1452, июль, 2. Поля у Константинополя

Мехмед стоял в своем шатре и с равнодушным видом глядел на бумаги, что лежали перед ним на столе. Расфокусировано. Так, словно мыслями он был где-то очень далеко.

— Сколько, — наконец, спросил он. — Сколько мы потеряли и кого?

— Янычары. — ответил Халил-паша с явной неохотой.

— Что с ними? Конкретнее.

— Их больше нет. Они ведь атаковали первыми. Триста семнадцать человек осталось, да и те ранены. Не все выживут.

— А остальные? Кроме янычар. Сколько еще у нас потерь?

— С остальными обошлось.

— Обошлось⁈ — резко и нервно переспросил султан.

— Янычары стремились поскорее вступить в бой. Рвались. Поэтому первыми и оказались. Остальные толком не успели. Просто не добежали до места смерти.

— Нам нужно снимать осаду и уходить, — заметил один из визирей.

Мехмед на него зыркнул, но промолчал. Хотя взгляд его был настолько пронзительным, что этот человек аж отшатнулся.

Никто предложение не поддержал. Султан же продолжил:

— Вы опросили людей? Что там вообще произошло?

— Ловушка, — ответил Халил-паша. — Нам подготовили добротную ловушку.

— Что за ловушка? Выражайтесь яснее.

— Если позволите, — подал голос итальянец, старший из них. На своем языке.

— Говори. — ответил султан, который им владел на терпимом уровне.

— Я в ночи подползал к стене. Осматривал все.

— И не испугался?

— Так, раненые же выползали, и защитники их не трогали. Специально. — развел он руками. — Ну я и решил этим воспользоваться.

— Специально? — выхватил главное Мехмед.

— Конечно, — ответил итальянец. — Это хорошо видно. Арбалетчики на своих позициях, но не мешают людям выбираться. Иногда даже подбадривают.

— Зачем они это делали?

— То секрет не великий, — серьезно произнес Халил-паша. — Каждый человек, способный говорить, расскажет о том, что случилось. Это продолжение атаки. Только уже по лагерю. Руками наших же воинов.

— Их языками, — осторожно добавил итальянец.

Мехмед нервно дернул щекой, но никак не стал на это реагировать. Да и что сказать? С формальной точки зрения Константин проявляет милосердие и отпускает раненых. Но фактически император наносит новый удар — да такой, что страшнее предыдущего.

— Надо договориться о том, чтобы можно было вынести убитых и похоронить по-людски. — нарушил тишину один из визирей.

— Это будет новым слоем удара, — возразил итальянец.

— Поясни, — сухо буркнул Мехмед.

— Он проявляет милосердие после боя, позволяя раненым уйти. Но это подрывает веру ваших людей в победу. Если вы отправите к нему своих посланников с просьбой, то он, конечно же, ее удовлетворит. И это будет выглядеть как благочестие, но… вы помните, какая вчера стояла жара? Вряд ли завтра станет прохладнее. Вынести все тела и похоронить их быстро едва ли возможно. Значит, людям придется возиться с разлагающимися трупами. А это будет пострашнее, чем кровавый понос.

Все мрачно переглянулись.

Возразить на это было нечего. Поэтому султан вернулся к изначальной теме:

— Ты добрался до дыры в стене. И что сумел разглядеть?

— Обычно как делают подрыв стены? Делают подкоп строго под основание и при взрыве она просто осыпается кучей битых камней. Навалом. Можно даже сказать валом. Если же мина смещена, то камни может осыпать, как падающее дерево — в сторону. Одна беда — можно легко ошибиться и взорвется просто земля, образовав большую яму рядом со стеной. Здесь было сделано именно второе. Это признак мастерства. Но куда важнее то, что участок разрушен довольно широкий. Достаточно для того, чтобы позволить войскам быстро через него проходить. А такое едва ли можно совершить тайно. Даже подкопом — его же слышно…

— Тварь… — процедил султан.

Итальянец опешил, но Мехмед взял себя в руки и вымученно улыбнувшись ему, произнес:

— Продолжай.

Тот кивнул и начал повторяться:

— Взрыв сделан так, чтобы он завалил ров обломками стены. Это мастерство, и немалое…

— Дальше, — перебил его султан.

— За основной стеной имелась малая, внутренняя. Из повозок и деревянных щитов. Ее можно собрать быстро. Но не за то время, что произошло от взрыва до прихода ваших воинов. Это значит, что ее сначала поставили, а потом провели взрыв, прекрасно представляя себе последствия. Ибо если ошибиться, могло и эти щиты побить да поломать.

— Иными словами, Константин поставил нам капкан, используя желанную приманку, и мы в него попались. — резюмировал Мехмед.

— Да. — чинно кивнул итальянец.

— Человек, который передал весточку от… хм… «нашего друга из города» еще в лагере? — спросил султан.

— Нет, Повелитель. — ответил один из визирей. — Вы же помните, как он умолял оставить ее в лагере, чтобы не возвращаться в обреченный город. Я выделил ему палатку. А наутро его там не оказалось.

— И тут лукавство… к чему ни прикоснись — всюду двойное дно или того хуже… — покачал головой Мехмед.

— Боюсь, что мы просто привыкли к убогим правителям Римской империи. — осторожно произнес Халил-паша. — Судя по тому, что было в прошлом, поведение Константина — обычно.

— В прошлом, это когда?

— До взятия города крестоносцами. Я бы даже сказал… до рождения нашего Пророка. Во всяком случае сам Константин многократно говорил, что учится у Константина Великого, Феодосия и Юстиниана. Это как раз те годы.

— И насколько он хорош как ученик?

— Если вы позволите, — снова подал голос итальянец, — он лучший их ученик. Быть может, тот, кто даже превзошел учителей.

— Ясно, — сухо произнес Мехмед.

И закрыв глаза, начал растирать лицо ладонями, словно бы отгоняя сон. На самом деле он боролся с эмоциями. Ему хотелось кричать… убить всех своих помощников… крушить и ломать… Чувство стыда и беспомощности порой творит чудеса, особенно когда очень больно признавать виноватым себя и очень хочется обвинить хоть кого-то. Да так, что жжет нестерпимо. Наконец, добрых минут пять спустя, он открыл глаза и начал говорить:

— Если мы сейчас отступим, нам — конец. Не мне. Нам. Ибо тогда на сторону Орхана перейдут многие. И ему никто из вас не нужен. Он — друг Константина, он — друга бея Ак-Коюнлу. И он враг нам. Всем нам. Вы можете, конечно, думать иначе, но это ничего не изменит. Отойдем и мы трупы. Все мы.

Мехмед произнес эту свою речь нервно, с трудом сдерживая раздражение и не глядя никому в глаза. Ему было сложно. Очень сложно…

Тишина затягивалась.

— А теперь давайте думать, что мы можем сделать, чтобы выбраться из этой катастрофы. — продолжил он, видя, что не произвел должного эффекта.

Халил-паша же смотрел на султана с вежливой улыбкой и грустью. И пытался прикинуть свой маневр. Мехмед ведь не понимал главного — вес далеко не всех людей в его окружении связано с личной милостью султана. Довольно много рядом с ним, потому что представляют чьи-то интересы. Как великий визирь, например. И вот у них — есть шанс. И, пожалуй, даже большой, так как великий визирь никогда не был сторонником этой войны.

Да, исполнял.

Да, старался.

Но лишь верно служа… что само по себе ценно.

Остальные присутствующие тоже не оценили пассажа султана. Константин вне крепости не казался им опасным. Орхан же выглядел… даже более удобным правителем, чем этот буйный. Особенно сейчас, когда у императора нет нормально подготовленных наследников, а тот же Фома не в пример слабее. И переждать «проблему» просто выгоднее, чем с ней бороться…

* * *

Фома стоял на стене Феодосия и смотрел на лагерь османов, что несмотря на раннее утро был охвачен болезненной суетой. Но не опасной. Это чувствовалось очень отчетливо.

Подошел Джованни с кувшинчиком и парой бокалов.

— Налить?

— Что там у тебя?

— Немного яда. — не моргнув глазом заявил итальянец.

— Тогда до краев.

Хмыкнули.

Оба.

Синхронно.

Отпили вина. И постояв немного, Фома спросил:

— Ты видел это?

— Видел, — кивнул Джустиниани.

— А я пропустил. — Фома глянул в пустеющий бокал. — Не успел из-за сущей мелочи. Живот скрутило. Отошел. Когда вернулся все было кончено.

— Это было красиво… — чуть мечтательно заметил Джованни.

— КРАСИВО⁈ Эта гора человеческих тел⁈

— Я всю жизнь участвую в стычках. Видел многое. Но это было красиво. С точки зрения исполнения. Ты понимаешь? В жизни не мог подумать, что можно ТАК БЫСТРО убить СТОЛЬКО людей.

— Это ужасно… нельзя этим восхищаться… — покачал головой Фома.

— Отчего же? Это выглядит как искусство. Настоящее военное искусство. Султан ждал шага со стороны изменника. И он имитировал его, заманивая врага в ловушку. Это бесподобно!

— Чем же?

— Оно как многослойный цветок. Первый слой — эффективность. Он, не потеряв ни одного бойца, уничтожил тысячи. Редчайший случай.

— И это жутко.

— Это второй слой. Союзники теперь осознают, что он был с ними добр и возился, пытаясь переубедить и перетянуть на свою сторону. А мог бы просто убить. Всех. За ним кровавая каша его политических врагов могла тянуться с первого года правления.

— Могла бы, — нехотя кивнул Фома. — Знаешь, когда я плыл сюда, думал, что еду спасать брата. Что он загнан и мои полторы тысячи воинов — последняя соломинка…

— А оказалось? — спросил Джованни, пригубив вино.

— Что я приехал на праздник, на который меня забыли пригласить.

Джустиниани улыбнулся широко и грустно.

— Знакомое ощущение. Там, кстати, еще несколько слоев.

— И знаешь… — отмахнулся Фома, — глядя на этот ковер из трупов, я понял кое-что очень важное. Я ему не завидую и не ревную.

— Вот так даже?

— Мысленно представил себя на его месте и ужаснулся. Три года назад он вошел в мертвый город, полный ненависти к нему. Не имея ни денег, ни власти, ни людей. Взошел как на эшафот. Тогда мне казалось именно так. И все мои мысли были лишь о том, как укрепиться в Морее. Ибо там еще имелась надежда удержаться, в отличие от столицы.

— Взошел на эшафот… — медленно повторил Джованни. — Ты только особенно впечатлительным не говори. А то после всех этих побед они начнут болтать про всякое опасное и еретическое. Без злого умысла.

— Понимаю… сам такое думаю.

— И ты тоже?

— Я… я не понимаю. Ничего не понимаю. С ним как-то стало удивительно сложно и просто одновременно. Ты никогда не знаешь, как он выкрутится из ситуации. Даже самой отчаянной. Но ты твердо понимаешь — выкрутится. Мир наизнанку вывернет, но вылезет. Это чудовищно… просто чудовищно… но это и прекрасно.

— Он как-то заметил, что от прекрасного до ужасного всего один шаг. Тонкая грань.

— Это что-то понятное только ему… как обычно. — усмехнулся Фома. — Другой взгляд на мир. Порой мне кажется, что у него нет ничего святого. Ни капли. Просто животное умное, хитрое и безжалостное. Живое воплощение ночных кошмаров. А потом выхожу на улицу и вижу людей… и замечаю, что они больше, чем раньше улыбаются. Жить стали лучше. Понимаешь? Весь этот оскал бездны, который ты видел… он ради них. И это так странно.

— Еще страннее видеть, когда правитель благостен и набожен, а его народ на глазах нищает и хиреет. — согласился Джованни.

— Да уж… словно бы все наоборот… ведь у набожного правителя и людям должно жить лучше. Но нет. Никогда такого не случается. У таких наоборот — все идет вразнос…

— Так может быть все, что говорит твой брат — правда?

— От этого становится еще больнее и обиднее. Я бы не смог. Потому и не ревную.

— А вот в это, прости, не поверю.

Фома чуть помедлил, а потом процитировал четверостишье на латыни с той закладки, которую ему подарил Константин.

— Это его стиль… смысл… — почти сразу произносит Джованни.

— Нам чужды безумие, ярость и крик, мы держим контроль над собой. — тихо-тихо и очень медленно повторил Фома. — Я все жду, когда он сорвется. А он, как бык, прет себе вперед и прет.

— Бык — старый символ Римской империи.

— Языческий, да.

— Но говорящий.

— Образы… смыслы… это все какое-то безумие. Я все чаще ловлю себя на мыслях о том, что не удивлюсь, если по утру в порт зайдут Аргонавты, а Зевс опять заделает очередного бастарда земной красавице.

— Но-но… — хохотнул Джованни.

— Скажешь — нет?

— Не скажу. — внезапно став серьезным, ответил итальянец. — Я тоже это чувствую. Что мы живем в какую-то сказочную эпоху… перемены невероятных масштабов, чудеса, люди-герои, прямые вмешательства Бога… а то и Богов.

— Теперь богохульствуешь уже ты…

— Да я тоже не понимаю, что происходит. И какая только глупость в голову не лезет. — отмахнулся он.

Постояли.

Тихо.

Где-то вдали шумел османский лагерь.

И никто не понимал важного, можно даже сказать фундаментального перехода, который произошел тихо и буднично. В сознание элит Римской империи стал возвращаться древний миф. Античный. Но не эллинский, а именно римский.

Эллины-то как жили? Еще в Античности они перешли в режим «великие предки и убогие потомки», который сводился к модели, в которой герои действовали в прошлом. Все великое случилось там. А они… они просто влачат жалкое существование. В тени. В проедаемом наследии. Что наложилось и на восприятие христианства, дав особую его специфику.

Античный Рим жил иначе.

Он не откладывал в прошлое реальность и действовал так, будто бы герои прямо сейчас ходят по земле, как и боги. Вплоть до того, что в таверне можно случайно встретить Юпитера, решившего выпить пива и поорать песни, после совращения очередной девы.

Пошло.

Грубо.

Но упрощенно в головы этих двоих зашло именно это ощущение. И они уже утром стали его транслировать, распространяя среди своего окружения. Возвращая Римской империи ее атмосферу, давно утраченную и замещенную всяким вздором и упадничеством…