1452, сентябрь, 21. Константинополь

Анна шла по госпиталю.

Ее госпиталю.

Вотчине, фактически.

И внимательно наблюдала за тем, как работают люди. Делая время от времени пометки в маленьком блокнотике. Она не собиралась лично вмешиваться в процессы в моменте.

Нет.

Она фиксировала «косяки» и собиралась позже высказать их руководящим персонам. Тормоша и «пиная» за недоработки. Константин бы вмешался. Он порой увлекался, влезая в процессы. Она — нет. Она не любила делать чужую работу.

Спрашивала.

Да.

Притом даже более сурово, чем муж.

Но сама — никогда. Ее прямо всю выворачивало от мысли, что придется «запачкать руки» там, где она уже все продумала и запустила… отладила…

Следом шел настоятель Ватопеда и протос. Они увидели, как ловко собирали раненых и куда-то уносили… точнее, возили на специальных телегах. Странных…

Жесткие носилки с раненым размещались поперек. Под навесом. И не просто так, а в специальную люльку, сильно снижающую ударную нагрузку. Что позволяло на одну повозку поместить с относительным комфортом десять человек.

Ну хорошо — не повозку, а фургон. Хотя местные и не знали такого названия. Крашенный в красный цвет фургон.

При этом люди лежали головой в одну сторону, что облегчало контроль их состояние и поение. Кроме того, сами люльки, в которые укладывали носилки, были регулируемые. Позволяя при случае привязанное тело даже под углом градусом в двадцать пять держать.

Так или иначе, но они оба приметили эту хорошо организованную «движуху» и отправились посмотреть. Что и привело их в госпиталь.

— Почему вы не оказываете помощь османам? — осторожно спросил протос.

— Потому что сначала свои. — равно и по деловому ответила Анна.

— Но ведь они тоже люди.

— Которые пришли, чтобы ограбить и убить всех нас.

— Но…

— Нет. — излишне резко ответила императрица, в голосе которой прозвучали нотки металла.

— А как же возлюби врага своего, как самого себя? — спросил настоятель.

— Человек слаб, — с интонацией Константина ответила Анна. — Я их люблю, но тех, кто вышел защищать нас, я люблю больше.

— Вы не готовы их простить, — с нотками осуждения произнес протос и едва заметно покачал головой.

— Почему? Я их прощу. Обязательно прощу. Вот как умрут, так и прощу. — глядя ему прямо в глаза, процедила Анна.

— Эта война ожесточила ваше сердце.

— Зачем вы пришли?

— Посмотреть, как у вас тут все устроено.

— Вот и смотрите. — излишне жестко процедила Анна. — А давить на совесть не стоит. Вы столько раз убеждали нас смиряться и сдаваться… что скоро от всего христианского востока бы осталось лишь одно воспоминание.

— Блаженны милосердные, потому что и к ним будет проявлено милосердие. — заметил протос.

— Покажите, где к нам проявляли милосердие? Покажите, где нас не убивали, не грабили и не продавали в рабство.

Эти двое напряглись.

— Молчите? Тогда я вам отвечу. Я люблю врагов своих. Молюсь за них. Но рука не дрогнет. Просто убивать их буду я без злобы.

— Государыня…

— Вы уже сгубили все, чего касались. Так что не морочьте голову. А лучше спросите их, — кивнула она в сторону раненых ополченцев и морейцев. — Желают ли они лежать тут рядом с османами. На равных.

После чего изобразив на лице отвращение, пошла дальше.

Эти двое же тоже задерживаться не стали, поспешив следом. Ибо взгляды, которые устремились на них, буквально жги.

— Государыня, вы не так нас поняли, — на ходу произнес настоятель.

— А как вас понимать? — резко остановившись, вскинула она подбородок и взглянула ему прямо в глаза. — Как?

— Столько крови… столько боли… всех этих потерь можно было бы избежать…

— Да! Можно было избежать! Если бы и вся ваша братия стояли за христиан, а не их врагов!

— Но они тоже люди…

— Ну конечно… они тоже люди… только мы не люди! Только нам надо отказывать в жизни и праве защищать себя, своих близких и своего имущества!

Она хотела добавить что-то еще, видимо куда более жесткое и обидное, но сдержалась. Просто отвернулась и пошла дальше, жестом останавливая их от попытки следовать за ней.

Они попробовали нарушить ее слова, но тут же им дорогу заступили палатины и покачали головой. Дескать, не стоит.

— Она ожесточилась… сильно… — покачал головой протос. — Я ведь помню ее еще совсем маленькой…

* * *

Константин как зашел в шатер Мехмеда, так там весь день и провел. Изучал бумаги.

Несколько раз выходил.

Например, осматривал покойного султана, которого опознали и принесли ему…

— Как с ним поступить? — спросил командир ополченцев, люди которого его и нашли.

— Может отрубить голову и выставить на колу? — произнес один из аристократов, которые вывел свою дружину в поле. Но лишь тогда, когда все уже решилось.

Император покосился на него.

Мрачно.

Но ответил не ему:

— Тело обмыть. Отпеть в Святой Софии. И похоронить по христианскому обычаю.

— Но он же мусульманин! — ахнул кто-то.

— Мы все молимся Всевышнему, по разному, но единому — одному и тому же. Исламского же духовенству нужного уровня не имеем под рукой. А тут обряд сможет провести целый патриарх, как и должно для правителя государства такого уровня[1].

— Но…

— Исполнять!

Эта делегация ушла.

Смущенная.

Удивленная.

Можно даже сказать оглушенная этим событием.

Оставляя Константина наедине с документами. Он пытался разобраться во внутренней кухне османской армии и общей ситуации. Все-таки Мехмед находился в переписке со многими чиновниками. А турецкий язык он таки выучил. Скверно, но подходяще, чтобы понимать письма. Во всяком случае, вытягивая из них основный смысл.

Зачем?

Так война не закончилась.

Победа тут, под стенами Константинополя, давала многое, но отнюдь не все.

— Государь, — произнес Лукас, входя уже под вечер.

И сразу начал озираться.

Шатер был обставлен удивительно богато. При этом никто разгрома не учиняли, отчего создавался эффект обжитого походного жилища. И император в своих золоченых доспехах выглядел достаточно органично, вписываясь в эстетику помещения. Да и вел себя так, словно это все его и всегда им было.

Немного смущало только то, что Константин работал стоя у стола…

— Почему вы не садитесь? — невольно спросил тесть.

— Так контроль за моментом выше, — не глядя на него ответил император, откладывая бумагу, по которой скользнул взглядом. — И быстрее работается.

— А доспехи? Почему вы их не снимаете?

— Они мне не мешают.

— Жарко же.

— Да, жалко. Времени. А оно утекает.

Еще через полчаса в шатре Мехмеда собрался почти весь сенат. Во всяком случае самые активные и доверенные его представители.

— Государь, — произнес Лукас. — Я считаю, что нужно немедленно послать посольство к Орхану, признавая его султаном османов.

— Рано.

— Но это облегчило бы ему получения контроля над Анатолией!

— Контроля? Вы, верно, шутите. — усмехнулся Константин, продолжая перебирать документы.

— Понимаю ваш скепсис, — чуть неловко согласился тесть. — Эти беи продажны и ненадежны.

— Вы удивительно вежливы. Как по мне портовые шлюхи честнее этих мерзавцев. — как можно более ровно ответил Константин.

— Грубо, но честно. — ровно заметил Метохитес.

— Вы нас для чего пригласили? — спросил Джованни.

— Нужно наступать.

— Что⁈ — ахнули все присутствующие.

— Вы меня плохо услышали? Нужно наступать. Удобнее момента не подобрать. Их армия распалась и разбежалась кто куда, а корпус янычар фактически уничтожен. Султана нет. А любой, кто им станет, окажется в крайне слабой позиции. Дети — это дети. Их, по сути-то, и нет. А Орхан далеко.

— За детей будут действовать опекуны. Почти наверняка — очень серьезные люди.

— Согласен. Поэтому чем скорее мы ударим, тем лучше.

— Чем же? Чем лучше?

— Я почти уверен в Адрианополе сейчас идет свара всех против всех. Аристократы пытаются решить кто будет править дальше. Это такой соблазн, такой лакомый кусочек, что дерутся там насмерть. Из-за чего управление страной почти полностью утрачено. На время, но это наш шанс.

— Возможно, — с некоторой неохотой ответил Джованни. — И куда вы хотите ударить?

— По Адрианополю.

— Что⁈ Но зачем⁈ — ахнули все присутствующие.

— Они осадили нашу столицу. Мы осадили их столицу. Это сделать нужно, чтобы не выглядеть слабыми.

— Но мы слабы!

— Поэтому должны вести себя так, словно очень сильны. Ломая их понимание реальности.

— Это ошибка… Нам не стоит приближаться к столице османов. — серьезно и порывисто произнес Лукас Нотарас.

— Почему же?

— Они нам этого не простят!

— Они пришли к нам в дом, чтобы ограбить нас, убить, а наших женщин и детей продать в рабство. Вы серьезно думаете, что мне есть дело до того, чего они нам простят и кому?

— Но нам с ними жить!

— Нет. Это им с нами жить! — обрезал император.

— А мне нравится. — улыбнулся Джованни.

— Что? Безумец! — ахнул Лукас. — Это же верная смерть!

— Никак нет. Я тоже считаю, что это правильный ход, — заметил Метохитес.

— И ты тоже⁈ Как? Почему?

— Потому что потом шанса не будет. Сейчас — отличный момент.

Совет закончился быстро.

Кто-то ударился в панику, кто-то занялся делом. Благо что османский лагерь им достался практически целиком. Включая обозное хозяйство. Да, далекое от лучших гужевых образцов начала XX века. И даже не развитый обоз эпохи Наполеоновских войн. Но для XV века весьма и весьма продвинутый. Чем он и решил воспользоваться. Благо что можно было выбрать. Чай не пятьдесят тысяч вести…

— Это безумие! — сдавленно шептал Лукас. — Его нужно остановить!

— Зачем? — вопросительно выгнул бровь Метохитес.

— Он погубит легион! А на него вся надежда. С ним сковырнуть город стало чрезвычайно сложно.

— Он его и создал, вам не кажется, что это его право.

— Но Рим…

— Это — его Рим. Наш мы сгубили. Не так ли?

— Но… — растерялся Лукас. — Мы же пошли за ним?

— Да. И это правильно. Но это он вытащил Рим из могилы. И легион. И всех нас. Полагаю, что Константин отдает себе отчет в том, что он делает.

— Вы понимаете последствие его гибели?

— Отчетливо. — едва заметно улыбнулся Деметриос. — Ваша дочь станет опекуном над сыном.

— Дочь? — немного опешил Лукас. — Не мы?

— Мне кажется, что вы давно потеряли с ней связь.

— Она же женщина.

— Она не сломалась, будучи похищенной. Дважды. И я вас уверяю, уж кто-кто, а ваша дочь пропиталась идеями Константина насквозь. И, пожалуй, сейчас напоминает молодую драконицу, которая будет отчаянно драться за свое и своих.

— А я — не свой?

— Свой. Но императрица она. И палатины за нее. И поверьте, мне на слово — Константин мягок, покладист и обходителен по сравнению с ней. Он старается по возможности никого не ломать. Ваша же дочь… она куда более жесткая и лишенная даже тени жалости.

— Но почему? — удивился Лукас.

— Увидев, что можно идти дорогой жизни, она истово возненавидела покаянное саморазрушение. Для нее те, кто идут по этому пути — суть бесы. Зло. Хаос. Если Константин пытается их подчинить и заставить работать на пользу империи, и то из-за того, что ему остро не хватает людей. То она… она будет проливать кровь без тени сомнения.

— Мы можем попробовать договориться…

— С кем? — усмехнулся Метохитес. — С ней? Она непримирима. Палатины дали какую-то жуткую клятву и там не договориться. Еще и комиссар — отчаянно преданный делу Константина.

— А легион?

— Они скорее всего тоже будут лояльны императрице и наследнику. Так что не стоит ни на что рассчитывать. Это глупо. Если Константин внезапно умрет — ни вы, ни я власть не получим. А когда ваша дочь узнает о том, кто приложил руку к его гибели…

— Что вы такое намекаете? — вскинул подбородок Лукас.

— Она не пощадит. И я.

— И вы? — опешил Нотарас.

— Доверьтесь Константину. Он не тот человек, который принимает решение под влиянием эмоций или каких-то порывов души.

— Серьезно? А мне кажется эта победа вскружила ему голову!

— Вам только кажется. У османов сейчас нет собранной полевой армии. А всякая мелочь… легион очень серьезная сила. Вы же сами видели.

— Видел.

— И чего вы тогда переживаете?

— Это все может быть удачей.

— Удачей? — усмехнулся Метохитес. — Три года подряд? Вспомните, что случилось в Мистре. Никто ведь не ожидал этой выходки. И вон — Фома теперь ему верен. Кстати, он тоже Анну поддержит как опекуна. Я разговаривал с ним. Они с Джованни прямо-таки одержимы Константином. Для них он почти пророк… ожившая мечта…

Лукас потер лицо.

— Что? Удивлены?

— Страшно это все слышать…

— Да бросьте, — отмахнулся Метохитес. — Давно пора привыкнуть. Один к двадцати. Понимаете? Один к двадцати… Он вышел в поле и обратил чудовищное войско… просто необъятное. Как в свое время Александр Македонский. Вы после этого еще можете в нем сомневаться?

— Не знаю…

— А я — нет. Не могу. — максимально серьезно произнес Деметриос. — Я для себя принял — он как носорог — прет вперед. Не всегда понятно куда и зачем. Но ты либо с ним, либо затопчет… Так проще.

Лукас промолчал.

Метохитес же подмигнул как заговорщик и продекламировал фрагмент песни «Орел шестого легиона», определенную переделку:

Пусть я уже за Ахероном

И плоть моя досталась псам —

Орел стального легиона,

Орел стального легиона

Всё так же рвется к небесам.

— Что это? — опешил Лукас.

— Песня. Новая песня. Константин его готовил еще несколько месяцев готовил. Будьте уверены — все идет по плану. У него уж точно…

[1] В христианстве существует практика отпевания для не крещенных или иноверцев, а также для тех, для кого нельзя надежно определить конфессиональную принадлежность. Иноверцев отпевают только в том случае, если нет духовных лиц их конфессии. Отпевание это проходит по сокращенному чину и на самом деле совсем не обязательно. Его часто избегают, проводя очень ситуационно и ограниченно, будучи завязана на контекст момента и личность священника. Хотя бытует эта практика ситуативно с самой древности.