1452, февраль, 19. Константинополь

Император вошел в здание сената.

Уже здание.

Да — крыши еще не было, да и внутреннюю отделку даже не начинали. Так — чистенько и все. Но это уже было здание…

Он остановился у трибуны.

Глянул на сидящих по кругу сенаторов.

Здесь были все.

И взгляд такой… не передаваемый. Они прошлую встречу еще толком не переварили. И откровенно боялись каждого заседания. Ибо Константин сюда выносил самые сложные и острые вопросы.

Уж кто-кто, а он отлично понимал сущность демократии.

Не власть народа.

Нет.

В этот идеалистический бред он не верил никогда, даже по юности.

Суть ее сводилось к распределению ответственности. Если что-то вводит самостийно один человек, то он за это и отвечает. Лично. А вот если проводить через такой вот сенат, то уже нельзя сказать, что только император виновен. Дело обретает характер чего-то общего, Res Publica[1], как говорили в старину.

Удобно и опасно одновременно.

Поэтому Константин не увлекался и не скатывался в откровенный популизм с полноценными голосованиями широкими толпами. Референдумами там или еще чего. Там ведь как? Это все становилось формально волей народа. Иди — возрази. При правильной же подаче можно было протащить через эти системы голосования вот буквально все что угодно. Без подтасовок. Просто за счет политических технологий. Люди же будут верить — будто это их воля.

Почему же император осторожничал? Классная ведь технология!

Главная угроза проистекала из преимущества. Подобный прием размывал личную ответственность внутри элит, что совершенно недопустимо. Ибо влекло к распаду управляющих контуров. Ведь как известно, если за дело никто не отвечает лично, то его и нет… его не только можно, но и будут саботировать и разворовывать. Поэтому Константин использовал демократические прием только для ключевых вопросов и исключительно в рамках консенсуса властных групп.

Именно групп.

Не больше, не меньше.

Ведь за каждым сенатором так или иначе имелся или образовывался свой шлейф. Формально они все были его командой. Но… имелись нюансы, порою очень толстые…

— Друзья, — произнес Константин, вставая за кафедру, — грядет осада столицы и наш реванш. Мы начнем отбивать старые земли. Что вынуждает нас готовиться, ибо они тяжело поражены духовным распадом и моральным тленом.

Он отпил воды из кубка.

Оглядел сенаторов, наблюдая за их реакцией. Они еще толком не понимали. Вон — сидели настороженные. И продолжил:

— Чтобы словно медик прижигать эту мерзость я предлагаю незамедлительно принять ряд мер. Начать стоит с создания полиции и комитета государственной безопасности. Маленьких для начала. Человек по пять-десять, просто толковых. Первая служба станет выявлять и расследовать такие преступления, как взятки, различные виды хищения, пиратство, мошенничества и прочее подобное. Разумеется, не мельча, так как людей очень мало — только самые крупные и значимые из выявленных. Прошу проголосовать.

Сенаторы медленно и как-то вяло подняли руки. Но все сразу, но все по итогу. Секретарь же, что вел стенограмму заседание это зафиксировал. В том числе для составления последующего протокола заседания.

— Вторая служба будет заниматься организованной преступностью и государственной изменой. Ибо порой это не отличить.

— А что вы имеете в виду под организованной преступностью? — спросил Метохитес.

— Это когда преступники действуют не по одиночке, а бандами. В данном случае крупными бандами, которые имеют того или иного покровителя на самом верху.

Лица сенаторов скисли еще сильнее. Но проголосовали. Все до единого. Просто испугались не проголосовать, ибо это выглядело признанием. А то, что у Константина всегда по несколько слоев буквально во всем, они уже привыкли. И эту игру с попыткой де факто признаться «срисовали» почти мгновенно.

Дальше была создана комиссия для подготовки перехода к состязательной модели суда. Довольно продвинутой.

А потом…

Потом случилась тихая паника.

Константин представил им два законопроекта, которые буквально переворачивали кверху дном все правовое поле.

Первый позволял любому, давшему взятку, заявиться в полицию или комитет, где и покаяться. Это полностью освобождало его от ответственности за дачу взятки. А вот того, кому он ее всучил — получал люлей, если все подтверждалось.

Удобно?

Очень. Потому что, даже если этим правом пользоваться не станут, оно будет висеть как Дамоклов меч над головами всех недобросовестных чиновников. А вдруг конкретно этот пойдет и сдаст?

Второй закон вводил еще один интересный механизм. Скотский в своей природе, но от того не менее опасный и продуктивный. Он сводился к тому, что любой, чья вина доказана по статьям, связанным с коррупцией и организованной преступностью, обязан был сотрудничать со следствием. То есть, сдавать своих. Если же он этого не делал, то имелась возможность законно все имущество его семьи обратить в доход державы.

Всего имущества.

Вообще.

Даже того, которое они заработали честно.

То есть, формально их должны были раздеть донага и выгнать «на мороз» в буквальном смысле слова. И супруга или супругу, и детей, и родителей, и братьев с сестрами.

Удобно?

Ужасно удобно.

Опять же не самим фактом применения, а угрозой обнуления благосостояния семьи. Что должно было сделать уважаемых людей весьма говорливыми в случае задержания.

В теории.

Константин не верил в то, что коррупцию можно победить. Нет. Идеалистом или наивным он не являлся. Он стремился эту болезнь не победить, а лишь снизить ее тотальность до приемлемого уровня. Рассчитывая на то, что вкупе с подобными мерами и личной ответственностью за все на государственном уровне это должно дать положительный эффект.

Наверное.

Или не дать. Но бездействовать и уповать на чудо было непозволительной роскошью…

* * *

Фома Палеолог стоял у окна и наблюдал, как по двору шел садовник. Тот же самый, что и тогда, во время первой и самой сложной беседы с архонтами. Только теперь в теплом плаще, потому что февраль был полон холодных ветров.

В дверь постучали.

— Венецианцы, — тихо произнес слуга, словно бы боясь реакции деспота.

— Пусть подождут час. Скажи, что я занят. И напомни мне, когда время будет подходить.

— Все сделаю.

Фома проводил взглядом. Постоял еще немного у окна. Допил свой бокал разбавленного вина, теплого, со специями. И разместившись поудобнее в кресле решил почитать.

Одиссею.

Неожиданный выбор, но… он давно хотел.

В таком виде венецианцев деспот и принял. Камерно, уютно, за чтением.

— Зачем вы пришли? — с усталым видом поинтересовался Фома, перебивая гостей сразу, и не давая им озвучить ритуальные формулы приветствия.

— Кхм… — поперхнулся байло. — Венеция вновь обращается к вам с дружеским словом.

— Дружеским? — с каким-то неуловимым оттенком издевки переспросил деспот.

— Республика обеспокоена угрозами вашим землям.

— Я ценю ее обеспокоенность, — равнодушно произнес Фома, переворачивая страницу.

— Вы так спокойно об этом говорите? Мехмед победил Орхана и готовит войну против вашего императора. Вы — следующие. Это все вопрос месяцев если не недель.

— Допустим. — чуть зевнув, кивнул Фома.

— В этой ситуации мы хотели бы заверить вас, что Республика готова к более решительной поддержке ваших земель.

— Это какой же? — спросил деспот.

Байло протянул ему свиток.

Фома даже не шелохнулся. Поэтому венецианец был вынужден пройти вперед и положить свиток на столик. А потом отвечая на невысказанный вопрос:

— Там предложение. Письменно. Венеция предлагает защиту: войска, флот и деньги.

— А что в обмен?

— Признание ее особенной роли в этой земли.

— Я почитаю, — словно бы нехотя ответил Фома. — Сейчас я немного занят. Одиссея. Очень рекомендую вам. Очень.

— Понимаю, — вежливо поклонился байло. — Но положение крайне серьезное. Ваш брат, при всем уважении, предельно занят Константинополем. Если Мехмед нанесет удар, а он его нанесет, кто вам поможет?

— Брат. — спокойно и без тени сомнения произнес Фома.

— Брат ваше едва ли сможет вам помощь.

— А Венеция, значит, сможет? — едва заметно улыбнулся он.

— Венеция сможет.

— В обмен на признание ее сюзереном, а себя ее вассалом.

— Мы предпочитаем говорить — союзники.

Фома усмехнулся.

Не зло, не насмешливо — устало.

— А что я с этого получу? Не Пелопоннес, а я.

— Вам мало защиты?

— Если бы вы были способны кого-то защитить Салоники бы не пали. Нет. Это пустые слова. Мне нужно что-то реальное, что-то что можно пощупать.

— Деньги. — чуть пожевав губы, произнес байло.

— Сколько?

— Пятьдесят тысяч дукатов сразу. И сто тысяч после подписания окончательного договора и размещения наших гарнизонов.

— Сто пятьдесят тысяч.

— Это очень большая сумма. Очень!

— Это просто смешная сумма, — фыркнул Фома. — Особенно для того, что вы у меня просите.

Байло нахмурился.

Переглянулся со своим спутником и осторожно спросил:

— Я не уверен, что правильно вас понял. Вы… вы торгуетесь?

— А разве вы пришли не торговать? Точнее меня покупать.

— Мы пришли с предложение.

— Вот я его и обсуждаю. — оскалился Фома, в глазах которого сверкнуло что-то недоброе.

Венецианцы переглянулись вновь.

Это была не та реакция, на которую они рассчитывали. Совсем не так…

— Назовите вашу сумму. — наконец, осторожно, практически трепетно произнес байло.

Фома посмотрел на них внимательно.

Хмыкнул.

Положил книгу на стол, не забыв про закладку. Странную. Ее подарил ему брат, Константин. Кованая. С одной стороны, большая литера «омега» — в серебре, а дальше четверостишье серебром по ультрамариновому фону.

Нам чужды безумие, ярость и крик,

Мы держим контроль над собой.

И каждый удар наш — рассчитанный миг,

И каждый приказ — как закон[2].

На латыни.

За кадром осталось то, сколько сил потребовалось Константину, чтобы перевести этот текст, сохранив ритм, рифму и смысл. Но он это сделал. Фома же, он получил просто подарок со смыслом. Со многими слоями смысла, впрочем, как обычно.

Байло скосился на эту закладку.

Прищурился, пытаясь разглядеть надпись. Фома же взял бокал с вином. Отпил немного. И еще чуть помедлив, словно оценивая собеседников, произнес:

— Миллион.

— Простите?

— Миллион дукатов. Звонкой монетой. До начала любых действий с моей стороны.

Байло нервно выдохнул и переглянулся со своим помощником. А потом несколько неуверенным тоном произнес:

— Это… это бюджет королевства за год или даже за несколько лет. Это просто невозможно. Мы не в состоянии вам столько заплатить.

— Если вы так бедны, то зачем морочите мне голову и тратите мое время? — с явным раздражением спросил Фома.

— Простите. Но… а почему такая большая сумма?

— Это самый минимум, который я готов взять.

— Вы можете объяснить?

— Зачем? Если у вас нет денег, то какой смысл вообще разговаривать о покупке того, что вам не по карману.

— Нам же нужно это как-то донести до дожа и Совета.

— Хорошо. — произнес Фома и встал.

Прошелся.

Подошел к окну и глядя на садовника, что возился с кустами, произнес:

— Глупо интриговать против золотого дракона. Только умрешь уставшим.

Байло моргнул, явно удивленный фразой.

— Простите? Я не вполне вас понимаю.

— Заметно, — усмехнулся Фома, не поворачиваясь, отчего эта мимическая реакция осталась незамеченной собеседниками. — Это поговорка. Местная. Недавно вошла в обиход. А то, что вы ее не понимаете — и так ясно, иначе бы не пришли.

— Но…

Фома его оборвал жестом.

— Когда мой брат пришел к власти, я был молод и думал также как и вы сейчас. Что Константин слаб, что его можно обмануть, что вокруг него можно крутить свои дела, пользуясь его положением. Так думал не только я, но и мой брат — Дмитрий. Только если я осторожничал, то он… нет… он оказался более решителен и глуп.

— Мы не предлагаем вам…

Фома снова жестом оборвал байло.

— Не перебивайте. Вы просили объяснений? Я объясняю.

После чего деспот чуть помолчал.

Подумал.

И продолжил:

— Дмитрий вел свою игру. Он был верен султану и крепко дружил с вами, считая себя умным. А уж когда взял в заложники жену Константина, так и вообще — возгордился. Понимаете? Дмитрий был абсолютно уверен в том, что султан его поддержит и вы. Но закончилось все так, как закончилось. Потом был Афон, от которого осталась ныне лишь скала. И, наконец, османы. Они все еще сильны, но… я отлично знаю их положение. Весьма надо сказать сложное, почти отчаянное.

Байло промолчал.

Он внимательно слушал.

— Вы говорите, что Константин не сможет помочь. Это самонадеянно. Слишком. Вы забываете, что имеете дело с человеком, который способен договориться даже с дьяволом и одним письмом уничтожить своего врага руками его же недругов.

— Мы…

— Помолчите! Я еще не закончил!

Рявкнул Фома и залпом допил вино со специями.

— Венеция уже пробовала с ним бодаться. Помните, чем это закончилось? Что случилось с Арсенио Диедо? Куда он пропал?

— Он скончался, — осторожно заметил спутник байло.

— От чего?

— От грудной жабы.

— Ну конечно же! От грудной жабы! Да вот только в гробу его никто не видел — ибо хоронили с забитой крышкой. И из дворца дожа его выносили, словно кусок мяса, завернутый в сочащийся кровью плащ.

— Это слухи… — тихо произнес байло.

— Слухи. Конечно слухи. Злые языки, как говорит мой брат, любят болтать всякое. На то они и злые языки. Кто, если не они? Но вам не кажется, что вокруг моего брата слишком много слухов… хм… не самого приятного характера?

Деспот медленно подошел к делегации и наклонился вперед, сближаясь лицом с байло.

— Подумайте над тем, что вы мне предлагаете. Пятьдесят тысяч дукатов за то, чтобы я порвал с братом и принял вашу защиту. Вашу. Которая и вам едва ли поможет.

— Сто пятьдесят.

— Вы считаете меня за дурака, который поверит, будто бы забрав все вы станете платить? — расплылся в улыбке Фома.

— А почему вы считаете, что наша защита не поможет нам? — спросил спутник байло.

— Боже… боже… да вы издеваетесь… — покачал головой деспот и отмахнувшись от них, направился к своей книги.

— Прошу. — подался вперед байло. — Мы не имели и тени желания вас обидеть. Прошу, расскажите.

— Милан, Генуя и Флоренция скованы в кулак. Вас это не настораживает? А ослабление Рима? А пожар в Галате? А новые налоги тут — в Морее? А провал вашего восстания в Монемвасии? А шелк? Я не охотился на волков, но знающие люди говорят, что вас обкладывают со всех сторон как матерого волка.

Эти двое побледнели. Деспот же продолжил:

— Глупо интриговать против золотого дракона. Только умрешь уставшим. Запомните эту фразу. И передайте ее дожу.

— Вы говорите так, словно ваш брат уже победил.

— А вы — словно не понимаете, с чем столкнулись. — оскалился Фома крайне неприятным образом.

— Допустим. Но миллион — это очень много. Я готов обсудить с вами двести тысяч.

— Не интересно.

— Триста.

— Нет.

— Но… вы же понимаете, что мы не дадим вам миллион. Назовите реальную сумму.

— Я ее назвал.

— Но…

— И я очень надеюсь, что вам хватит ума не пытаться работать с моими архонтами дальше. Потому что в этом случае я буду рассматривать это как объявление войны. Вы поняли меня?

— Понял.

— Ну тогда и ступайте. И да поможет вам кто-нибудь.

— Пятьсот тысяч? — напоследок произнес байло.

— Не вынуждайте меня повышать цену до двух миллионов. — максимально ласково глядя на него, произнес Фома.

Собеседники скисли.

Прямо крепко.

И такие серьезные, постные…

— Улыбайтесь, господа, улыбайтесь. — не выдержал Фома. — Мой брат любит приговаривать, что именно с таким выражением лица делаются все глупости на этой бренной планете…

Венецианцы ушли.

Деспот же начал писать письмо брату о том, что его в который раз пытались подкупить. И что надо бы заломить цену не такую грандиозную. Чтобы они ее таки решили дать. Все таки триста — четыреста тысяч дукатов огромное подспорье в предстоящей войне…

После казни Дмитрия между братьев завязалась переписка.

Чем дальше, тем активнее.

Сейчас же уже в месяц по нескольку многостраничных писем и несколько малых заметок. Почему? Так Фома… он всегда хотел прислониться к кому-то кто его ценит и с ним считается. Поэтому деспот оказался удивительно удобным и подходящим собеседником, что стал впитывать философию и мировоззрение Константина. Меняясь. Трансформируясь. Становясь кем-то вроде Гексли для Дарвина…

[1] Res Publica с латыни переводится как «Общее дело».

[2] Здесь приводится четверостишие и песни «Гимн Ультрамаринов» от GROG25.