1452, октябрь, 21. Рим

Папа шел по коридору медленно и крайне неуверенно.

Чуть покачиваясь.

Всех деталей он, конечно, еще не знал, но ему хватало тезисов о том, что Мехмед мертв, как и корпус янычар, а Константин взял Эдирне. Его удар чуть не хватил, когда он это услышал.

Отлежался.

Отпереживался.

Но все равно — шел тяжело, как на эшафот.

И вот дверь. Та самая. Последняя. Отделяющая Николая от фрагмента крайне неприятной реальности.

Мгновение.

Швейцарцы услужливо распахнули створки.

Внутри — кардиналы. Не конклав, но вполне представительно. Все, кого удалось стянуть за столь непродолжительное время. И у всех мрачные лица… и сложные… пожалуй даже очень сложные…

Николай прошел на свое место.

Сел.

И молча уставился на них не в силах открыть это собрание. Он просто не хотел услышать ничего, что тут произнесут. Однако Хуан де Торквемада явно имел большую волю.

Поэтому он встал.

Прокашлялся, привлекая внимание, и начал говорить:

— Мы собрались для того, чтобы обсудить события, связанные с Константином… нополем.

— Да ладно вам, — махнул рукой Гийом д’Эстьютвиль, — сказали бы проще «катастрофы в проливе».

— Это не катастрофа, — серьезно возразил де Торквемада. — Это чудо!

— Тоже мне, чудо… — буркнул кто-то из кардиналов, видно пьяный. На него так все зыркнули, а ему все нипочем… — А что такого?

— А вы не понимаете? — устало поинтересовался Николай V.

— Ну… какой-то еретик победил иноверцев на краю мира. Нам-то какое до всего этого дела?

— Начнем с того, что Константин не был осужден как еретик ни нами, ни Константинопольским патриархатом, — возразил де Торквемада.

— И что это меняет?

— Все. — на удивление жестко процедил юрист-формалист, каковым являлся Хуан.

— Ну так давайте объявим его еретиком, — пожал плечами этот кардинал. — Делов-то. Гуса-то на костре сожгли. А тут… пускай оправдывается.

— А может так и поступить? — оживился Ален де Куэтиви.

— Боюсь, что это невозможно, — отрезал де Торквемада.

— И бессмысленно, — добавил Людовико Меццарота. — Не хочу умалять вашего понимания ситуации, но было бы недурно перед этим выспаться и не употреблять вина. Чтобы не смущать нам тут все умы.

— У меня зуб болит! Это лекарство!

— И что ваш зуб, залитый вином, нам советует? — с еще большим раздражение произнес Людовико. — Объявить еретиком человека, который совершил за последние несколько месяцев четыре невозможных с военной точки зрения поступка?

— Ой, да что он совершил! — махнул этот пьяный кардинал.

— А вы вообще понимаете, о ком бы беседуем? — поинтересовался Виссарион Никейский.

— Ну этот… как его… граф или герцог откуда-то с окраины державы османов. Да?

— Как интересно, — прошипел Гийом д’Эстьютвиль. — И много у нас тут еще столь же глубоких знатоков вопроса? Или всем было чем заняться?

В ответ прозвучала тишина.

Никто, даже если чего и не знал, то говорить об этом не стал. Но обмануть опытных кардиналов это не смогло. Поэтому Виссарион Никейский начал:

— Первый подвиг Константина — разгром османского флота. Он вышел тремя нефами и разгромил десять полновесных галер и около сотни малых судов. В чистую.

— Используя греческий огонь! Эко диво! — возразил все тот же недовольный кардинал, явно демонстрируя, что отлично осведомлен, просто юродствует.

— А вы его сами давно использовали? Молчите? Как уместно. Кроме того, Константин применял не только греческий огонь, но и артиллерию. Так или иначе даже его три нефа представляют угрозу для всех флотов. Всех, понимаете? В сущности, они низвели до полной утраты боевой ценности все существующие флоты.

— Это преувеличение!

— Так говорят опытные моряки, которые видели этот бой! А кто им возражает? Вы?

— Я. Этого мало?

— Мало. Ничтожно мало. Ибо вы ничего не соображаете в морском деле! Если моряки сказали — беда, значит беда.

— Моряки всех язычники и богохульники. Они до русалок видят, то морского бога, то еще кого. Как мы можем верить их словам? — не унимался этот кардинал.

— Мы — можем. А вам я рекомендую после приема лекарства спать. Хотя бы часов восемь. Для просветления ума. Мы все, я уверен, помолимся за ума прибавление болящего брата нашего.

— Фу как грубо!

— А ваши вздорные выкрики не грубо? — спросил Николай V. — Я свидетельствую — проверили сии сведения предельно. Будете заявлять, что все мои люди ошиблись?

Кардинал промолчал.

Виссарион Никейский же продолжил:

— Второй подвиг Константина — уничтожение янычар.

— В засаде!

— Да хоть борделе! — рявкнул Папа. — Если вам так неймется нести чушь, и вы не с состояние сдерживать свой пьяный бред, укусите себя за рукав или просто засуньте себе в рот кляп.

— Я возражаю! — не унимался кардинал. — Я не пьян.

— Тогда зачем вы им прикидываетесь? — поинтересовался Людовико Меццарота.

— Итак. Уничтожение янычар. Насколько нам известно, Константин узнал о попытке османов подкупить патриарха и переманить на свою сторону. Он порекомендовал ему согласиться и затеять игру с ними, как тайного союзника. Когда же осаждающие уже были близки к отчаянию, ввиду отсутствия успехов, император имитировал помощь этого тайного союзника, взорвал свою стену и заманил целую толпу османов в ловушку, где расстрелял из арбалетов и пращей свыше семи тысяч человек буквально за три минуты. Именно там погибли почти все янычары.

— Праща, — покачал головой тот скандальный кардинал. — Как примитивно!

— Давид убил Голиафа пращей. — пожал плечами Николай V. — Я полагаю, что этот шаг был вполне осознанный. Символично.

— Да он просто нищий!

— Боже… — закатил глаза Папа.

— Когда же вы прекратите нести чушь… — покачал головой Виссарион Никейский.

— Какая чушь? Праща же оружие нищих!

— Римские легионы ее очень широко употребляли в древности. Вы считаете их нищими? — поинтересовался Хуан де Торквемада.

Скандалист не ответил.

— Третий подвиг Константина, — продолжил Виссарион. — Он во главе трех тысячного войска вышел за стены и разгромил османов в поле. Убив султана в бою. При это агарян было много, очень много. От тридцати до пятидесяти тысяч. Здесь оценки разнятся. Но так или иначе, император повторил подвиг, совершенный Александром Македонским при Иссе.

Пауза.

Папа внимательно уставился на скандалиста.

— Что? Неужели ничего не скажите?

— Так вы опять мне рот станете закрывать. Я обиделся.

— Хорошо. Я бы даже сказал — очень хорошо. Обиженным вы в пьяном виде выглядите благостно молчаливым.

— Я не пьяный!

— Нам-то не рассказывай! — рявкнул раздраженный Ален де Куэтиви.

Немного помолчали.

Скандалист надулся и молчал, поэтому Виссарион Никейский продолжил:

— Четвертый подвиг Константина — взятие Эдирне. Все теми же тремя тысячами. Он бегом добрался до их столицы и с наскока ее взял.

— Повезло. — буркнул недовольный, но тихо, так что его проигнорировали.

— Каждое из этих дел — подвиг само по себе. — продолжил за Гийом д’Эстьютвиль. Вместе же — что-то невообразимое.

— Чудо! Не иначе, — добавил Хуан де Торквемада.

— Я думаю, что вы забыли и другие его… хм… чудеса, — произнес Николая V. — И если эти вдохновляют многих и воодушевляют, то те, тайные, едва ли обрадуют.

— О чем вы говорите? — осторожно спросил Людовико Меццарота.

— О том, что он сумел выхолостить акт унии, выставив всех нас дураками, превращая акт о подчинении в акт о защите автономии. Это пятый его подвиг. Ибо немыслимый ход. И успешный.

— Это было не честно! — воскликнул скандальный кардинал. — Он обратился за помощью к Болонье!

— Это являлось основой его стратегии. — возразил Папа. — Он атаковал меня… нас силами наших врагов. При этом у него в это время ресурсов было так мало, что он натурально искал, чем накормить своих слуг.

— Он находчив, — кивнул Виссарион Никейский.

— Шестой его подвиг — уничтожение Афона. Что? Восторга больше нет? А он его уничтожил. Лишив земель и авторитета. И нас во время этой атаки лишь краем задело, но даже так у нас все университеты кипят.

Тишина продолжалась.

— Что молчите? — вновь спросил Николай. — Остроты пропали?

— Тогда и седьмой подвиг ему можно приписать, — произнес Гийом д’Эстьютвиль.

— Это какой же? — поинтересовался Папа.

— Он вошел в город, который его презирал, в котором у него не было ни доходов, ни власти, имея меньше тысячи дукатов в кармане. Через три года у него в казне лежит запасы в несколько сотен тысяч дукатов и доходы сопоставимые с крупным государством Европы. Это ли не чудо? Это ли не подвиг?

— Вас послушать, — заметил недовольный кардинал, с едкой усмешкой на лице, — то у нас появился кандидат на роль нового Геракла. Сколько ему осталось подвигов?

— Вот не надо смеяться. Не надо. — холодно процедил Папа. — А то отправлю вас к нему своим представителем.

— Но-но! — взвился тот. — Чего вы начинаете? Хорошо же сидели!

— Я бы добавил, — отмахнувшись жестом от скандалиста, произнес Гийом д’Эстьютвиль. — Константин возродил V Македонский легион. Если что — именно им он бил врага и брал столицу османов. Это ли не подвиг? Тем более, что у него попросту людей не было для него. Османы как могли перекрывали вербовку и скупку рабов.

— Восемь подвигов… восемь… за какие-то три года! — процедил Папа, качая головой.

— Одно радует — осталось четыре.

— И что потом? Думаете, что Всевышний заберет от нас это взбесившееся чудо?

— Пока все выглядит так, что он его сам выгнал, ибо тот достал его.

— Не богохульствуйте!

— Этот может. Да.

— И вы туда же?

— А куда еще? Константин — это феномен наших дней, который перевернул всю политику Европы.

— И не только, — заметил Папа.

— И не только, — согласился Людовико Меццарота. — Кроме того, именно рядом с ним восстали тамплиеры.

— Томарцы! — взвизгнул кто-то.

— Тамплиеры. Именно тамплиеры. Они пошли следом за легионом в бой под своими знаменами и своим девизом. Это слышали многие.

— Это точно? — осторожно поинтересовался Папа, бледный как мел.

— Точно. Я перепроверил из пяти разных источников. Они же отправились с Константином к Эдирне и вместе с легионом и палатинами вошли в столицу османов. Их было мало — это да. Но будьте уверены — они были…

Дальше в костер «подбросили» несколько поленьев, связанных с воззваниями. Анонимным. Материалами о предложении, сделанном Афону. Возрождением сената и латинского языка как административного. И многое другое — детали… многие детали, которые все это время копились, но никак не собирались воедино. Сейчас навалились сразу, скопом.

А потом…

Потом Виссарион Никейский, понимая, что Папа разогревал публику не зря и готовиться совершить какой-то крайне опасный выпад в сторону императора, решил ударить первым — на упреждение.

— По показаниям освобожденных мастеров-артиллеристов их специально подставили под захват пиратами, дабы передать Мехмеду. А ехали они к вам. — произнес он, обращаясь к Николаю V.

— Это вздор!

— Конечно, вздор. Только бы вы сами нам в том не признались.

— Подтверждаю, — кивнул Гийом д’Эстьютвиль.

— Подтверждаю, — нехотя произнесли чуть погодя Хуан де Торквемада и Людовико Меццарота.

И понеслось.

Удар за ударом.

Всю ту злобу и страх, который накопил Папа в конклаве, обрушили на него самого. Заставляя откровенно бледнеть и краснеть, хватаясь время от времени за сердце. Но это мало кого трогало. Никто не хотел быть виновным в онтологический катастрофе.

Никто.

Поэтому люди охотно цеплялись за удобного козла отпущения. И клеймили его… клеймили… клеймили…

Кардиналы разошлись на ночь, чтобы продолжить с утра. Но Папа их не поддержал. Он скоропостижно скончался. Говорят — апоплексический удар, распереживался бедняжка. Одна беда, в его спальни утром спешно убирали следы борьбы, порванные простыни да прокушенную подушку, которой его душили.

А так… да — удар.

Просто организм цеплялся за жизнь как мог…

— Как страшно жить… — задумчиво произнес Виссарион Никейский утром, когда узнал о скоропостижной смерти Папы.

— Никогда не интригуй против золотого дракона, только умрешь уставшим, — философский заметил Гийом д’Эстьютвиль.

— Он становится предсказуемым. — мрачно буркнул Людовико Меццарота. — Но легче от этого не становиться.

— Кстати, это не получается девятым подвигом? — поинтересовался Виссарион.

Все на него покосились и перекрестились. Впрочем, возражать не стали, просто очень сильно напряглись… словно столкнулись с чем-то что за пределами их мира… их реальности…