1451, октябрь, 11. Константинополь

Настоятель Ватопеда вошел в дверь и огляделся. Императора не наблюдалось там, где он обычно его встречал — за столом.

Он начал крутить головой и почти сразу нашел его возле окна. В тоге и золотом венце. Разглядывая что-то за окном.

Поворачивается и жестом указывает на мягкое кресло:

— Прошу. Присаживайтесь.

— А это… — несколько неуверенно произнес настоятель, рукой указывая на одежду. — Это зачем?

— Я только с заседания сената. Еще даже переодеться не успел. А вас что-то смущает?

— Это выглядит… странно.

— Почему? Это старинная одежда римлян. Ее пользовали и во времена Константина Великого, и Феодосия, и даже Юстиниана, хотя уже и мало. Причем как у нас тут, так и в Италии.

— Но это было давно. Слишком давно. Уместно ли?

— Скажите, мы Римская империя?

— Разумеется, — несколько прищурился настоятель, понимая всю глубину и опасность такого вопроса.

— Если так, то мы сохраняем неразрывную преемственность от Ромула и Рема. Не так ли? Сколько это лет? Больше двух тысяч лет, если я ничего не путаю. Так?

— Та легенда…

— Вас она смущает? Вы считаете, что нужно идти дальше? — выгнул бровь Константин. — Похвально. Если мне не изменяет память, в древности римляне выводили свое происхождение или, по крайней мере, преемственность от троянцев. У Вергилия Ромул и Рем назывались потомками Энея. Не так ли?

Настоятель слегка перекосился лицом.

Ведь Эней по легенде был сыном Афродиты, прижитым в порыве похоти от смертного родича троянского царя.

— Вам не нравится? — улыбнулся император.

— Негоже христианину выводить происхождение от демона разврата. — сухо ответил настоятель.

— Происхождение? — усмехнулся Константин. — Я Палеолог, а не представитель семьи, свергнутой римлянами в далеком прошлом. Да, определенная преемственность есть. Ведь Гай Юлий Цезарь был представителем того дома, который выводил свое происхождение от Венеры, ну, то есть, Афродиты. А все последующие правители по праву вступления в должность рассматривались как его преемники и наследники. И хотя в наши дни уже перестали правителя зачислять в дом Флавиев[1] формально, однако, по сути-то ничего не поменялось.

— Перестали не просто так, — отрезал настоятель.

— То есть, Константин Великий, Феодосий и Юстиниан были не правы? Вы их титулы видели? Все они числили себя Флавиями.

Настоятель нахмурился.

— Присаживайтесь, — произнес император. — В ногах правды нет.

— А в чем она есть?

— Полагаю, будь на моем месте Афродита, ответ вышел бы предельно пошлым. — максимально ровно произнес император, не моргнув и глазом, похлеще иных юмористов, работающих через смыслы, каламбуры и игру слов. — Но я — не она. И я вам скажу — правда в делах.

Сказал и отправился на свое место за рабочим столом.

Сел.

Внимательно посмотрел на своего гостя и спросил:

— Итак, что вас привело ко мне?

— Жалобы.

— На кого?

— На вас. Понимаю, что победителей не судят, но, Государь, ваши методы пугающие. Иногда кажется, будто бы воплощенное зло. Присмотришь — плоды добрые. Но оскал такой, что оторопь берет…

— Вам известно выражение «кесарю кесарево, божье богу»?

— Разумеется.

— Его суть намного шире простого разделения на земное и божественное. Если упрощать, то речь идет о том, что универсальных критериев нет. Невозможно спрашивать с палача или воина по заповеди «не убей» — это их работа. И пытаться предъявить им какие-то обвинения по этой плоскости, в сущности, лицемерие или фанатичное мракобесие. Не более.

— Но позвольте!

— Не позволю! — гаркнул Константин. — Что же касается меня, то я — правитель. Как вы знаете, вся власть дается от Бога. И суть ее сводится в том, что Он, — император скосился к потолку, — передает одних людей в подчинение другом. И спрашивает он соответствующе.

— Разве это отменяет грехи? — хмуро уточнил настоятель.

— Нет. Ни в коем случае. Но меняет их характер и приоритет важности. Если для монаха во главе угла стоят личные страсти и борьба с ними, то для правителя — забота о людях, которых ему вручили. Уберег ли? Накормил ли? Защитил ли? И так далее. За это с него спросят. Именно по этой причине я равняюсь не на монахов, а на Константина Великого и Юстиниана. Вот кто для меня эталон и образец для подражания.

— Это… — хотел было возразить настоятель, но не стал.

Слова подобрать не получалось.

Он прям крепко-накрепко задумался, пытаясь осмыслить этот вопрос. Ведь в его системе координат император только что сказал вещь, совершенно чужеродную и предельно дикую. Однако давить его авторитетом он не мог, ибо не обладал должным весом в глазах собеседника. А тезисы… вот с ними как раз беда и была — ничего подходящего в голову не шло.

Так что настоятель чуть помедлил. Да и протянул императору свиток, который принес с собой, чтобы заполнить.

— Что это?

— Письмо протоса. Оно адресовано мне, но я не считаю нужным его скрывать. Более того, я полагаю, что, если вы его прочтете, будет лучше для всех нас.

Император помедлил.

Пару секунд.

Но потом все же взял свиток и, развернув его, начал читать.

— Интересно. — наконец, произнес император, откладывая письмо.

— Как вы видите, я перед вами предельно открыт.

— Постараюсь ответить вам тем же. Но сразу предупреждаю — это может быть больно и обидно.

— После того, что вы сделали… не думаю, что получится ударить больнее. Признаться, я пару суток не мог прийти в себя. Это письмо… меня просто переполняли эмоции, в том числе и ярости.

Император просто равнодушно пожал плечами.

Именно равнодушно, что сейчас особо цепляло настоятеля. Он-то рассчитывал на какую-то вспышку эмоций. Быть может, даже гнева. Но нет. Прочитал словно заметку о каких-то бытовых делах и дальше собирается заняться тем, чем планировал: отчет с кухни там прочесть или историю о драке грузчиков в порту.

Равнодушие и обыденность.

— Не понимаю… — покачав головой, добавил настоятель. — И завидую. Из вашей выдержки можно мечи ковать.

— Боевые молоты.

— Что?

— Я бы предпочел, чтобы из нее ковали боевые молоты. Она у меня не такая острая и язвительная, как у иных, но тяжела и крепка.

— Да. Пожалуй, так было бы лучше. — кивнул настоятель, соглашаясь. — Могу я вас спросить?

— Разумеется.

— Почему?

— Почему, что? — переспросил император, продолжая невозмутимый вид.

— Вы ведь с самого первого шага тут, в Константинополе, начали атаку на Афон. Почему? Вы уже озвучивали разное. Но что является первопричиной?

— А чем вас мои ответы не устраивают?

— Они выглядят как удобные формулы, но риторические. Словно они сами следствие чего-то.

— Хм… — усмехнулся Константин.

— И я… я не враг вам. Тем более что вы помогли именно моему монастырю, выводя его из-под удара султана. Мне нужно понять вас. Просто для того, чтобы в голову дурные мысли не лезли.

— Я вам говорил, что откровенность может быть больной и обидной. Вы готовы к этому?

— Да. — порывисто произнес настоятель.

Император же встал.

Подошел к одному из ящиков. Открыл внешнюю дверь — красивую, резную, деревянную. За которой пряталась иная, совсем не очевидная, кованая. Вставил ключ в замочную скважину и покрутив им туда-сюда, пытаясь совладать с явно сложного и хитрого замка. Открыл дверцу. Толстую и даже на вид тяжелую. Взял одну из папок с полки и передал ее настоятелю.

— Что тут?

— Где-то четыре с половины тысячи лет назад в Египте зародилась государственность. И вместе с ней — храмы.

— И к чему мне это знать? — нахмурился настоятель.

— Здесь нужно зайти издалека. Как вы думаете, что собой представляет христианская община?

— Вопрос с подвохом?

— Иной раз нет ничего вероломнее, чем сказать правду или спросить прямо. — доброжелательно улыбнулся Константин. — Для меня христианская община — это группа людей, которые живут общим кругом общения, взаимопомощи и молитвы. Полагаю, что вы не станете возражать?

— Я все еще не понимаю, к чему вы клоните. — произнес настоятель, сильно напрягшись. Для него слова императоры не прозвучали как ложь или ересь. Нет. Но как опасное упрощение — безусловно. По сути не возразить, но это все выглядело так, словно император в обычной своей манере загоняет в риторическую ловушку.

— И это все ваше возражение?

— Я бы сказал, что вы забыли упомянуть Церковь, но, полагаю, она связана с общей молитвой и проистекает из нее.

— Все верно, именно так, — чинно поклонился Константин. — Как и наличие духовного отца, который бы не только за таинства отвечал, но и слыл мудрым, опытным советчиком. Дабы члены общины обращались к нему за повседневным советом. Через что укреплялось их доверие к нему. Из-за этого, к слову, первые века в христианстве епископы были обязаны быть мужем жены, отцом детей и хозяином подворья. Ибо если ты не имеешь опыта семейной жизни и не преуспел в ней, то как ты по ней совет дашь? С детьми и хозяйством то же самое.

— Признаться, мне тревожно от того, куда вы клоните. — еще сильнее насторожился настоятель.

— Эти храмы Древнего Египта имели одну очень интересную особенность. — кивнул Константин на папку. — Они жили совсем иначе, нежели наша христианская община. Владели большими землями, принимая обширные пожертвования, активно участвовали в политике и даже дипломатии. Храмовые общины при этом были отделены от простого народа через путь особой святости, которая демонстрировалась в разных ритуальных формах. Например, через обет безбрачия или аскезу.

Настоятель побледнел и стал играть желваками.

Император же вздохнул и резюмировал.

— А я вам говорил, что правда бывает больной и обидной. Мне продолжать или остановимся на этом?

— Продолжайте. — с некоторой паузой, но достаточно твердо ответил визави.

— Когда в Египет пришло христианство, там уже порядка двух-трех тысяч лет заправляли всем храмы. Даже их правитель был лицом духовным. Но христианство жило общиной и совсем иначе. Слишком иначе. Если вы помните, ни Иисус, ни апостолы, ни отцы церкви монахами не являлись. Они жили, трудились и проповедовали в общине.

Император выдержал небольшую паузу. Но его собеседник даже не пошевелился, просто впился в него взглядом и внимательно ловил каждый звук.

Молча.

— Как итог — храмы стали приспосабливаться. В монастыри. Здесь, — кивнул Константин на папку, — вы можете почитать старые записи о том, как были устроены древние храмы Египта. Но ничего нового не найдете. Там, в сущности, описывают монастыри. Их разновидности.

Произнес государь и замолчал, ожидая реакции.

Но настоятелю потребовалась минута, прежде чем найти первые слова.

— И какой вывод? — тихо произнес он.

— Он прост и ужасен. Монашество — это египетское язычество под маской христианства. И по природе своих постулатов оно скорее выступает как антихристианство. Это достаточно просто проверить и богословским методом.

Настоятель промолчал

Просто его взгляд чуть остекленел.

— Прелесть — это у нас что? Какие у нее признаки? Прельщенный человек мнит себя достигшим высоких духовных высот, святости или «особых даров». В основе такого состояния лежит гордость, которая легко принимает и самообман, и собственные страсти, и бесовские искушения, что выражаются в видении «света» или «ангелов» и прочие подобные вещи. Ну и тому подобное.

Снова молчание.

— Вы ответьте — я верно описываю прелесть?

— Верно. Но впрочем неважно. К чему она тут?

— К тому, что это описание удивительным образом подходит к исихазму.

Настоятель чуть покачнулся.

Бледный. Но не до конца — вон пятна красные по лицу слегка выступили. Константин же продолжил:

— Как вы понимаете, разговаривать с вами об этом в момент наивысшего подъема храмового комплекса Святой горы было лишено смысла.

— А сейчас это имеет смысл?

— Я практик, — грустно улыбнулся Константин. — Монашество уже существует как данность. И было бы глупо это все выжигать каленым железом. Не скрою — хочется. Очень хочется, ибо именно эти языческие храмы первыми перебежали на сторону врагов христианской державы. Совпадение? Не думаю. Ибо они повторились и в Египте, и в Леванте… и даже на Святой горе. Но раз вы пришли и затеяли этот разговор, то давайте подумаем — что можно со всем этим сделать? И как сохранить целостность и единство христианского мира. Ибо все эти расколы на руку лишь нашим врагам.

— Расколы? Разве то, что вы говорите, не ведет к расколу?

— Я не сказал это публично, — холодно сверкнув глазами, заметил император. — А мог бы. Но я не сделал это именно из-за того, что хочу избежать нового раскола. Да и унию я не стал просто так рубить, а выхолащивал. Тоже для того, чтобы прекратить пустую и глупую возню. Ибо все эти распри ведут только к одному — усилению наших врагов. Мы так уже долюбились до гномиков, а что будет дальше?

— Как-как? Долюбились до гномиков? — захлопал глазами настоятель.

— Да.

— Это как?

— Муж выбрал себе жену пониже. У него родился сын ростом с жену. Тот, в свою очередь, выбрал себе жену пониже. У него тоже родился сын ростом с его жену. И так до тех пор, пока новые дети совсем коротышками не стали получаться. Что гномы. Так называют в поверьях северных народов маленьких подземных жителей. По пояс ростом.

— Кхм…

— Да-да. Именно это мы и сделали. Что у нас осталось от Римской империи? Столица да ошметок старых земель. Меньше сотой от былого владения времен Юстиниана…

На этом разговор и завершился.

Сейчас.

Император сделал свой ход и теперь наблюдал.

Настоятель же на негнущихся ногах направился к повозке и далее… пока на постоялый двор. Один из них. Ему было, о чем подумать и спешить с возвращением на Святую гору он не хотел. Это и дорого, ибо каждый выезд — взятка османам, и… тревожно, что ли. Ведь там ему предстояла очень сложная и нервная встреча с протосом, а может и не только с ним. И к этому испытанию было бы недурно подготовиться.

Подумать спокойно все.

Уложить в голове.

Изучить материалы.

И начинать он собирался с папочки, в которой находилась выжимка обвинения. Ее император подготовил заранее. Предусмотрительный…

[1] Несмотря на то, в современной традиции принято выделять династию Флавиев отдельно, на практике в поздней Римской (и Восточно-Римской традиции) еще много веков правитель в свой официальный титул вписывал принадлежность к дому Флавиев. Это получило переносное значение — как отнесение к правящей семье. С XII-XIII веков эта традиция очень быстро угасла. Т. е. формально, если бы традиция сохранялась, то на 1451 год Константин — это Constantinus Flavius Palaeologus: имя личное — Константин, имя дома — Флавии, прозвище ветви дома — Палеологи.