1452, июнь, 3. Константинополь

— Ты снова не спишь? — тихо спросила Анна, подходя к мужу на стене.

— А? А ты почему не в постели? Поздно уже.

— Не могу спать без тебя.

— Шутишь?

— Нет, — произнесла она и обняла мужа. — Я боюсь за тебя.

— Поясни, — нахмурился Константин.

— Спишь мало. Все работаешь и работаешь. Как бы хворь какая не приключилась. Пойдем. А эти все равно никуда за ночь не денутся, — махнула она в сторону османского лагеря.

— Ты сама на себя непохожа. — прищурился император.

Она осторожно оглянулась, проверяя, нет ли рядом кого, и тихо добавила:

— Мне птичка в клювике принесла весточку одну. Будто у наших гостей непрошенных здесь друзья какие-то есть. И они ждут действий с их стороны.

— Да? И откуда же прилетала эта говорливая птичка?

— От людей, что пришли с Фомой.

Император нахмурился.

Несколько дней назад в Константинополь действительно прибыл его брат. Да не просто так, а с войсками и на венецианских кораблях. Торговых. Которые перебросили его личную дружину и тех, кого взяли по военному налогу.

Совокупно — полторы тысячи человек.

Не так чтобы много или сильно значимо, но это была достаточно приличная копейная пехота. Стеганка, большой щит и шлем шапель давали пусть не самую надежную защиту, но вполне приличную. Во всяком случае перед османами. Из оружия: типовое копье. Короткое. С одной стороны — широкий листовидный наконечник, с другой — граненый штык подтока для пробоя кольчуг.

Дельно?

Так-то весьма. Если эти ребята встанут в каком проходе или проломе — очень непросто их будет в лоб выбить. Что натиском, что луком. Но и это еще не все — он начал их работать пращой. Точнее, фустибулом. Из-за чего они получались чем-то вроде классической средней пехоты периода ранней Византии. Надо — постреляют, надо — встанут в стену щитов. До полноты образы им не хватало выдать хоть какие-то металлические доспехи. Хотя бы самые дрянные кольчуги. Но и так неплохо…

Пелопоннес же остались караулить архонты. Их попросту не удалось убедить пойти воевать за общее дело. Во всяком случае пока…

— Так ты знал? — ахнула супруга, возвращая Константина к разговору. Видимо, что-то такое проскользнуло по его лицу, а Анна уже очень неплохо научилась мужа считывать.

— Что я знал? — наигранно переспросил император.

— Что на тебя идет охота! И молчал… боже… боже… как ты мог⁈

— Милая, ну что ты такое говоришь?

— Расскажи мне! Все расскажи! Я должна знать! Я хочу помочь! — порывисто произнесла она, заглядывая Константину прямо в глаза. — Я не хочу потерять тебя! Понимаешь⁈

— Все под контролем.

— Что⁈ Под каким контролем⁈

— Давай для начала разберемся о том, кто и что тебе сказал. Поверь — это важно.

— Дочь Дмитрия беседовала с женой Фомы на днях. И та проговорилась о том, что среди османов ходит слух, будто у нас в городе большой предатель. А она с матерью это обсуждала.

— Как неосторожно, — фыркнул император.

— Вдова твоего брата сама потом пришла и все рассказала. — серьезно заметила Анна. — Она очень переживает из-за того, что их станут подозревать в случае чего.

— Хорошо. А кто жене Фомы это все рассказал?

— Венецианский капитан. Во всяком случае, мне она ответила именно так. Подробно все описав. Его уже не было в городе, но кое-что косвенно проверить удалось. Часть их разговора слышали другие спутники.

— Венецианцы… Как предсказуемо, — добродушно улыбнулся император.

— Так ты думаешь, что это их рук дело? — немного удивилась Анна.

— Нет. Конечно же, нет. Я просто хочу выяснить, кто и как узнал об этом. То есть, выстроить всю цепочку.

— Я думаю, что венецианцы знали об этом напрямую из осадного лагеря. Ты же помнишь — они возили им еду. Вначале.

— Да, те еще черти, — хохотнул император.

— Почему черти? — опешила супруга.

— Понимаешь… мой человек переписал все корабли, которые возили еду Мехмеду. С именами капитанов. И о чудо. Все корабли, что к османам ходили, пришли и к нам. Совпадение?

— Едва ли, — покачала головой супруга. — А чего ты удивляешься? Думаю, что в Эгейском море у них не очень много кораблей. Вот и пользуются, чем располагают.

— Да, я тоже так думаю. Это меня и тревожит. Почему они это сделали? Что они задумали? Они ведь пытались уже провести переворот в моих землях на Пелопоннесе. И не один раз. На самом деле даже к тому восстанию Дмитрия они были причастны. А тут раз — и вывезли Фому с таким отрядом. Как удобненько…

— Они же предлагаю династический брак. — нахмурилась Анна. — Может, образумились?

— Венеция? Даже если это так, веры им нет. Сам факт существования крепкого правительства тут, в Константинополе, противоречит их экономическим интересам. Быстрорастущее производство тканей — тем более. Что бы они ни говорили — это не имеет никакого смысла.

— Ты против этого союза?

— В таком виде — да. — улыбнулся Константин. — Я сам назначу им того, за кого отдам дочь Дмитрия.

— А в чем тогда смысл? Ты же только что сказал, что это все лишено смысла.

— С Венецией — да. А с родом — нет. Я хочу выбрать такой, что будет легче всего перетянуть в римские нобили и поставить на защиту его собственных экономических интересов. В рамках Римской империи.

— Оу… и много таких?

— Я пока думаю. Без понимания подводных течений и конфликтов в Венеции сложно принимать решение. А мои люди еще собирают сведения…

— Как интересно, — улыбнулась Анна. — А эта история с «другом» османов?

— Это патриарх, — оглянувшись, прошептал Константин.

— Что⁈

— Все в порядке. Он это все устроил по моему приказу, чтобы дать османам надежду на готовящуюся измену внутри города и провоцируя на преждевременное выступление. Неподготовленное толком.

Супруга замерла.

Она вперилась взглядом в это добродушное выражение лица мужа и несколько секунд стояла словно парализованная. А потом расхохоталась. Словно заядлая истеричка — до слез.

— Да ладно тебе, — приобнял ее муж.

И в этот самый момент она встречно обняла его, перестав смеяться. И поцеловав произнесла:

— Обожаю тебя!

— Тебе понравилась моя шутка?

— О да… Но ты прав, ситуация с Фомой выглядит так, словно венецианцы хотят избавиться от вас обоих. Разом. Ты уверен, что кроме твоей игры никто не ведет свою?

— Организовать восстание в городе невозможно. Не в такой ситуации. А отдельные проказы. Что реально можно сделать? Я выделяю только три краеугольные угрозы. Прежде всего это поджог складов с едой, отравление цистерн с водой и открытие штурмовых калиток.

— И там у тебя основные внутренние патрули и посты.

— Да. Именно. И мы ведем активный сбор слухов хоть как-то касающихся возможных пакостей. Невозможно подготовить действие даже трех-пяти человек сообща и не проболтаться об этом. А одиночку мало что могут.

— Мне кажется, что именно одиночки и представляют главную угрозу. Представь, что османы или… хм… венецианцы подкупили кого-то из служивых. И он, стоя на посту у одной из штурмовых калиток, просто отравит своих сослуживцев.

Константин нахмурился.

— В городе стало много союзников. Понимаешь? Это хорошо. Но… ты уверен в них?

— Разумеется, нет.

— Вот… А теперь представь, что не только ведешь игру?

— Надеюсь.

— Как-как? — опешила жена.

— Мне порой бывает невыносимо скучно с этими людьми. — натужно улыбнулся Константин. — Да и… понимаешь, играть с профессионалом — это искусство. Это красиво. Это особая эстетика. А когда ты пытаешься компенсировать идиотизм, глупость и тупость… ну такое. Никакого удовольствия. Это как чистка навоза на конюшне. Надо, но…

— Битва со своими… — ответила грустной улыбкой Анна.

— Да. Но другого народа у Него для нас нет…

* * *

Николай Vсидел за столом и теребил четки.

Перед ним стоял человек в свежей одежде, но обветренное и сильно загорелое лицо выдавало долгое время, проведенное им в походе.

— Давно прибыл?

— Утром.

— Все закончилось? — с какой-то затаенной надеждой спросил Папа.

— Нет. — покачал головой визави.

— Тогда почему ты здесь? Я же тебя отправлял к султану, приглядывать за ним.

— Потому что я не мог доверить эти сведения бумаге. И медлить тоже. Слишком это все важно.

— Константин? Опять он что-то учудил? — устало и с какой-то болью спросил Папа.

— Да.

— Рассказывай.

— Понимаете… я двадцать лет на войне. Вы и сами знаете, сколько кампаний я прошел. И осады, и сидения, и морские дела, и иное. Даже у мамлюков как-то…

— Знаю, — перебил его Николай. — К чему ты клонишь?

— Это что-то новое. Это… мне кажется, что Константин перевернул все военное дело на суше и на море. Особенно на море.

— Как это? — несколько опешил Папа.

— Давайте я расскажу по порядку. — произнес мужчина, несколько секунд помедлил и начал доклад. — Подходить к городу османы начали в апреле. Внезапно. Не объявляя войны. Рассчитывая застать, император врасплох. Но… он их ждал. Понимаете? Ждал. И посадил розы.

— Чего⁈ Какие розы? При чем тут розы?

— Обычные розы. Много. Как раз там, где удобнее всего ставить осадный лагерь. Еще года два назад. Тогда этому не придал никто значения. А зря. Более того, он еще обрызгал их чем-то мерзким, из-за чего от них пованивало немного навозом, а царапины, которые оставались после их шипов, чаще обычного загнивали. Сильно чаще.

— Хм…

— Да. Удивительно изящный ход, я вам скажу. Он встречал осаждающих цветами. Ядовитыми. А рядом с ними было набито много крохотных ловушек — колышков. Маленьких таких, едва выступающих из земли. Мерзость та еще. К счастью, султан быстро сообразил и отправил команды по вырубанию цветов и забиванию колышков. Но и так много людей потерял.

— Действительно, красиво, — хмыкнул Николай.

— А потом в войско пришел кровавый понос. Недели от осады не пришло. Обычно-то два-три месяца до него проходит, а тут — сразу. Осмотрев колодцы, в них нашли мертвых животных. Небольших. Достаточных для того, чтобы слабило, но слишком маленьких, чтобы сильно отравиться. Хорошо, что Мехмед, словно бы чувствуя, обзавелся опытными медиками.

— Много людей погибло?

— За первый месяц около тысячи закопали. Еще до десяти тысяч просто болели. Понимаете? Константин глядел на это все со стены, улыбался, что-то рассказывал своим спутникам, а армия его противника таяла.

— Я не удивлен, — перестав перебирать четки, произнес Николай, откидываясь на спинку стула. — Этот человек такая зловредная вошь, что было бы странно, если он не нагадил каким-то таким образом.

— Ваша прозорливость не знает границ, — поклонился собеседник.

— Не надо лести. — отмахнулся Папа. — Что было дальше? Или ты прибыл только из-за этого?

— Морской бой. Дальше случился морской бой.

Сказал этот человек и замолчал.

Папа терпеливо ждал, видя, как его собеседник собирается с мыслями.

— В тот день я отправился к причалам, куда должны были прийти венецианские корабли. Чтобы передать послание вам. От осадного лагеря этого бы я не увидел все. Там ведь только шатер султана на подходящем холме. И то — далеко. Слишком далеко.

— Понимаю. Генуя выставила флот?

— Нет. Если бы, — усмехнулся визави. — Нет. Из Золотого рога вышло три «прогулочных кораблика». Помните, я докладывал вам о них?

— Это те, что очень похожи на крупные нефы и часто ходили в море для каких-то танцев на воде?

— Да.

— Всего три? А еще?

— За ним вышли две галеры генуэзцев и пять малых нефов томарцев…

— Что? И они тут⁈

— Да, — чуть ехидно усмехнулся докладчик. — Император размахивает старыми документами тамплиеров, словно боевой дубиной. А потом за него выступают… эти… Совпадение?

— Все эти десять корабли выступили заодно?

— Нет. Но сие и не требовалось. Эти три нефа сами справились. Играючи. Словно большие дяди разогнали пинками и затрещинами мальчишек, что шумели во дворе.

— Как⁈ — нахмурился Папа.

— «Греческий огонь». Они его очень широко применяли, поливая им вокруг себя. Удивительно часто стреляли из бомбард. Судя по звуку выстрелов. Ну и работали арбалетами. Их группа нефов, слажено идущая гуськом, проходила мимо причалов шагах в двухстах, и я смог на них поглядеть. Даже сифоны «греческого огня» приметил, которые удивительно походили на старые рисунки.

Папа побледнел.

Крепко.

А пальцы его сжали четки так сильно, что казалось, сейчас сломают их или раздавят.

— Османского флота больше нет. Все десять галер погибли. Остальные корабли либо последовали за галерами, либо разбежались — кто куда. Большая часть из них — это торговцы и пираты, собранные султаном под свои знамена. И они посчитали свой долг исполненным… сразу, как попали в ту бойню.

— Три нефа разгромили десять галер и сотню малых кораблей?

— Да.

— Вы сами хоть понимаете, как это звучит⁈

— Можете меня казнить, если вы мне не верите. Но это ничего не изменит.

Папа начал перебирать четки, потупившись.

Молча.

Явно пытаясь осмыслить это событие.

— А что говорят в лагере? — после долгой паузы спросил Николай.

— Да только о нем и говорить. Особенно после того, как он учудил и повесил всех османских капитанов, что выловили на месте боя.

— Это еще зачем?

— Выставил со стен бревна и повесил на них. Прикрепив табличку на груди каждому. Где-то написав «пират», где-то «работорговец». А перед тем его глашатай с помощью какого-то устройства, что делало его особо громким, зачитал приговор. Пояснив, что этих людей казнят как разбойный люд и тех, кто посмел торговать христианами словно скотом.

— Что он сделал⁈ — ахнул Папа.

— Казнил работорговцев и пиратов. А этим промышляли все османские капитаны. И я вам скажу — новость эта как лесной пожар распространяется по Румелии и Анатолии.

Папа пожевал губами и уточнил:

— Он повесил только капитанов?

— Всех, кто был вовлечен в дело. И на каждого, кого казнили, зачитывали обвинение. Детальное. Капитанов повесили прямо напротив шатра султана. Остальных по левую и правую руку от них.

Папа перекрестился. Медленно и степенно.

— И что дальше?

— Я не знаю. Ситуация отчаянная. Уйти Мехмед не может. Оставаться тоже. Это все ведет к катастрофе. Страшной… просто ужасной.

— Понимаю. Да. Конечно. Но я спрашивал вас о другом. Что конкретно говорят о Константине в лагере?

— Его стараются по имени не называть. Кто-то считает его колдуном, кто-то гением, кто-то демоном в человеческом обличье.

— А что султан?

— Он серый… скорее даже землистый лицом. Будто из него вынули надежду.

Николай прикрыл глаза и поджал губы, чтобы преодолеть эмоциональную вспышку и взять себя в руки. После чего произнес:

— Ступай. Отдохни. Благодарю тебя за службу.

— Если вы позволите, я бы сегодня же отправился обратно. Все развивается слишком быстро и…

— Вы правы, езжайте.

Визави поклонился и вышел.

Папа же встал и подошел к окну. Там стоял тихий римский вечер. Где-то лаяла собака и кричал ребенок. Ничего необычного. Как и всегда. Николай же смотрел на все это, слушал и тихо цепенел от ужаса, осознавая масштаб происходящего.

Последствия.

Полностью меняющие многое расклады на политической карте Европы, а, возможно, и мира. Ну и его судьбу, заодно…