Презирают только тех государей, которые выказываются нерешительными, непоследовательными, малодушными и легкомысленными.

Макиавелли «Государь»

Часть 2. Глава 1

1452, январь, 16. Константинополь

Император тяжело вздохнул.

Черное, грозовое небо было удивительно гнетущим. Однако дождь не шел. Даже ветра особенно не поднималось.

— Доброго дня, Государь. — произнес патриарх.

— И вам того же. — устало произнес император. — Мне сказали, что вы хотели видеть меня. Но без огласки.

— Это так.

— Что-то случилось?

— Я имел на днях разговор с великим визирем. И, признаться, я не знаю, что о ней и думать.

— А тайность к чему?

— К тому, что сведения сии не должны были дойти до ваших ушей.

— Не должны? — повел бровью Константин.

— Он пытался меня переманить.

— И у него не получилось. — сделал вывод император. — Иначе бы вы не пришли.

— Я сказал, что подумаю над его предложением. Если после этого он узнает о нашей встрече, ответ будет слишком очевиден.

— А как вы с погодой угадали? — спросил император, жестом указывая на черное небо. — Вы ведь не просто так выбрали время для встречи. Такие случайности… они так редки, что ими можно пренебречь.

— Коленки. Они никто не подводит.

— Это… занятно. А то я пока сталкивался лишь с афедроном, как удивительной чувствительности органом.

— Что, тоже позволяет предчувствовать погоду?

— Политическую больше, политическую. — улыбнулся Константин. — Впрочем, это не важно. Что конкретно мне нужно знать?

Они медленно пошли по саду, между кустов.

Молча.

Пока патриарх явно собирался с мыслями, сбитый с толку этой несколько грубоватой шуткой.

Пауза затягивалась. И император решил ее заполнить.

— Не слышали, чем закончились споры болгарских и сербских иерархов? До меня доходили слухи, будто бы они ходили на суд к Мехмеду. Но чем оно закончилось — пока не знаю.

— Штрафом. — не задумываясь, ответил Григорий.

— Каким штрафом?

— Мехмед присудил и тем, и другим выплатить в казну по десять тысяч дукатов за то, что отвлекли султана глупостями.

— И они выплатили?

— Как будто у них был выбор.

— А сам спор из-за чего?

— Он старый уже. С того воззвания, что, дескать, подчиняться османов не стоит. Болгары обвинили сербов в том, что это все они устроили. Те отреагировали очень болезненно. Ну и… дальше, я думаю, и так все ясно.

— Может, их стоит пригласить ко мне? Я рассужу.

— Уже рассудили.

— И кто же?

— Протос Афона.

— Вы серьезно?

— Более чем. Пригласил их к себе и заставил покаяться.

— А спор?

— Они более не ругаются. Пока, во всяком случае.

Император нахмурился.

Несильно, но патриарх заметил. Впрочем, не придал этому значения. Прочитав по-своему. Дескать, слишком все неопределенно в этой ситуации.

Константин же углядел в этом событии совсем иное наполнение. Этакое проявление косвенного ответа на капитуляцию, что он передавал на Святую гору через настоятеля. Нет. Он понимал — это все на уровне домыслов. Но ему Афон не ответил, а такими вопросами занимается. Как это еще можно понимать?

Разве что…

Разве что они ждут исхода его конфликта с Мехмедом. Опасаясь предпринимать какие-то значимые шаги раньше времени. Просто чтобы не оказаться на стороне проигравших.

Глупо?

Может быть.

А может, и разумная предосторожность.

Патриарх тем временем словно бы что-то для себя решив, начал говорить:

— Слухи о том, что Мехмед разбил Орхана в Анатолии, подтвердил великий визирь.

— Ожидаемо.

— Вы так спокойно об этом говорите?

— Я рассчитывал на меньшее. Орхан мог вообще не решиться воевать. Он слишком долго жил взаперти, а тут — самому командовать, да еще воевать.

— Великий визирь сказал, что победа полная.

— А на самом деле?

— Полнейшая мешанина сведений.

— Точнее. Что вам удалось выяснить?

— Анатолийские бейлики повели себя в этой партии очень… скользко. Они постоянно переходили от одной стороны к другой. Активно торговались. В итоге же, когда дошло до сражения, никто из них вообще принял в нем участия.

— Мило. — растянул широкую улыбку император.

— Формально они не успели.

— Конечно-конечно. А шли к кому? К победителю?

— Разумеется.

— Все в пыли, я полагаю, явились. Заявив, что скакали три дня и три ночи, стремясь успеть?

— Мехмед не решился их даже ругать.

— Неужели ничего не понял?

— Скорее не решился провоцировать их переход к Орхану. Это стало бы катастрофой. С одними войсками из Румелии он бы не справился… и не устоял бы.

— А что там на самом деле произошло?

— Мутная история. Орхан был с пятью тысячами всадников, полученных от тестя. Караман не успел. Бейлики и не собирались влезать. И… судя по всему, как такового сражения не случилось. Несколько стычек, не более.

— Орхан смог уйти?

— Да, живым и здоровым. Великий же визирь заявил о генеральном сражении и победе в нем.

— Это странно. Вы бы узнали. Обязательно узнали. Зачем? Что конкретно он предлагал?

— Я бы узнал позже. А он предлагал мне перейти в Эдирне и попроситься под защиту Мехмеда. Сразу.

— Как интересно. И все? Только перейти?

— И еще объявить вас вероотступником. — нехотя добавил Григорий.

— И что же вас остановило?

— Государь!

— Да ладно, — махнул рукой Константин. — Я знаю, что вы все чаще и чаще выказывали недовольство мною. Вот как унию удалось выхолостить, так начали все сильнее и сильнее ворчать, оппонируя мне и моим делам.

— Я никогда так не делал! Я просто защищал веру! — вскинулся патриарх.

— Церковь, — поправил его с вежливой улыбкой император. — Вы защищали не веру, а церковь. Это все же разные вещи.

— Вера вне церкви невозможна!

— А вы помните, как она появилась? Церковь.

Патриарх замер. Он ужасно не любил вступать с императором в такие споры. Особенно после всех этих слухов, что множились вокруг Афона и тех встреч Константина с настоятелем Ватопеда. Поэтому, чуть помедлив, Григорий пошел по осторожному пути:

— Что вы имеете в виду?

— Когда апостол Павел писал в Коринф, в Эфес, в Колоссы — что он называл церковью?

— Общину…

— Общину верующих. Конкретных людей, которые жили вместе, преломляли хлеб и помогали друг другу. Выбирая себе епископа из своих — мудрого и многоопытного, такого, что был мужем жены, отцом детей и хозяином дома. Чтобы он мог не только проводить таинства, по и помогать советом. Так?

— Так. Но…

— Разве там было это «но»? — улыбнулся Константин. — Это и есть церковь в ее первом, изначальном смысле. Вера шла от Бога и была основной. Община проистекала из нее. А Церковь становилась производной от общины. Но никак не наоборот.

Патриарх остановился.

По его лицу пробежала волна нешуточного раздражения. Было видно, что он хотел наговорить грубостей. Но он сдержался, лишь холодно процедил:

— Государь, вы говорите как тот, кто не нуждается в наставниках.

— Я говорю как тот, кто читал апостола Павла. Сам. Без посредников и толкований.

— Без толкований читать опасно. Святоотеческая традиция…

— Разве? — перебил его Константин. — Так и сказано в Писании? В каком месте там написано, что самому его читать нельзя?

Григорий промолчал.

— Вот видите. Это не Павел сказал. Это вы говорите.

— Такова традиция.

— Чья?

— Святых отцов.

— Каких конкретно? Кирилла Иерусалимского? Иоанна Златоуста? Василия Великого? Они сами читали Писание и других учили его читать. Лично. Прямо. Без специального дозволения. Назовите мне отца ранней церкви, который бы запрещал прихожанам открывать Евангелие самостоятельно.

— Это… другое. — покачал головой патриарх, несколько смягчившись.

— Почему?

— Времена изменились.

— А Писание? Разве Писание изменилось? Стало темнее? Запутаннее? Или быть может людям во времена Константина Великого можно было самим читать и думать, а нашим людям — такое под запретом?

Патриарх зыркнул на него.

— Государь, вы загоняете меня в угол.

— Нет, Владыко. Я задаю простые, но насущные вопросы. Если они загоняют вас в угол — не моя вина.

Григорий ничего не ответил.

Он пошел по тропинке в тишине. Без спешки.

Константин двинулся следом, чуть приотстав на полшага — из вежливости, а не подчинения.

— Хорошо, — наконец, с трудом произнес патриарх. — Ваши слова звучат здраво. Община растет из веры, а церковь из общины. Пусть так. Но что вы хотите, чтобы я с этим всем сделал?

— Я хочу, чтобы вы перестали путать одно с другим.

— Это связанные вещи.

— Связанные, но не тождественные. И вообще — Владыко, я не пытаюсь вас оскорбить и подорвать вашу власть. Если бы хотел — давно бы сделал.

— Я знаю, — тихо ответил Григорий.

— Я просто хочу, чтобы вы поняли эту простую, но очень важную вещь. Церковь — это инструмент, а не содержание. Важный, нужный и очень полезный. Инструмент, без которого любая вера распадается на бесконечное количество изводов… то есть, впадает в Хаос. Это одна крайность. И большой вопрос, что хуже. Такой исход или ситуация, в которой инструмент начинает считать себя содержанием.

— Вы говорите… странно.

— Государю для управления нужны чиновники. Если их убрать, то государство попросту рассыплется, перед тем впав в паралич. Так?

— Безусловно.

— Но совокупность чиновников — бюрократия — это инструмент. Знаете, что происходить, когда они начинают не волю Государя нести, не действовать в интересах державы, а жить ради себя?

Патриарх снова остановился.

В этот раз без особой злобы на лице.

— Государь, — произнес он. — Я к вам пришел с честным предупреждением. Великий визирь меня переманивает. Я вам это сказал, рискуя собой. А вы меня сейчас обличаете.

Константин кивнул.

Пару секунд подумал. И произнес:

— Вы правы. Прошу простить меня. Это было неуместно и неправильно.

Григорий удивленно поднял глаза.

— Вы просите у меня прощения?

— Я не безгрешен, Владыко. И не претендую на это. Я погорячился. Слишком долго и часто я спорил с настоятелем Ватопеда. Невольно сорвался на все это… уже по отношению к вам. Да и вообще — это моя слабость. Особенно сейчас, когда я столкнулся с необходимостью буквально пинками выгонять империю из могилы.

— И вы атакуете веру…

— Я атакую упадничество как методологию и церковь, которая забыла, зачем она нужна. Без веры же, Владыко, мы бы давно уже пали окончательно и бесповоротно.

— Опять. — улыбнулся по-доброму патриарх.

— Когда ты пытаешься лихорадочно укрепить стену, что вот-вот рухнет, сложно думать о чем-то ином. Это поглощает. А человек слаб. И я… я ведь всего лишь человек, что волею небес оказался императором.

Григорий молча кивнул.

Они прошли с десяток шагов, и патриарх произнес:

— Знаете… меня это пугает.

— Что именно?

— Вы ведь извинились. Обычно… обычно у вас все по-другому. И я теперь не могу понять, где вы настоящий.

— А вы уверены, что хотите это узнать? — устало вздохнув, спросил император.

— Нет, — честно покачал головой Григорий. — Не уверен.

— Тогда давайте вернемся к великому визирю. Что вы ему собираетесь ответить?

— А что бы вы посоветовали?

— Согласитесь.

Патриарх вновь остановился. В этот раз замерев, как вкопанный.

— Что⁈ — медленно прохрипел он, ибо у него даже дыхание перехватило.

— Согласитесь. Скажите, что заинтересованы его предложением. Но потребуйте время на сборы и улаживание дел. Чтобы не рвать связи. Чтобы сохранить как можно больший контроль. Требуйте год или даже полгода. Да. Полгода даже получится все интереснее.

— Зачем?

— Это ограничит Мехмеда.

Григорий выгнул бровь, явно давая понять, что не понимает собеседника.

— Орхан отступил. Это — не окончательно. Бейлики приняли сторону султана — это тоже не окончательно. Сербия и Болгария затаились, особенно Сербия, в которой еще осталась не только церковная власть, но и политическая. Положение Мехмеда очень шаткое. Ему нужно что-то предпринять, чтобы укрепиться на престоле. Что-то грандиозное.

— Осада?

— Просто осада… это слишком мало. Ему нужно взятие Константинополя. Поэтому нашего буйного султана нужно спровоцировать на как можно более шумное и массовое, но неподготовленное действо.

— Поэтому я и должен согласиться?

— Да. — кивнул Константин улыбнувшись. — Великий визирь, очевидно, пытался перетянуть тебя к себе ради стабилизации христиан Румелии. Чтобы вы не говорили — сербы с болгарами сейчас как кошка с собакой.

— Это пройдет.

— «И это пройдет», — произнес император. — Кажется, так точнее. Это ведь с кольца царя Давида.

Патриарх вяло улыбнулся кивнув.

— Пройдет-то оно, конечно, да. Но перед этим много шума и боли принесет. Сербская церковь монашеская, а болгарская — мирская. Они очень по-разному смотрят на все. А этот их конфликт… он просто повод. И я уверен, что великий визирь отлично понимает подобные нюансы. Для чего вы ему и нужны.

— А что-то изменится, если я буду тянуть время?

— О! Это поменяет все. — расплылся в улыбке император. — Вы уже согласились перейти к нему. Но — пока сидите тут. Это называется агент влияния. Я совершенно убежден, что и Халил-паша, и Мехмед не станут терять такого шанса. Пока вы тут — вы можете ударить изнутри во время осады.

— Но я не буду этого делать! — вскинулся Григорий.

— Вы это знаете. Я знаю. А они? Они знают? — продолжал улыбаться император. — Для них станет жизненно важно осадить Константинополь именно в этот промежуток времени. Чтобы вы отправили кого-то отворить калитку или еще как помочь.

— О… хм… и полгода лучше года тем, что вынудит их спешить, совершая ошибки и пустую суету?

— Именно, Владыко. Именно так. Поражение же Мехмеда под стенами города — это катастрофа османской государственности. Будь уверен — бейлики не станут мяться и стесняться. Да и не только они.

— А моя репутация?

— Если вы не станете выступать с критикой меня публично эти дни, то кто и что вам сможет предъявить? Обвинения же со стороны османов вызовут лишь смех.

— Они это тоже узнают.

— Так и скажите им, что для усыпления моей близости на людях вы станете меня всячески поддерживать. Собирая и сплачивая недовольных тайно.

— А вы не боитесь, что я именно так и поступлю?

— Нет.

— Почему же?

— Мне кажется, что вы уже ходили по Святой Софии, представляя ее мечетью, и вам это не понравилось. А она ей станет. Как и многие храмы Египта, Леванта и Анатолии.

— Опять вы вместо Бога упоминаете «туловище бытия».

— А вы полагаете, что Бог создал это самое туловище, да еще вперед человека для того, чтобы мы от него нос воротили и выделывались как капризный ребенок, одержимый всякими навязчивыми идеями?