1452, сентябрь, 21. Константинополь

Император молча стоял в ночи.

Вглядываясь в темноту, но не пытаясь что-то разглядеть. Нет. Он думал, находясь где-то глубоко в себе.

Османы начали строить стену.

Вал.

Пока вал.

Отрезая Константинополь от внешнего мира. Да — флот еще оставался, но Мехмед явно не собирался сдаваться.

Медлить больше было нельзя.

Требовалось атаковать.

Эта война могла пойти совсем не туда. А ресурсов у османов хватит его удушить… если захотят и подойдут к вопросу с находчивостью…

— Государь, — осторожно произнес кто-то, тронув его за плечо.

Он не сразу отреагировал.

Стоял и словно обесточенный андроид смотрел в тьму перед собой. Потребовалось пара минут, прежде он «вернулся».

— Что? — с легким раздражением спросил Константин, оборачиваясь.

— Рассвет скоро. Вы просили вам напомнить. — робко произнес испуганный ситуацией слуга. И указал рукой на восток. А там действительно начинали проступать первые отблески света.

— Благодарю. — чинно ответил император.

И пошел к войскам, которые были уже построены возле стен. Правильно. Хорошо. Грамотно. Компактно. Специально для митинга.

Медленно обошел их.

Сначала располагались палатины. Все пять сотен. Ради такого дела он доверил охрану Влахерн отряду тестя, собирая в кулак все самые боеспособные силы.

У каждого латы химически окрашенные в темно-синий. На левом наплечнике серебром инкрустирована большая литера «Ω», на правом — серебряный крест, на груди — золотом имперский орел, но новый — жесткий, хищный.

В руках стальной рондаш и легионное копье. На поясе «валонка», кинжал и клевец. Так-то оружия у них хватало разного, но сейчас император выбрал именно такое — под ситуацию.

Константин прошел их с гордостью.

Его элита.

Дальше стояла тысяча легионеров. Их командиры были тоже в латах. А вот остальные красовались «чешуей» и «шинными» доспехами, собранными заклепками на вареной коже. Через что пробить ту же кирасу становилось весьма и весьма не просто.

Шлемы у них были закрытые. По куполу унифицированные с наборными шапелями, но вместо полей имели приклепанную развитую защиту лица. По позднему римскому образцу. И затылка с ушами. Вооружены они были также, как и палатины, разве что без клевцов. Ну и щиты большие, деревянные, многослойные, вроде тех, что бытовали в поздней Римской империи.

Красавцы.

Во всяком случае выглядели они приятно в своих меднёных, начищенных доспехах. Вон как огоньки от факелов на них играли… делая прям горящими воинами.

Дальше легионные арбалетчики.

Этих имелось тысяча двести человек. Из доспехов только чешуйчатая кираса и наборная шапель. Был и щит. Легкий. От ополченцев. Павизы тоже на складах лежали, но сейчас они казались бесполезным отягощением.

На поясе валонка и кинжал. В руках легкий арбалет с кованной дугой, что взводился поясом. Тот самый, которым можно и по четыре выстрела делать в минуту. Стабильно. Спокойно.

Еще двести человек представляли собой штурмовую пехоту легиона. Своего рода гренадеры. Доспех из чешуи и шинных полос, как у обычного легионера, только более полный, так как они совсем без щитов. Вооруженные… сначала император хотел выдать им полексы. А потом понял — целей нет. Некого ими вскрывать. И он «отсыпал» им от щедрот своих двуручные цепы. Не такие примитивные как у гуситов, конечно. Но…

Да и попроще было освоить этот нехитрый ударный инструмент.

Завершало построение двадцать латников знаменной группы с двуручными мечами. Знаменосец. И музыканты с сигнальщиками. Но эти стояли чуть в стороне все из себя красивые.

Император же сам был в полных латах. Золоченых.

Так-то смысла это украшательство особенно не имело, но зная склонность местных к таким символам, он решил немного подыграть…

Чуть поодаль стояли ополченцы, морейцы, томарцы, генуэзцы и часть отрядов аристократии.

Тоже построены.

Тоже все красивые, пусть и по своему.

И им было слышно, если говорить громко. Орать, то есть. Ну или в рупор жестяной вещать…

В стороне — зрители.

Много.

Не весь город, но очень многие пришли поглазеть. В том числе и духовенство, как мирское, так и монашеское. А его за время осады набилось в город изрядно. Много какие общины да монастыри отправили своих наблюдателей. Да и представители иных игроков тоже присутствовали в количестве. Даже от османов. Константин точно знал, что вон тот купец, залезший на тачку, точно на них работает. И использовал по случаю, позволяя ему в целом передать верные сведения. Дело-то серьезное… можно даже сказать — эпохальное.

Император завершил символический смотр легиона. Поднялся на небольшой подиум и взяв из рук слуги рупор, громко начал вещать:

— Квириты! Да-да! Квириты! Ибо настоящий римлянин не только муж, отец и хозяин, но и воин. Понимаете? Никто кроме нас не защитит то, что нам дорого, ценно, важно. Мы опустим руки — и это заберут, отнимая вместе с тем и нас самих. Превращая из римлян в тех, кто уже так низко пал, что и не описать… в тех, у кого нет имени.

Он промолчал.

На духовенство даже не смотрел.

Все его внимание было на лицах легионеров. Говорил император на латыни, которой они уже владели достаточно, чтобы понимать.

— Квириты! Враг у ворот! И отступать некуда — позади Рим! — махнул он рукой в сторону города. — И я говорю вам — хватит! Слышите⁈ Я прошу вас прекратить это дезертирство из мира! Прошу! Спасите Рим от исторического самоубийства! От самого страшного греха, который только может держава совершить в истории[1]!

Легионеры молчали.

Да и остальные тоже.

Слушали.

Краем глаза он заметил, как заволновалось духовенство, ибо слова его были остры. Возможно, слишком остры. Еще никто не называл ту аскезу и духовную жизнь, которую проповедовали в поздней Византии историческим самоубийством и дезертирством из мира.

— Там, — махнул рукой император, — османы начали обносить город внешней стеной. Закапывая нас. Понимаете? Они нас хоронят живьем! Сделают и городу конец. Оттого переждать мы не можем.

Снова пауза, но небольшая.

— Нам нужно выйти в поле и атаковать врага, что числом превосходит нас многократно. Как Александру Македонскому при Иссе, как Гаю Юлию Цезарю при Форсале, как Велизарию при Трикамаре и иным. Это страшно! Это сложно! Это невозможно! Но нам нужно это сделать. Ибо никто кроме нас!

Особого воодушевления эти слова не вызвали: у легионеров читались сложные, встревоженные лица. А вот палатины стояли непробиваемые.

Спокойные.

И Константин пошел ва-банк.

— Мы идем чтобы победить с Богом. Или умереть по его воле, но если мы умрем, то достойно — с мечом в руке! И я иду с вами! Лично поведу вас в бой. И клянусь своей душой — быть с вами до конца! До любого конца! — рявкнул император.

— До любого конца! — удивительно складно отозвался хор палатинов. Для них эти слова были частью их клятвы… частью их жизни… частью их судьбы…

— До конца!

— До любого конца!

— До конца! — продолжал он с палатинами скандировать. И это дало эффект, лица легионеров начали менять в нужную сторону.

И чуть погодя он ввернул:

— Legio aeterna!

— Aeterna vitrix! — на автомате, почти рефлекторно ответили легионеры. Уже все легионеры. Это в них уже вбили. Причем они ясно и четко понимали смысл этих слов. Невольно подтягивая паттерны, вбитые им в головы на политзанятиях.

— Legio aeterna!..

В общем, Константину пришлось попотеть, прежде чем удалось прогреть легион до нужной кондиции. Заодно невольно зацепил остальных. И не только военных — состояние наблюдателей и вспомогательных войск было сложное, но в основном воодушевленное.

Наконец он завершил.

Отдал несколько приказов, запустив перестройку легиона к выходу, а сам отправился на стену — оценить обстановку, в последний раз перед выходом.

— Вы так спокойны… неужели совсем их не боитесь? — осторожно спросил Джованни Джустиниани, поднявшийся следом.

— Чего? Смерти?

— Да. Это ведь… — махнул он в сторону лагеря неприятеля. — Их очень редко бьют на поле последний век. К тому же их очень много. Убьют же.

— Так мы все смертны. — пожал плечами император. — Чего бояться то ее? Пришли. Покоптили. Ушли. Обычное дело.

— Но ваша гибель может потянуть за собой на тот свет все. Вообще все.

— Понимаешь… там, — махнул Константин рукой. — Точка бифуркации: возможность малым усилием изменить монументальное. Большая историческая драма, если хочешь. И она не зависит от исхода. Проиграю? Поставлю крест на Риме как идее. Выиграю? Поставлю крест на мире после Рима.

— Не слишком ли высоки ставки? — чуть помедлив, спросил Джованни.

— О, друг мой, — усмехнулся император. — Едва ли у меня есть шанс играть «по маленькой».

— Почему?

— Хм… Зайду издалека. Расскажи мне, в чем суть порядка? — поинтересовался Константин.

— Ну… не знаю. В том, что все должно быть расставлено по своим местам?

— Да. Отчасти. Это форма. Ибо у Хаоса она нестабильна. И через форму можно с ним бороться. Но это только одна компонента порядка. Форма статична, через что мертва. А мир постоянно в движении. Перестал действовать ты, начали другие. Не понимаешь? Ну вот представь. В твой дом пришла плесень и гниль. Ты вычистил их. Выжег, если хочешь. Заменил те его части, что они изъели. И, казалось бы — вот она — победа. Но через некоторое время хаос вернется и опять дом начнет распадаться.

— Это… хм… это очевидно, но я о таком никогда не думал. — порывисто произнес итальянец. — И как этого избежать?

— Нужен не только порядок пространства, то есть, форма, но и порядок движения, сиречь — спектакль. Они взаимно дополняют друг друга. Дом, в котором не живут, распадается быстрее обитаемого. Не так ли?

— Ха!

— Империя, которая строится лишь на форме, слишком мертва. А пьеса, которую играют в полях, слишком слаба.

— Пьеса… мне что-то совсем не нравится это слово. — возразил Джованни.

— Отчего же? Весь мир — театр, а мы всю жизнь носим маски. Каждый свою. И вся соль этого мира заключается в том, чтобы в подходящий момент нужный человек надел правильную маску и не испугался играть свою роль. До конца. До любого конца.

— Театр? Маски? Государь, разве это не… не… — запнулся Лукас, не решаясь сказать. Он тоже сюда поднялся.

— Думаешь, что это лицемерие?

— Да.

— Когда ты юн, ты надеваешь маску сына, играя свою роль. Потом появляется маска мужа, маска отца, маска верного слуги отечества и прочее. И упаси вас Господь их перепутать, нацепив в постели с женой маску неподкупного аудитора, например. Это не связано ни с лицемерием, ни с искренностью. Женщина запросто может одновременно играть роль любовницы с одним, матери с другим. Будучи и там, и там искренней. Разве нет?

Эти двое промолчали.

Мимически выразили что-то сложное и труднопереводимое, но спорить более не стали на эту тему. Вместо этого Джованни решил сместить акцент.

— Государь, эти слова мудры и глубоки, но ваша гибель станет концом для Рима.

— Для Рима? — хохотнул Константин. — Мы его еще не вытащили из могилы! Сложно стать смертью трупа. К тому же, чтобы победить, нужно наступать. Даже если Мехмед прямо сейчас отступит, то это не станет нашей победой. Мы просто не проиграем.

— А это немало!

— Это бесконечно мало. В сущности — это ничто. Чтобы Рим вздохнул полной грудью и ожил ему нужна победа, как вдохновение. Символическая. Яркая. Поэтому чем лучше мы сейчас сыграем спектакль, тем лучше. Для Рима и всех нас.

— Но, вы можете погибнуть!

— Друг мой, — остановил его жестом Константин. — На одной чаше весов во всей это истории лежит моя жизнь. А на другой — дело, которому я посвятил эту жизнь. И если я сейчас не выйду и не разнесу Мехмеда в пыль… мое дело умрет. Меня оно может и переживет, но ненадолго…

Лукас хотел что-то ответить, возразить, но просто махнул рукой. Он знал такого Константина — все решил и идет до конца… до этого проклятого любого конца. Даже если там смерть.

Джустиниани же посмотрел на императора как на человека, который открылся с совершенно незнакомой стороны. Он знал, что Константин храбр. Но лично вести войско в настолько сумасбродную, просто сумасшедшую атаку… даже если это осознанно…

Он бы не повел.

Он бы…

Он…

Но он и не был Константином.

Император же хохотнул, словно бы прочел эти мысли, по мимике лица генуэзца.

Подмигнул ему.

После чего развернулся и пошел вниз со стены. К легиону. Пора было уже выступать. Оставляя за спиной очень сложно «загруженных» и задумчивых Лукаса и Джованни. С огромным трудом сдержавшись от того, чтобы прочесть им провокационное четверостишье про арлекинов Цегораха, которое ему казалось предельно уместным. Для него. Но не для них. Да и понять его без контекста они его едва ли могли…

Наконец, открыли ворота.

Нужные.

Такие, чтобы при продвижении на шатер Мехмеда, удавалось держаться курса строго на запад. То есть, лучи солнца на рассвете стали бы слепить противника.

Ров на этом участке за ночь перекрыли наплавным мостом. Широким. Притащили лодки и навязали поверх досок. Что стало сюрпризов для османов…

Мехмед спал у себя в шатре и видел самые сладкие сны.

Ну а как еще?

Перед рассветом лучший сон самый желанный, самый приятный. Остатки сладки, как говорится. И тут к нему зашел слуга и стал будить. Предварительно отодвинув в сторону его саблю от греха подальше.

— Что⁈ — резко сев в постели почти выкрикнул султан.

— В городе шум. Что-то кричат.

— Да пусть кричат, — пожал плечами еще не проснувшийся Мехмед. — Меня ты зачем разбудил?

— Там очень странные крики. Сами послушайте.

Султан прислушался и почти сразу до него донеслись отзвуки:

— Legio aeterna!

— Aeterna vitrix!

Он пару раз хлопнул глазами.

Осознал.

Вскочил.

И начал сходу отдавать распоряжения. Лагерь ведь спал, и такая атака могла дел натворить немало. Вот и начал командовать, спешно одеваясь.

Когда же вышел из шатра, то османский лагерь уже оживал, пусть и неохотно. Медленно. Слишком медленно. Потому что из ворот выходили воины Константина. Достаточно организовано, как он заметил. Даже в чем-то театрально — слишком правильными колоннами.

Минута.

Он сел на подведенного коня и уже с его высоты поглядел на противника. Который как раз уже прошел мост и строился в поле.

Именно так — строился.

И это немало смутило султана.

Вылазка, а это, по его мнению, была именно она, не должна медлить. Каждая минута на счету. А тут — волокита. Мехмед даже успел самодовольно улыбнуться и представить, как ее разбирают янычары… когда вспомнил, что их больше нет.

Тогда сипахи.

С ними все сложнее, но покрутить немного вокруг отряда «карусель», осыпая его стрелами, они могли. Сдерживая и не давая двигаться, подготавливая и разминая их перед массовой атакой азапов…

И тут Мехмед вздрогнул, выпадая из грез.

Звук.

Просто какой-то звук от этого войска привлек его внимание. Они как раз к этому времени уже успели построиться. Быстро, кстати. Слишком быстро.

И заиграла музыка.

Чем-то напоминающая «Scotland the Brave», которого, разумеется, тут никто не знал. Впрочем, схожесть была отдаленной, эта композиция получилась более выверенный под ритм шагов…

Вышедшие в поле люди построились «коробочкой» и пошли вперед со знаменной группой в центре. Там же находились музыканты и… кажется сам Константин. Во всяком случае, никто больше никто в городе не мог себе позволить золоченый доспех. Не по статусу.

— Как идут! — ахнул, подошедший итальянец. Их шатер находился недалеко, и он уже успели одеться.

Султан тоже заметил этот странный порядок.

Натуральная дрессура дала о себе знать, и легион двигался удивительно ровно. Может еще не так слаженно, как хотелось, но ровно. А фронт так и вообще выглядел монолитом.

Латным.

Спереди находились палатины, что создавало совершенно сказочную иллюзию чего-то темно-синего, металлического и даже не совсем человеческого.

— Что там за странные знамена? — спросил Мехмед, который, наконец, обратил на них больше внимания и не мог по «цветовому пятну» распознать. — Кто видит?

— Это знамя V Македонского легиона. — ответил сразу итальянец.

— Неужто разглядел? — ахнул Мехмед.

— Скорее узнал. Мне его описывали. А в городе других легионов не стоит.

— Это которое?

— Вон — то. Белый квадрат с красными и синими уголками и орлом в центре.

— А рядом с ним?

— Римской империи, а то, да, справа, которое, правильно, личный штандарт дома Палеолог. Новый.

— И кто тебе о них рассказывал? — прищурился султан.

— Да тот человек, что вам передавал сведения о готовящемся подрыве стены. Мы с ним разговорились, весь вечер у костра просидели…

Мехмед еще немного полюбовался этим движением легиона и отдал приказ об атаке. И… а дальше произошло странное…

Очень странное.

«Коробочка» остановилась, когда сипахи приблизились и закружили вокруг нее. Легионеры прикрылись щитами, сплошь расписанные хризмами. И весьма ловко начали отстреливаться из арбалетов.

Буквально пару минут спустя сипахи откатились, выходя из-под обстрела. И вновь заиграла музыка, аккомпанируя наступлению легиона…

Сипахи атаковали трижды.

И трижды откатывались, неся ощутимые повети. А эта «коробочка» продолжала накатывать. Мерно. Спокойно. И жутко в своей неотвратимости…

— Что же это такое? — в растерянности спросил Мехмед непонятно у кого.

— Чем-то похоже на баталию швейцарцев. — заметил итальянец. — Только другое… более упорядоченное что ли.

— И как их остановить?

— Швейцарцев-то этих? Да никак. — ответил визави. — Многие пытались, да толку мало. Они уже больше века поражений не знают. Обычно их покупают. Заранее. На поле боя денег не берут. Пленных, кстати, тоже не берут. Эти же… черт их знает, из артиллерии можно пострелять, но легкой тут под рукой нет, а тяжелая бесполезна.

Мехмед кивнул.

Медленно.

Словно с трудом принимая этот факт.

Ему бы бросить все и отойти. Нечем же вскрывать неприятеля. А те массы лишенных доспехов пехоты и кавалерии, которые он мог туда направить, не слушались. Они просто не шли.

Боялись.

Но уйти он не мог. Теперь особенно. Отчетливо понимая, что он даже до Эдирне не доживет. Султанов, которых бегают от врага османы не любят. Особенно при сильном численном превосходстве султана и его войска…

Наконец, преодолев какое-то внутреннее оцепенение, Мехмед приказал собрать под знамя сипахов. Кто еще готов сражаться.

Пришли не все.

Часть синахов отворачивало и вообще уходило. Часть отворачивало в сторону, чтобы понаблюдать со стороны. Часть… В общем тысячи три — четыре он сумел стянуть в кулак вокруг своего шатра, когда легионеры уже приблизились к нему метров на триста.

Спешил их.

И повел в атаку лично. Тоже пешком. Прямо в лоб. Прямо на палатинов. Отчаянно. Прекрасно понимая, что сама по себе она ничто. Враг ее очевидно удержит. Но если постараться — все эти толпы азапов и акынджи ударят. Вон — стоят — колеблются… главное завязать кашу…

Султан был в лучших персидских доспехах. Зерцальных. Полных.

Сипахи — по разному.

В основном кольчуги, но встречалось разное.

С щитами.

Такие быстро не лягут, если навалиться и вписать в ближний бой.

Полсотни шагов.

Сорок.

Тридцать.

Мехмед видел, как строй легиона остановился, но в них не стреляли из арбалетов. И в его голове даже промелькнула мысль восторга:

— Неужели⁈ Успели! Успели!

И тут первая шеренга легиона словно бы пошла волной.

Раз.

И в набегающую волну сипахов полетела волна пилумов. Шагов с десяти.

Удар.

В грудь.

Султан споткнулся и начал заваливаться вперед. Но не упал. Что-то его поддержало снизу.

Потом его подхватили под руки. Рядом кто-то что-то закричал.

Он не понимал… он… увидел, как в них полетела новая волна пилумов…

[1] Если вся власть от Бога, то получение власти не награда, а поручение: Бог вручает человеку земли и людей, как наместнику, спрашивая за ненадлежащую работу. Не за то, как он молился, постился и каялся, а как выполнял данное ему поручение по управлению людьми. Богословски. Ибо у монаха и монарха принципиально отличная этика.