить с формальной точки зрения, то это не так. Константин — император Римской империи. Той самой, старой, непрерывной. Единственный человек во всем христианском мире, кто без оговорок может говорить о прямом наследии Цезаря, Августа, Тиберия, Марка Аврелия, Константина, Феодосия и прочих.

Папа промолчал.

Было видно, что не согласен, но промолчал.

— Не кривитесь. Юридически это именно так. Святой престол же строил свою власть на примате единства империи. Духовной. Но так было не всегда. Когда Папа был главой одной из епархий… Римской империи.

— Те времена давно прошли, — возразил Папа.

— А если нет? — осторожно спросил Виссарион. — Я был на триумфе и видел его войско. Это непохоже ни на что. Они как единый слаженный механизм даже на марше. Устроение, единообразие, порядок. Я много видел войск. Разных. От Трапезунда до Кастилии. Да и в Италии тут тоже. И я вам скажу — ничего подобного мне не встречалось.

— Вы льстите ему, — покачал головой Пий II.

— Человеку, который поднял из небытия город за три года, добыл сотни тысяч дукатов, собрал войско, способное нанести поражение османам и забрать их столицу, да еще и сколотить союз из Генуи, Милана, Флоренции, Родоса и Португалии, точнее, возродившихся тамплиеров? Такому человеку сложно льстить. — уверенно произнес Людовика Меццарота. — И это, не считая греческого огня, защиты стен от бомбард, нового способа чеканки монет и многого иного. Это взрыв… это фонтан… это Возрождение.

— Настоящее Возрождение, — добавил Гийом д’Эстьютвиль.

— Все итальянские гуманисты устремили свой взор на Константинополь, — продолжил Виссарион Никейский. — Вы видели трактат «Новый стоицизм» Плифона[2]? Он только на днях появился в Болонье и… он как лесной пожар распространяется по Италии. Вы только задумайтесь? Не успел Плифон умереть, как тысячи и тысячи книг, переписанных новым образом и дешевых, стали широко распространяться в Италии[3].

— Мы раньше думали, что главная угроза — Болонья, — тихо произнес Хуан де Торквемада. — Но это не так.

— Константин? — спросил Папа.

— Нет. — покачал головой Хуан. — Это какое-то всеобщее помешательство, а не что-то конкретное.

— Император это сформулировал очень просто, — пояснил Виссарион Никейский. — Сначала он вспомнил слова Симонида Кеосского, что, де, для полного счастья человеку надобно иметь славное отечество. А потом… потом он заявил, будто бы «перемен требуют наши сердца», ибо люди устали ото лжи, несправедливости и неустроения. Оттого и смотря на Античность и в первую очередь на Римскую империю, как эталон успеха. Державного, культурного, военного, экономического и прочего.

Папа промолчал.

Он и сам был гуманистом.

Он и сам был на этой волне. Но должность… она обязывала, она заставляла, она вынуждала…

— В чем вы хотите меня убедить? — наконец произнес Пий II.

— В том, что происходящее в Константинополе не просто политическая игра. Это Возрождение. Настоящее Возрождение.

— Римской империи?

— Мечты. — тихо произнес Виссарион Никейский.

[1] В оригинальной истории был выдвинут Альфонсо Борджиа, но тут обстоятельства изменились.

[2] «Новый стоицизм» Плифона обсуждался как проект в томе 2, часть 1, глава 6. Там Константин делал Плифону заказ на проработку темы.

[3] Константин все еще сохранял в секрете то, что он занимался книгопечатанием.