Судьба — женщина, и, если хочешь владеть ею, надо ее бить и толкать.

Макиавелли «Государь»

Часть 3. Глава 1

1452, сентябрь, 21. Константинополь

Халил-паша уезжал.

Быстро.

Было еще темно… С рассветом Константин явно ошибся. А может быть все произошло слишком быстро. Однако великий визирь, стоявший возле шатра султана в момент столкновения войск, не стал медлить.

Он видел, как в грудь Мехмеда залетело легкое метательное копье со странным граненым наконечником. А потом еще два — в живот и плечо. И видел, как султан завалился на бок.

И…

И этого ему хватило.

Потому что VМакедонский легион продолжал наступать.

Вон — странной волной он перехватил копья. Так, чтобы бить не широким листовидным наконечником, а граненым подтоком — страшным, просто ужасным оружием против любых кольчуг.

Хотя это было и не важно.

Сипахи, получившие шоковый удар пилумами, оказались крепко деморализованы. И теперь пятились, не решаясь вступать в ближний бой. Остальные же… они и подавно не совались.

А из города стали выходить другие войска.

Много.

Бегом.

И ситуация стремительно превращалась в катастрофу. Уж что-что, а это великий визирь осознал отчетливо. Так что он бросил все и поспешил в столицу, дабы оказаться там первым и начать большую игру за роль опекуна наследника. В первую очередь провести переговоры с матерями четырехлетнего Баязида и двухлетнего Мустафы. И выяснить, кто что интересное ему сможет предложить. Или, быть может, стоит ориентироваться на Орхана, если эти две особы попытаются брыкаться?

А там… за его спиной разворачивалась настоящая драма.

Константин вел свой легион на шатер Мехмеда, а потом продолжал оперировать плотной группой. Сохраняя формацию. Через что одним фактом своего приближения рассеивал крупные османские отряды.

Ополченцы же, высыпав и сблизившись с рассеянными азапами, открыли по ним «огонь» из фустибал. Массово. Бегло. Равно как и «морейцы». Они держались вместе, создавая очень высокую плотность обстрела.

На них пытались наезжать сипахи, увидев легкую добычу. Но не тут-то было.

В перестрелку османы не полезли, здраво рассудив, что почти четыре тысячи пеших пращников — не та сила, которую можно легко перестрелять. Поэтому, выхватив сабли, они решили их слегка порубить, надеясь на низкую выучку и дисциплину.

Да вот беда.

У ополченцев всех имелись пилумы. По две штуки. И они с ними много упражнялись. Так что в налетающую «лаву» сипахов полетели гостинцы, сильно сбивая темп натиска. А дальше уже отличились «морейцы» со своими большими щитами и копьями.

Без потерь не обошлось.

Вот совсем.

Все-таки эти ребята не были легионерами, то есть, их так плотно не тренировали. Поэтому случалось всякое. Однако это уже мало на чем отразилось.

Сипахи понеся тяжелые потери в натиске, решили больше в этом «праздники жизни» не участвовать. Тем более что из города выходили латники и арбалетчики. Много. Генуэзцы, томарцы и отряды местных аристократов. Поэтому сипахи стали откатывать, также уходя из лагеря осаждающих.

Тем более, что азапы и акынджи к этому времени уже во всю разбегались.

Старательно.

Энергично.

Хватило нескольких залпов от пращников по азапам, чтобы те «дали хода». А за ними устремились и остальные «бомжи тряпичные», отлично оценивая свои перспективы. Ведь вон — даже у ополченцев городских имелись и щиты хорошие, и стеганые куртки со шлемами, резко повышающие их шансы при столкновении с лишенных защиты противниками.

Да и вообще…

Гибель Мехмеда подействовала чудовищно на войска. Они и без того были деморализованные, а тут из них просто стержень вынули. И армия стала расползаться как гнилая тряпица.

Люди бросали все и бежали.

Порой даже оружие.

Что Константина особенно удивило, ибо конницы никакой у него не имелось и смысла в таком спешном бегстве попросту не имелось. Но у страха, как известно, глаза велики.

Получаса не прошло с момента гибели султана, как на территории осаждающего лагеря и прилегающих позициях было невозможно сыскать ни одного противника. Ну… исключая тех, кто целенаправленно решил остаться и сдаться. Как, например, те итальянцы. Да и сербские отряды почти все так поступили — те самые горячие головы, которых собирались сгубить в самоубийственных штурмах города. Но не сложилось. И чем дальше, тем сильнее эти ребята убеждались в правоте своих мыслей. Убийство же Мехмеда так и вообще встретились с откровенным ликованием…

* * *

Протос Афона стоял на стене Феодосия неподвижно.

Он несколько дней назад прибыл в город. Тайно. Для того, чтобы оценить ситуацию самостоятельно и провести предварительные переговоры с императором. Впечатленный разгромом янычар при штурме, он понял — каждый день промедления ухудшал переговорную позицию. И медлить — себе вредить.

Впрочем, поговорить не удалось.

Император явно к чему-то готовился и был чрезвычайно занят.

Сейчас же…

Прослушав эту речь.

Посмотрев на легион… на V Македонский легион, возрожденный из небытия… на его эффективность и, что самое важное, гибель султана… протос не знал, что сказать.

Мысли в голове путались.

Паника и ужас переплетались с чувством восторга и даже какой-то эйфории. Ведь получалось, что здесь, под стенами Константинополя, произошло чудо. Отряд из двух с небольшим тысяч человек, ведомый императором, вышел против воинства в сорок с лишним тысяч. Да, рассеянного. Да, не построенного. Да, ночью. Да, потом присоединились прочие. Но Константин вышел и убил султана в честном бою…

Лоб в лоб.

Лицом к лицу.

Это ли не знак небес?

Особенно после слов про дезертирство из мира и историческое самоубийство державы…

Протос стоял неподвижно еще долго.

Солнце уже поднялось над городом. Где-то внизу шумели ликующие толпы. А он все не решался сойти с места, словно это на усугубило бы ситуацию.

Подошел настоятель Ватопеда.

— Как вы себя чувствуете? Может быть позвать людей, чтобы вам помогли?

— Я могу ходить сам, — глухим голосом ответил протос.

— Хорошо. А то мне показалось, что вас удар разбил.

Визави даже ухом не повел, проигнорировав эту слабую подначку.

Минуту еще так простояли, пока он, наконец, не снизошел до объяснения:

— Я ехал сюда все взвесив. Думал, что мы еще можем немного поторговаться…

— А теперь?

— А теперь боюсь, как бы он не ужесточил требования. Да и какой торг? Ультиматум. После всего этого — вполне допустимое решение. Не удивлюсь.

— Никогда бы не подумал, что смогу увидеть сражение, сопоставимое с тем, которое Александр Македонский провел на Иссе. Один к двадцати. Боже! Это же немыслимо! Просто немыслимо! Как⁈

— Как мы и так знаем, — тихо ответил протос. — Османы утратили веру в победу и просто не решились вступать в бой.

— Это ли не знак?

Протос медленно кивнул. Нехотя. А потом спросил:

— Скажите, когда вы к нему пришли… вы быстро поверили его словам?

— Я и сейчас не верю. — улыбнулся настоятель Ватопеда. — Просто ни тогда, ни сейчас мне не удается найти, как ему возразить. По существу. Ведь того же Василия Великого надо бы опровергать им же самим… или кем-то кто авторитетнее его. Беда в том, что все тезисы, на которые опирается Константин, нельзя опровергнуть, не отрекаясь от текстов. От того же Евангелии. Все это лежит на поверхности и сказано прямо. Он же берет и складывает в одну конструкцию.

— Это-то и пугает, — обреченно покивал протос.

— Поначалу. Потом отпустит, — философски заметил настоятель.

— Вы приняли его сторону окончательно?

— Сторона — это про то, кому я служу. А правота — это про то, что я вижу. А вижу я то, что он прав по существу. Не во всем. В деталях с ним есть о чем спорить. Но в главном он прав.

Протос повернулся к настоятелю и взглянув глаза в глаза, спросил:

— А исихазм?

— Я до сих пор молюсь, чтобы найти возражение. Чтобы прийти к нему и сказать — нет, вы ошибаетесь. И не просто потому, что мне так кажется или хочется, а вот тексты. Вот. Смотрите. Мы все правильно делаем… Но я не нахожу таких текстов. Во всяком случае таких, авторитет которых выше или хотя бы равен тому же Василию Великому, Иоанну Златоусту, Августину Аврелию, Клименту Александрийскому и иным. Не говоря уже про само Евангелие. Все, что Константин говорит — не он придумал. Он просто собрал в кулак и бьет им, словно кувалдой.

— И вы принимаете его слова о прелести? Не умом, нет, по-настоящему, сердцем.

— Сердцем — нет. Потому и молюсь о том, чтобы мне удалось найти, чем возразить по существу. Вообще… меня это немало пугает. Ведь получается, что тогда, во время полемики Паламы с его оппонентами, он победил не правотой, а весом своей церковного влияния. Понимаете? И вот, век спустя, небеса бьют нас самым безжалостным образом и выставляют оппонентом самого императора. Да еще и даруя ему такую победу. Ведь никто не посмеет заявить, что у него это получилось без помощи Бога. Даже если захочет.

Протос промолчал.

В этот момент начали бить в колокола по всему городу. Радостно. Благодарственно. Казалось бы, во всех церквях города разом.

— Значит… торга не будет, — тихо резюмировал глава Святой горы, после нескольких минут задумчивости.

— Не хочу вас расстраивать, но его изначально быть не могло. — усмехнулся настоятель. — По форме — да, поторговаться можно. Сроки. Этапы. И так далее. Но существу — нет. Кесарю кесарево. Помните?

— И при чем тут это?

— Как причем? Позиция Святой горы прямо противоречит… противоречила самой идеи возрождения Римской империи как сильного, активного государства. Все то, чему мы учили, совершенно исключали могущество мирское. Другой путь. Это как идти одновременно на восход и закат.

— То есть, ему нужно было выбирать?

— Ему? — переспросил настоятель. — Нет. Насколько я знаю, для него этот выбор вообще никогда не стоял…

* * *

Тем временем в Вене, император Священной Римской империи Фридрих III сидел в кресле и читал. Молча и, казалось, равнодушно. Во всяком случае, лицо его выглядело непроницаемым. Лишь чуть-чуть подергивалась левая щека. Но это мог заметить только очень внимательный человек, либо тот, кто его давно знал…

Перед Фридрихом на столе лежали три листа.

Анонимных.

Чуть в стороне в креслах сидел канцлер Каспар Шлик, его племянник Энеа Сильвио Пикколомини, недавно ставший епископом и, фактически, возглавивший имперскую дипломатию, а также Ульрих фон Айцинг — надежный человек по австрийским делам.

Они внимательно смотрели на императора и ждали.

Молча.

Ожидая реакции на эти листовки.

— Откуда эта бумага? — наконец, произнес кайзер, потрясая первой листовкой.

— Гуляет в Сорбонне уже месяц. — ответил Шлик. — Студенты переписывают. Профессора же делают вид, что не замечают.

Фридрих медленно положил листок обратно на стол. Текстом вниз.

— Мне не важно, где это гуляет. Мне важно, кто это написал. Поэтому я и спросил вас — откуда эта бумага?

— Она анонимна.

— То есть, вы хотите меня убедить в том, что бумага зародилась сама по себе? Без авторства? Вот эта? Что утверждает будто бы Священная Римская империя не является ни священной, ни римской, ни империей? И дальше высмеивает все то, чем мы живем?

— Она делает это через старинный римский обычай. — осторожно заметил Пикколомини.

Император покосился на него.

Молча.

Но в его глазах было нечто ТАКОЕ, от чего тот вздрогнул и потупился. Ибо легитимность — это то, на чем держался шаткий конструкт Священной Римской империи. И листовка его вынимала, как стержень, оставляя после себя лишь противоречия и проблемы. Во многом неразрешимые.

— А это? — поднял Фридрих второй листок.

— Из Богемии. — произнес Шлик. — Ходит среди сочувствующих гуситам. Судя по всему, связана с первой.

— Судя по всему⁈ — император позволил себе повысить голос. — Это же ее продолжение или, если хотите, перефразирование. Дескать, Римская империя есть совокупность трех вещей: римского императора, римского права и римского языка.

— Из чего делается вывод о том, что в Италии империи нет и Папа не в праве говорить от ее имени. — отмечает Пикколомини.

— О… как удобно! Италия. Вы разве не понимаете, что это — второй удар по нам.

Пикколомини не согласился.

— И да, и нет. Этот листок — в первую очередь удар по Святому престолу. Из-за чего его и начали распространять среди не примирившихся гуситов. Он там нашел для себя самую благостную и питательную среду.

— И по нам оно не бьет, да? — холодно, почти болезненно усмехнулся Фридрих.

— Бьет.

— Как славно, что вы это понимаете, — язвительным тоном, резюмировал он.

— Автор все же отделяет этот вопрос.

— Какая щедрость! Какое благородство! — патетично воскликнул император. — Как бы мы прожили без милости этого анонима?

— Нам это может быть выгодно. — осторожно заметил Шлик.

— Выгодно? О да… это может быть нам выгодно… — процедил Фридрих. — Особенно если на Рейхстаге мне начнут задавать вопросы. Или вам. Вы готовы уже на них отвечать?

Все промолчали.

Император же нервно потер ту щеку, которая подергивалась. Закрыл глаза. Несколько раз вздохнул — выдохнул. И не открывая их поднял третий лист, поинтересовавшись:

— А это где нашли?

— В Вене.

— Прямо у нас тут? — удивился Фридрих, открывая глаза.

— Да.

— Как… удобно. — нервно усмехнулся он. — В Париже совершенно точно подумают, что это я распространяю байки, будто бы Меровинги — единственно законная династия франков. Ибо шла от Рима. А сменившие их Каролинги с Капетингами — обычные узурпаторы, захватившие власть в результате переворота.

— Это все вздор, — осторожно заметил Пикколомини.

— Не такой уж и вздор, — возразил Айцинг. — Капетинги особенно дорожат своим древним, почти сакральным статусом. А тут такая неловкость. Ведь Меровинги восходят ко временам еще живой Западной Римской империи. Они держались за нее и были верны до самого конца. Сохраняя преемственность. Принимаясь и признаваясь Константинополем. А потом их свергли Каролинги. Эту историю про заточение в монастырь законного наследника знает, пожалуй, каждый, кто интересовался.

— Но это же право сильного! — заявил Пикколомини. — Это обычное право!

— Признать это, — с неприятной улыбкой произнес Фридрих, — значит позволить мне отнимать титулы у королей, герцогов и графов Священной римской империи. Просто, потому что могу. Не так ли?

Эти трое нахмурились.

— На самом деле — это тоже бьет по нам, хотя и нацелено против Парижа. — продолжил Фридрих.

— Капетинги этому листку не порадуются.

— О да… о да… — покачал головой император. — Все три листка — анонимны. И появились они каждый там, где их слова сильнее и ярче лягут и отзовутся в душе. Не так ли? Особенно у тех, кто не видит достаточно глубоко и судит поверхностно. Ведь для Сорбонны моя держава действительно не священная, не римская и не империя. Для них слова листка — услада для души. Гуситам также приятно будет читать о том, что Папа, в сущности, узурпатор, присвоивший себе право говорить от имени единой христианской империи. А мы… а нам… впрочем, не стану отрицать, мне нравится идея считать Капетингов узурпаторами. Это так удобно…

— Да, — кивнул Каспар Шлик, — мне тоже показалось так.

— Интересно, авторы этих воззваний… — начал было Пикколомини, но его грубо перебил Фридрих.

— Автор тут один.

— Вы думаете, ваше величество… — начал Айцинг.

— Я не думаю, я уверен. Мы с вами внимательно наблюдали за тем, что творится на юге. Акт принятия унии. Анонимные воззвания и письма с очень неудобными описаниями. Кто за ними стоял?

— Константин. — тихо произнесли, словно выдохнули эти трое.

— Константин. — кивнул император.

— Доказать мы едва ли это сможем.

— А нам нужно? — повел Фридрих бровью.

— Он все будет отрицать.

— Разумеется. Но дело не в этом. Вы знаете, зачем он это сделал? Какова цель? Он не тот человек, который станет распространять кляузы просто так, на потеху души. Особенно сейчас, когда его столица осаждена многократно превосходящими силами османов. И стоит вопрос о самом существовании его державы… и его самого.

Фридрих еще не знал о снятии осады и гибели Мехмеда. Да и новость о разгроме янычар воспринимал скептически, полагая, что кто-то целенаправленно льет воду на мельницу Константина, сгущая краски и приукрашивая.

Он вообще очень болезненно реагировал на усиление и укрепление Римской империи. Видя в ней экзистенциальную угрозу своей власти. Просто в силу того, что Священная Римская империя правила по германскому праву германцами, не имея ровным счетом никакой преемственности власти от той самой старой Римской империи. Да, Карл Великий был коронован в Риме, как и он сам. Но это все выглядело крайне шатко. Особенно сейчас, когда сам конструкт державы буквально расползался и управлять ей было никак невозможно.

А тут — настоящая Римская империя, пусть и захиревшая.

Честная.

С такой легальностью и легитимностью, что аж зубы сводило.

— И что нам делать? — спросил Шлик.

— А что мы можем? Запретить? Едва ли это возможно. Особенно в Сорбонне.

— Значит, никак?

— У нас есть три варианта. — покачав головой, произнес Фридрих. — Первый — ничего не делать и наблюдать. Второй — публично подхватить то, что нам выгодно и использовать. Третье — начать самим писать по аналогии другие листки, выкручивая их туда, куда нам нужно.

— Самим? — удивился Пикколомини.

— А почему нет? Если он научил весь мир, как это делается — почему мы не можем последовать его примеру?

— Это игра на его поле, Ваше Величество. Он ее ведет лучше.

— Он ее ведет лучше потому, что он первый. Когда играют все — преимущество первого пропадает.

Шлик кивнул медленно, но неуверенно.

— Вы не согласны?

— Константин — это очень… хм… неприятный человек. У него все имеет двойное или даже тройное дно. Для него подобные интриги естественны. Он ими дышит. И нам с ним будет очень сложно бороться на его же поле. То есть, мы столкнемся не только с преимуществом первого. Но это — дело будущего. Вы ведь даже не решили, как мы будет действовать.

— Это верно. Что-то еще?

— Меня больше всего смущает венский листок, — заметил Пикколомини.

— Чем же?

— Парижский — слишком общий, пражский — про Святой престол, а наш, венский… это же удар не по Капетингам. Он глубже. По самому принципу. Понимаете? И он по своему духу удивительно римский. Становится ли человек императором, если его провозглашают войска? Или нет? Или нужно нечто большее?

— Пожалуй, — кивнул Фридрих.

— Из этого проистекает нечто кошмарное. — продолжил Пикколомини. — Если Капетинги узурпаторы, потому что свергли Каролингов, а Каролинги — узурпаторы, потому что свергли Меровингов, то это означает, что большая часть династий Европы держат свою власть от узурпаторов, либо ими и являются сами.

— Да, — кивнул Фридрих. — Кроме моего дома, ибо Габсбургов на престол избирает Рейхстаг.

— И тех, кто получил свое право силой оружия, — заметил Шлик. — Эти листки такой подход не критикуют и не осуждают. Они бьют по своим, что предали.

— Самое опасное заключается в другом, — продолжил Пикколомини. — Эти листки, как мне кажется, готовят исподволь людей к тому, что если появится «законный наследник», то он вправе… — сделал он неопределенный жест рукой.

— Однако! — ахнул Фридрих. — У самого жизнь висит на нитке, а думает о прибытке!

Но никто не улыбнулся.

Не смешно выходило… в контексте. Фридрих же продолжил:

— А вообще это все очень занятно, конечно. С одной стороны, у Константина прямая линия преемственности от самого Октавиана Августа и даже Гая Юлия Цезаря. И далее вплоть до Энея и Трою. Через что он и пытается играть. С другой стороны, мы можем обратить его оружие против него же… ведь в Римской империи этих самых узурпаторов и переворотов было — жуть…

— Ваше Величество, — осторожно произнес Шлик. — Вы уверены, что стоит атаковать именно в это место?

— Почему нет? Он же позволил себе эту атаку.

— Мы, на самом деле, не знаем этого.

— Серьезно? — усмехнулся Фридрих.

— Сам Константин очень любит приговаривать «кому сие выгодно»? И никакой явной выгоды ему эти листки не несут. А вот если предположить, что их состряпали в Венеции, дабы подпортить ему репутацию…

Император нахмурился.

— Если предположить, — продолжал Шлик, — что за листками стоит один и тот же автор, то каковы его цели? Удар по нам, раз. Удар по Святому престолу, два. Удар по французам, три. То есть, автор явно локализуется как какой-то игрок из Северной Италии, что лавирует между Веной и Парижем под давлением Рима.

— Интересно… — нехотя кивнул Фридрих.

— И главное — этот некто использует репутацию Константина, чтобы прикрыться им в этой атаке. И явно ему враждебен, иначе бы он на такое не решился. А это Венеция.

Все присутствующие замолчали и уставились на листки, лежащие на столе. Листки, которые внезапно стали куда как сложнее и непонятнее. Превращаясь в настоящий ребус…