1452, май, 22. Константинополь

Это был обычный день осады. Самый простой и ничем не выделяющийся…

Османы только-то навели порядок в лагере, очистив его, наконец, от всяких пакостей. Не бесплатно. Кое-какие потери уже появились. Летальные. Начав формировать кладбище невдалеке от осадного лагеря.

Кто-то умер от заражения крови.

Кто-то неудачно упал на столбик.

Кто-то уже познакомился с «боевым поносом» — обычным в такого рода предприятиях. Особенно если с водой имелись проблемы. Все осады этим походили друг на друга. И эта не была исключением. Скорее наоборот — эталонной погибелью. Без славы и почета.

Мехмед ходил мрачный как туча.

Город он обложил, но уже потерял около тысячи человек. Без единого выстрела! Что давило на мораль, как и та история с белкой истеричкой. Ему пришлось даже казнить этого неудачника, обвинив его в оскорблении величества, дескать, с титулом напутал.

Только эффект оказался обратный.

Так что осада шла, но такая — вялая. Конечно, кое-какие работы уже начали вести, но…

Император вышел на стену.

Прошел в башню.

Подошел к телескопу. И взял чашечку кофе, которое ему уже принесли сюда.

Телескоп.

Линзы получить приемлемые не удалось. А вот золотые зеркала вышли на загляденье: вогнутое большое диаметром в фут[1] и небольшое плоское.

Все.

Классические телескоп Ньютона, только изготовленный заметно раньше. Его делали для наблюдения за небесными телами, опираясь на античные наработки, но по техническому заданию императора. Впрочем, как обычно. И уже где-то год телескоп верой и правдой служил в обсерватории, давая целую прорву новых сведений. Так-то революционных, просто пока не опубликованных. Однако война внесла коррективу: император распорядился вынести его стену Феодосия, чтобы иметь возможность отслеживать все в лагере противника. Увеличение у телескопа было подходящим, а цветовые искажение из-за материала зеркал, не играли ровным счетом никакой роли.

Этот прибор активно использовался практически круглосуточно. Для чего вокруг него организовали полноценный замаскированный пункт наблюдения, разместив его в крытой башней. Снаружи — не разобрать что тут и непогода не помеха…

— Что у вас там? — поинтересовался Константин, когда вся суета у телескопа завершилась.

— Все спокойно. — доложился командир тройки палатинов.

— И только?

— Османы не предпринимают никаких активных действий. — пояснил астроном, которого «припахали» к этой службе. — Ведут обычные планомерные работы.

— Копают траншеи?

— Копают. Вот здесь, здесь и здесь ведут их, — произнес астроном, показывая на карте, прикрепленной к стене на специальном щите. Чтобы разными фигурками на булавках крепили на ней обнаруженное.

В динамике.

— Мы подозреваем, что вот тут идет подкоп. — заметил палатин.

— Какие признаки?

— Там овраг. И туда постоянно ходят люди да ездят подводы крытые. Могли бы и склад какой сделать, но слишком близко к нам. Очень похоже на подкоп.

— Уже связывались с нашими слухачами?

— Так точно. Предупредили…

Доклад был детальным, но мелочным.

Император выслушал его. Поблагодарил всех за службу. И отправился в порт.

Внезапно.

Для всех.

Инспекция кораблей была вчера и обычно он не имел привычки два дня подряд людей кошмарить. А тут — направился.

— Что случилось? — встревоженно спросил Лукас, который с вчерашней проверки сидел в порту и руководил исправлением выявленных недостатков. Не так чтобы серьезных, но… это его отвлекало от выматывающей нервы осады. И он охотно в этих делах тонул.

— Боевая тревога. Выходим в море. — спокойно произнес Константин.

— ЧТО⁈

— Боевая тревога! — гаркнул император уже намного громче. — Всем занять места согласно боевым предписанием и приготовиться выйти в море!

— Слушаю! — ответил тесть и «ускакал» поднимать всех.

А император взял у одного из спутников песочные часы и стал наблюдать за развернувшейся суетой.

Наконец, двадцать минут спустя, запыхавшийся Лукас подбежал и доложил:

— Корабли к выходу в море приготовлены.

— Отлично. Тогда выходим. Я пойду на твоем корабле. Распорядись поднять мой личное знамя.

— Да… конечно… — как-то напряженно и неуверенно ответил Лукас.

— Что происходит⁈ — крикнул подлетающий верхом на коне Джованни Джустиниани.

— Navis Imperialis будет наступать! — с удивительно светлой улыбкой ответил ему император, также немало смущая и удивляя…

И закрутилось.

Джованни по команде поднял две полноценные галеры, которые стояли тут, в Константинополе. Формально просто так. А фактически выступая важным инструментом противодействия перетаскиванию османских кораблей волоком в Золотой рог. Одним своим наличием.

Причем, в отличие от османских галер, эти уже по инициативе императора комплектовались исключительно гребцами-добровольцами, которых принимали под контракт с усиленным питанием. Через что они за год немало так «раскабанели», станов сильным подспорьем в абордажных делах.

Маршал томарцев был тут же. Он со своими людьми охранял порт. Поэтому увидев суету и поняв, что происходит, тут же включился. Все-таки пять нефов, пусть и небольших, это очень неприятные цели. Особенно если их набить латниками и арбалетчиками.

Но они все не успевали.

Просто не успевали…

Три галеона, ну то есть, дромона, держась красивой линии вышли из Золотого рога и направились к импровизированному порту в Мраморном море. Туда, где османы организовали важный логистический узел по снабжения. Ну и заодно там же стоял флот: десять галер и около сотни более мелких кораблей. В поздней классификации их можно было бы отнести к полугалерам и большим гребным лодкам…

Три корабля выглядели такой лакомой и легкой добычей.

Ну… относительно легкой. Все-таки османы регулярно занимались пиратством и отлично понимали нефы, а визуально эти дромоны напоминали именно их, было «потно» брать. Но не при таком численном превосходстве, позволяющим буквально облеплять каждый корабль… и топить абордажем многократно превосходящих сил.

Всколыхнулись моряки на берегу.

Бросились к своим кораблям.

И когда имперская эскадра уже приблизилась где-то на римскую, османы ринулись ей навстречу. Разглядев императорский штандарт, который стал для них просто как красная тряпка.

Португальцы и генуэзцы не успевали.

Сильно.

Когда между дромонами и первыми османскими галерами было уже около десятой части мили Джованни только обогнул Константинополь. Томарцы же только выходили из Золотого рога.

— Это безумие! — прошептал Лукас, глядя на надвигающуюся армаду кораблей.

— Это не безумие… — покачал головой Константин. — Это Спарта!

— Что? — опешил Нотарас.

— Именно это сказал рекс Леонид персам, перед тем как они разбили в дребезги свое лицо о триста его воинов. Не забывайте, я правил из Мистры — это же самый центр Лаконии, старой Спарты.

— Но Леонид погиб! И его люди!

— Да, но Эфиальт не сможет провести врага к нам тыл. Посмотрите кругом. Гор на этой воде не плавает.

— Вы не в себе… — снова покачал головой Лукас.

— Ave Imperatori Caelorum[2]! — громогласно Константин и широко перекрестился, поцеловал нательный крест. — Командуйте мой адмирал. Командуйте. Он смотрит на вас.

— Я… это безумие! — повторился мегадука.

— После взятия Иерусалима Готфрид Бульонский вывел своих людей и атаковал многократно превосходящие сил агарян. И победил их. Потом при Аскалоне победил их объединенные силы. Неужели вы хуже? Неужели мы все хуже⁈ — буквально кричал Константин.

Выдержал небольшую паузу.

Отстегнул пояс с клинком и бросил его на паузу. После чего громогласно заявил:

— Докажите, что не только у франков достает мужества защищать свою веру! Я вверяю вам свою жизнь. Или убейте меня и сгубите всех на этом корабле. Или победите!

Лукас затравленно огляделся.

На трех дромонах находилось три сотни палатинов в латах. Они были основной ударной силой. При необходимости они же и с арбалетов работали. И взгляд этих палатинов был ТАКИМ жгучим, что Лукас он… испугался бояться. От чего его чуть удар не хватил. Но он выдержал.

Нервно сплюнул.

И скомандовал:

— Первый и второй огневой расчеты по головным галерам — готовься!

— Первый готов!

— Второй готов! — донеслось от сифонов с «греческим огнем».

Система сифона оказалась посложнее, но в основе своей оставалась разновидностью помпы, которая выплевывала далеко струю огневой смеси[3].

— Первый пост! — рявкнул Лукас. — Бей по готовности!

— Есть по готовности! — донеслось с носовой надстройки. И почти сразу защелкали арбалеты. Дистанция уже была вполне подходящая.

Секунда.

Десятая.

Тридцатая.

И тут от первого огнеметного поста донеслось:

— Дистанция!

— Жги!

И четверо мужчин сразу навалились на рычаг хитрой помпы, которая выплевывала порцию огневой смеси узкой, жесткой струей. Сквозь небольшой факел, горячий у «дульного среза» сифона, поджигая ее.

Мгновение.

И на османской галере, идущей по правому борту от головного дромона, раздались вопли ужаса. Людей, что столпились там, на носу галеры, изготовившись для абордажа, обдало огнеметной струей.

— Кархарадон. — холодно и с какой-то жутковатой улыбкой произнес император.

Лукас с болью и ужасом глянул на него, но ничего не сказал, не сумел. От второго огнеметного поста донеслось:

— Дистанция!

— Жги! — каким-то надрывным, хриплым голосом крикнул мегадука, глядя в глаза Константина.

Тот еще шире улыбнулся под рев новой партии загоревшихся людей.

Подошел.

Положил обе руки Лукасу на плечи и произнес:

— Не бойся. Все грехи я беру на себя. Просто делай то, что должен. Просто иди до конца.

— Идти до конца! — рявкнули палатины на корабле, что слышали его слова.

— До любого конца! — отозвались другие палатины, что стояли дальше.

Мгновение и этот клич стал доноситься с двух других дромонов. Как какое-то скандирование. Как мантра. Как самовнушение. Отчего ужас накрывшись Лукаса стал еще более глубоким, экзистенциональным. Буквально выжигающим все эмоции и сомнения.

Несколько секунд.

И носовые огнеметные посты дали по новому залпу, заливая огнем уже кормовую часть невезучих османских галер. Те уже пытались отвалить… отклониться, выйти из действия «греческого огня», но… не свезло.

Эта демонстрация сказалась на всем османском флоте.

«Греческий огонь» считался забытой технологией, и никто не думал его увидеть. А он вот он. И давил на психику жутко. Да и его демонстрация давила на психику самым сокрушающим образом. Все ведь видели эти фигурки, объятые пламенем, прыгающие в вводу… эти галеры, которые уже полыхали как натуральные костры… эту невозможность защитится…

И тут ударили бомбарды.

Малые.

Где-то полфута римского калибром и глубиной канала ствола в полтора фута[4]. Этакие короткие гаубицы. Считай 24-фунтовые карронады конца XVIII века. Император их ставил на простейшие станки, но заряды увязывал в мешочки — картузы. Отдельно пороховой, отдельно — картечный…

В 1410 году при обороне Белграда была впервые применена картечь. Скорее ее эрзац вариант. В ствол бомбард насыпали каменных дроб и стреляли им для отражения натиска атакующих. Особенного резонанса это не дало, оставшись региональным событием. Притом не массовым.

А тут… по четыре легкие бомбарды, что смотрели с борта каждого из дромонов, стреляли с удивительной частотой. Как не заряди — обязательно какой-нибудь низкобортный кораблик с кучей людей окажется шагах в пятидесяти — ста. И это отлично дополняло четыре огнеметных поста — по два на нос и корму. А также сотню латников, которые сейчас работали из арбалетов, включаясь в рукопашную свалку по мере необходимости.

Дромоны же шли сквозь османский флот, бахая из бомбард, прыская огненными струями и непрерывно щелкая арбалетами. А флот… он разбегался…

Джованни же смотрел на все это и не верил своим глазам.

— Как⁈ КАК⁈ — прохрипел он, указывая рукой на творящийся ужас.

И никто ему не мог ответить.

Никто.

А дромоны тем временем прошли через османский флот как раскаленный нож сквозь масло, и заложив вираж, начали отрезать его от берега. Вновь идя на сближение.

Опасное.

Жуткое.

Но никто из османских капитанов к этому уже не стремился. Они лихорадочно пытались убежать. Сталкивались друг с другом. Врезались в горящие или дрейфующие корабли, попавшие под картечные удары…

Когда Джованни со своими ребятами добрались до места боя тот сместился к берегу. Здесь же, они проплывали сквозь настоящую морскую катастрофу Османской империи и… понимали. Многое понимали. В первую очередь то, что старые флоты попросту сегодня были обесценены.

Все эти десятки галер и малых гребных судов.

Морские орды былого величия.

Они вот тут… только что превратились просто в ничто.

Мехмед тоже наблюдал за этим боем.

Мрачный.

Буквально серый.

Осознающий весь ужас момента… ведь уйти от города он не мог. Сожрут. Свои же сожрут. А оставаться же становилось глупо. Еще не было проведено ни одного штурма. Ни одного — вон, только бомбарды ставили стенобитные. Но он уже понимал — кровью он там умоется по самую маковку.

— Вся надежда только на нашего друга, — тихо прошептал Халил-паша, стоящий рядом.

Мехмед едва заметно вздрогнул и тихо кивнул.

Молча.

Говорить об этом ему не хотелось. Слишком уж сильно давил на психику этот бой. Халил-паша же добавил:

— Теперь подводами от Эдирне возить еду. Дорого.

— Надо убрать лишних людей.

— У него слишком много воинов внутри… опасно…

[1] Римский фут назывался «pes» и был равен примерно 29,6 см.

[2] Ave Imperatori Caelorum (лат.) — Славься небесный император.

[3] Автор решил не описывать состав. Так-то «секрет Полишинеля», но в текущих правовых обстоятельствах не будем дразнить никого.

[4] Калибр в полфута римского это около 15 см, глубина канала ствола в 1½ римского фута — около 45 см.