Шарлин и Мэвис
Наварро, Калифорния
– Ты не видела мои черные туфли? – кричу я, сидя на полу своей спальни. Сейчас полночь, кондиционер пашет вторую смену из-за густой июльской жары. Я поставила будильник на четыре утра и пока что собрала только платье, в котором буду на свадьбе моей тетки Шарлин в эти выходные.
– Эти? – спрашивает Стиви, заходя в комнату. Кончиками пальцев она держит туфли за ремешки.
– Воровка, – говорю я.
Она бросает их мне и падает лицом вниз на мою кровать.
– Коллин отвезет тебя в аэропорт?
– Нет. Ему на работу рано утром.
Коллин, примерно пять месяцев как мой парень, управляет закусочной, где мы впервые и познакомились. Он накорябал свой номер на моем стаканчике кофе, и сперва я подумала, что он так клеится ко всем приглянувшимся девушкам. Но Стиви помешала выбросить стаканчик и даже помогла написать Коллину первое сообщение. «Пора бы уже тебе сходить с кем-нибудь на нормальное свидание, – сказала она, выдавая мне текст на одобрение. – У тебя уже несколько лет не было отношений». Она была права. Я убеждала себя, что если заинтересуюсь парнем, то выделю время для встречи. Но вечно что-нибудь шло не так, и я находила причину не подпускать человека близко. Общение с Коллином было своего рода экспериментом. И пока что, к моему приятному удивлению, не произошло ничего ужасного.
– Что ж, – говорит Стиви, – наслаждайся отвратительно жаркой станцией подземки.
Я игнорирую комментарий и смотрю на нее щенячьими глазами.
– Ты уверена, что не хочешь бросить все и поехать на свадьбу? – спрашиваю я. – Мы могли бы вместе оплатить такси в аэропорт.
– Конечно, я бы хотела вернуться во времени и убедить себя не брать занятия на лето, – говорит Стиви, зевая. – Я бы лучше пила с тобой и мамой на козьей ферме, а не готовилась к экзаменам. И потом, – добавляет она, – если поеду я, что будет делать Рен?
– Мы будем скучать, – говорю я.
– Да, да. Передай Рену, что я позволила заменить меня в роли твоего «плюс один» и благодарность будет принята в виде оплаты кредита на учебу.
– Абсолютно честная сделка, – говорю я, засовывая туфли в сумку.
Стиви наблюдает, как я копаюсь в сложенном белье.
– Как считаешь, что Аманда думает по поводу этих выходных? – спрашивает она.
Я замираю с полусвернутой футболкой поверх локтя. Я встречалась с девушкой Рена всего один раз, на праздниках, и общение было недолгим. Они с Реном и Уэбстерами заглянули на рождественский ужин к моим родителям и выглядели так, как будто вышли из какой-то рекламы про катание на лыжах и подогретое вино у огромного камина. В тот момент мы со Стиви вырезали из теста печенье на кухне. Я была рада познакомиться с Амандой, но почувствовала, что на меня смотрят как на ребенка. Рен, мой лучший друг, у которого я как-то в колледже выиграла турнир по флип-капу, приехал в дом моего детства другим: теперь его сопровождала аура ипотеки, он знал толк в расчете налогов и не расставался с высокой рыжей красоткой.
Моего разговора с Амандой – короткого, вежливого и на общие темы – было достаточно, чтобы я поняла: спутница Рена не станет моей лучшей подругой, как я мечтала в детстве. Совместные подготовки к свадьбам, соседские будни теперь показались странными фантазиями, пусть в воображении подростка были логичны.
– А о чем тут думать? – Я укладываю футболку и пару шорт в угол чемодана.
Стиви фыркает.
– О том, что ее парень будет твоим «плюс один» на свадьбе тети Шарлин.
– Стиви, Рен намекнул бы мне, если бы с этим были проблемы.
– Как скажешь.
Она больше не поднимает эту тему и вырубается поперек моей кровати, где и остается до утра. В итоге я сворачиваюсь калачиком рядом с ней, в попытке ухватить хотя бы пару часов сна. На рассвете, когда небо сереет за окном, я целую Стиви в лоб на прощание.
Когда самолет приземляется в Сан-Франциско, мои мысли смутны и лихорадочны, как обычно после бессонной ночи, но я к этому уже привыкла. Из-за сроков производства «Ново» я ухожу с работы все позже и позже. Расписание такое сумбурное, что придется пропустить пляжную неделю в этом году. Поэтому я так ждала выходных у Шарлин. Не только ради встречи с родителями – наши обязательные созвоны дважды в неделю становились все короче и короче, – но еще и ради времени с Реном. Нам нужно наверстать упущенное, и не так, как это было в Чикаго. Никаких списков, только мы.
До приземления Рена еще три часа, так что я арендую машину и направляюсь к ближайшей кофейне. Там заказываю самый большой и сладкий колд-брю и плюхаюсь в кресло у окна.
Мой телефон звякает уведомлением от Коллина.
«Ты там цела», – пишет он без знаков препинания.
«Здесь! – отвечаю я. – Пью кофе перед тем, как забрать Рена».
Он отвечает эмодзи с поднятым большим пальцем.
Прихлебывая колд-брю, я проматываю до указаний, как добраться до места свадьбы, которые прислала Шарлин: «Гугл-карты соврут вам про поворот!» – а потом позволяю себе расслабиться и помечтать о грядущих выходных. Сегодня будет предсвадебный ужин, и мама хочет погулять на природе до завтрашнего торжества. «Испытать», как она сказала, те винты, которые этой весной поставили ей в лодыжку, – результат падения на горном велотреке прошлой весной. Продолжение тренда «посмотри в лицо своим страхам», который, как мама утверждает, меняет ее жизнь. Она старается втянуть в это остальных, даже после несчастного случая. У нас со Стиви был синхронный легкий нервный срыв, когда папа прислал сообщение: «Мама в больнице, пожалуйста, позвони» – в лаконичном родительском стиле. Но мама все так же бесстрашна.
Рен звонит, когда я еду обратно в аэропорт.
– Черт, – говорю я вместо «здравствуй». В этот раз у нас нет списка с кучей пунктов, и я не хочу упустить ни минуты рядом с Реном. – Ты уже на месте?
– Самолет сел немножко раньше, – отвечает он, на фоне слышны звуки терминала, которые становятся то громче, то тише в такт его шагам. – А ты нервничаешь.
– Я опаздываю, – отвечаю я.
– Куда?
– К тебе. – Я вытягиваю шею, стараясь заглянуть за вереницу машин, ожидающих въезда в зону прилета. – Надо было оставаться в аэропорту.
– Джони, все путем, – говорит Рен. – Я только что сошел с самолета. Я подожду. Не волнуйся.
Я уже давно не слышала его голоса. Учитывая наши забитые расписания, мы обычно переписываемся – и то о какой-то рутине. «В продуктовом появились персики. Кран течет, но только среди ночи? Соседка завела кошку, и та теперь целыми днями спит на крыльце». Делимся незначительными событиями, чтобы доказать, что все еще общаемся.
И все же я не могу отрицать: расстояние между нами за последние годы только увеличилось. Отношения Рена с Амандой. Его новые друзья, с которыми я незнакома. На каждое сообщение «вернулся с пробежки» есть и сама пробежка. На каждое присланное фото собаки – разговор с владельцем и поглаживание песьей башки. А еще путь по городу, посещение кофейни и прочие дела, о которых мне неизвестно. Все это сравнимо с непрестанными ударами по темечку: тук, тук, тук – вот эпизоды его жизни, которые ты упускаешь. Вот новости, о которых забыли сообщить. Я напоминаю себе, что даже когда жила в Портленде, то не знала всего. Я не могу «присвоить» Рена… Но физическое расстояние придает моему неведению значимость, и рутинные детали заставляют только хотеть большего. Что еще ты купил в продуктовом? Какого цвета кошка? Куда ты ходишь на пробежки и что ты видишь в пути? Что чуешь, слышишь, о чем думаешь? Дай мне вползти в твой мозг и обустроить там домик.
Расстояние угнетает. Я нестерпимо жажду его сократить.
Когда я подъезжаю к зоне прилета, Рен уже стоит на улице и хмуро смотрит в телефон. В горле у меня появляется комок. Рен все тот же: выцветшие синие джинсы и черная кофта с закатанными рукавами, из-под которой выглядывает белая футболка. Но есть в нем и нечто новое. Я никак не могу понять, что именно, и ненавижу это чувство неопределенности. Ненавижу и его очевидную причину: изменения – результат раскола, возникшего между нами, раскола, о котором мы не говорим.
– Уэбстер! – кричу я из пассажирского окна, подъезжая к тротуару и пугая старушку с собачонкой под мышкой.
Рен поднимает взгляд, убирает телефон и торопится к машине. Закидывает свое барахло на заднее сиденье, а затем открывает мою дверь.
– Что ты делаешь? – спрашиваю я, глядя на него.
– Меняюсь с тобой местами.
– Я хороший водитель, Рен. – В доказательство кладу руки на руль: одну на десять часов, другую – на два.
– Я в курсе, Джони, но ты правда хочешь отвечать за такую поездочку?
Я закатываю глаза и выбираюсь из машины. Когда протискиваюсь мимо Рена, он хватает меня за локоть и останавливает.
– Привет, – говорит он.
Я щурюсь – солнечный свет льется из-за его спины. Детали расплываются перед глазами, пока Рен не наклоняется ближе: почти дразнящий взгляд, мягкий изгиб губ при улыбке.
– Привет, – повторяет он.
Затем обнимает, прижимает крепче, и меня накрывает ощущением дома.
– Скучал по тебе, – говорит Рен.
Я обнимаю его в ответ.
– Я скучала больше.
Он отстраняется, кивает на пассажирское сиденье. Я подчиняюсь, замечая, как сердито смотрит на нас пожилой господин из «Тойоты-Короллы» с мигающим поворотником: он ждет, пока мы освободим место.
– Итак, – говорит Рен, когда мы вырываемся из суматохи аэропорта и направляемся на север. – Предсказания на эти выходные?
Я хмурюсь.
– Мне так грустно, что я не смогу добраться до дома в этом году.
– Значит, надо выдавить из этих выходных все, что только можно, – говорит Рен, переключая поворотник и меняя ряд. – Давай я первый. Твоя мама заметит, какой у тебя усталый вид, в течение первых тридцати минут.
– Фу, нет, спасибо, – говорю я и откидываюсь на спинку кресла.
Рен толкает меня локтем.
– Твоя очередь.
– М-м, не знаю. Сложно что-то придумать, когда остальных здесь нет.
– Я предсказываю, что мы отлично проведем время, – говорит Рен. Он улыбается в этот момент знакомо, спокойно, и я понимаю, что начинаю тонуть в моменте. Я тянусь к Рену и глажу его по макушке. Он подставляет голову под ладонь, заставляя меня рассмеяться.
Это ничего, что мы больше не разговариваем каждый день. Мы все еще мы.
Из-за ремонта дороги мы добираемся до фермы на полчаса позже запланированного. Предсвадебный ужин начался пятнадцать минут назад: об этом мама напомнила не менее чем в трех сообщениях в течение пяти минут.
Мы сворачиваем к главному зданию, чтобы отметиться, потом Рен подводит машину к роскошным зеленым юртам, где размещаются гости. Юрты сливаются с деревьями, и мы чуть не пропускаем восьмой номер, хотя едва ползем и тщательно осматриваемся.
Рен вытаскивает наши сумки из машины, пока я забираюсь на маленькое крылечко, отпираю дверь и вваливаюсь внутрь.
Рен переодевается в ванной комнате, а я натягиваю платье в гостиной и начинаю рыться в огромной подарочной корзине на кровати. Там полно мелочей, которые Шарлин с Мэвисом посчитали необходимыми на свадьбе, но есть и куча тематических продуктов с фермы. Шампунь и кондиционер «От козла слышу», лосьон «Не козли мне тут». Два брелока с войлочными козами, один из которых я радостно вешаю себе на ключи.
– Ты должен забрать второй, – говорю я, когда Рен выходит из ванной.
Спустя секунду молчания я поднимаю глаза и вижу, как он, стоя в дверях, набирает сообщение. Рен в белой рубашке и черных брюках, на шее свободно повязан темно-зеленый галстук.
– Прости, – говорит Рен, пряча телефон. – Что?
– Это тебе. – Я кидаю ему брелок. – Одинаковые будем.
Он улыбается и кладет брелок в карман чемодана.
– У меня есть предсказание, – говорю я, когда Рен подходит и застегивает платье без лишних просьб. – Шарлин заставит гостей петь завтра вечером. – Я поворачиваюсь и поправляю его галстук. – Помнишь годовщину моих родителей пару лет назад? Она заставила всех подпевать «Богемской рапсодии».
– Как такое забудешь. – Рен поднимает подбородок, пока я расправляю его воротничок, и вытягивает из моей прически какую-то нитку. Должно быть, осталась от футболки, когда я стягивала ее.
Но он не отстраняется. С отсутствующим видом поправляет мои волосы, пропуская их между пальцами. Его взгляд опускается к моим глазам, губы следка раскрываются, и у меня перехватывает дыхание, когда я вспоминаю слова Стиви. «Как считаешь, что Аманда думает по поводу этих выходных?»
Я сглатываю и указываю большим пальцем в сторону двери.
– Идем?
– Да, – говорит Рен и отпускает мои волосы. – Пойдем.
Но не двигается с места.
– Рен?
Он качает головой и придерживает для меня дверь, а потом запирает ее за нами. Мы следуем по тропинке, обрамленной круглыми фонариками, ветерок шуршит листвой, оранжевое вечернее небо проглядывает над высоченными верхушками. Виды так похожи на орегонские! Я почти как дома. Пытаюсь сосредоточиться на этом, чтобы не вспоминать о прикосновениях Рена к моим волосам и о моих руках на его воротнике.
– Это место напоминает задний двор твоих родителей, – говорю я.
– Да?
Я оглядываюсь, опасаясь, что он загоняется из-за произошедшего: застегнул платье девушки, позабыв об Аманде. Рен смотрит в землю, руки в карманах – он будто бы не здесь.
– Ну, знаешь, – продолжаю я. – Немного в стороне от остального мира.
В детстве я обожала их задний двор: он упирался в реку, и стоило спуститься к ней, как город исчезал. Я напрашивалась в гости, если мы не могли выбраться к домику на побережье.
Рен не отвечает, и я решаю не мешать его мыслям.
Как только мы заходим в амбар, меня сразу же заключают в объятия. Знакомый запах сирени – мамины духи – заполняет пространство. Она не спрашивает, где мы были, и не упоминает свои сообщения. Но только я корю себя за мнительность, как мама отодвигается немного, осматривает меня и говорит:
– Ты выглядишь усталой.
Рен скрывает ухмылку ладонью, а потом мама переходит к нему.
– Малыш, – говорит папа, обнимая меня одной рукой. – Хорошо долетела?
– Хорошо. Прости, что мы опоздали.
Он отмахивается:
– Коктейли только начали подавать. Все путем.
Мы вчетвером идем к бару мимо длинных столов. На предсвадебный ужин пришла бо́льшая часть гостей, они проведут тут все выходные. Народ толпится под бумажными фонариками, свисающими с перекрытий, и слоняется по лужайке. Мы берем себе выпить и останавливаемся поздороваться с какими-то дальними родственниками. Я машу Клодии и Кларку через весь зал. Их шестимесячный малыш спит у Кларка на груди в слинге.
После коктейлей мы принимаемся за ужин. Рен рассказываем моим родителям про агентство по усыновлению, с которым работают Тэд и Джеми. Потом все обсуждают недавнюю помолвку Саши и Алекса.
– Вы слышали про статью Стиви? – спрашивает мама. Стиви пыталась расширить свое портфолио перед выпускным годом и корпела над публикациями.
– Стиви пишет для сайта, посвященного молодым многообещающим исполнителям, – объясняю я Рену. – Последняя статья про группу из Бруклина. – Слегка пихаю его локтем. – Но вообще-то есть материалы и про пару групп из «Превосходства».
Он бросает на меня взгляд и кивает.
– Ясно.
– Рен, – говорит мама, и я смотрю, как она выпрямляется, потом чуть наклоняется вперед, не скрывая улыбки. – Твоя мама сказала, что вы этой осенью летите в Италию с Амандой?
– С ее семьей, – отвечает он, а у меня по плечам пробегает холодок. Мама знает о жизни Рена то, что неизвестно мне? – На свадьбу ее сестры.
Его слова бьют в больную точку. Как будто чем серьезнее их отношения с Амандой, тем чаще я остаюсь в стороне. И до меня доходит, что может наступить момент, когда я вообще ничего не буду знать о нем. Я беру вилку, чтобы хоть как-то отвлечься.
Уже после ужина, когда мы сидим у бара с бокалами, мама снова сосредотачивает внимание на мне.
– Я за тебя волнуюсь, – говорит она, будто бы просто так.
Я как раз пробую любимое белое вино Мэвиса из долины Напа и от неожиданности делаю большой глоток.
– Ты о чем, мам? – спрашиваю я, напряженно улыбаясь.
Рен и папа обсуждают предстоящий турнир по гольфу.
Мама хмурится, разглядывая меня.
– Ты выглядишь измотанной.
– То, что хочет слышать каждая девушка, – говорю я, наклоняя бокал в ее сторону.
– Даже уставшая ты все равно красивая, – говорит мама. – Но что у тебя происходит? Ты не отвечаешь на мои звонки. Может, я смогу помочь.
– Может, я устала, потому что сегодня утром пролетела полстраны? – Я делаю еще глоток, пытаясь выбрать тему полегче. – А может, стоит тебе напомнить, что круги под глазами – это семейное. Генетика. Я так выгляжу всегда – выспалась или нет! – Не хочу, чтобы это прозвучало истерически, но это почти так и звучит. Я жестикулирую бокалом, едва не расплескивая вино.
Мама смотрит на меня взглядом опытного психотерапевта.
– Милая. Давай ты возьмешь небольшой отпуск? Приедешь домой ненадолго.
Я ставлю бокал на барную стойку и вцепляюсь в его основание.
– Я не хочу в отпуск, мам, – отнекиваюсь я, тщательно обдумывая слова. Если поделюсь слишком многим, она найдет за что зацепиться и превратит разговор в сеанс. Мне казалось, что я уже дала понять: все хорошо и с колледжем, и с работой, и с переездом в Нью-Йорк. Но вот она уже утверждает, что мне надо домой, потому что ей не нравятся мои круги под глазами.
– Ты и Стиви то же самое говорила? – спрашиваю я, снова поднимая бокал. Мама недоумевающе смотрит на меня. – Она себя загнала своими летними занятиями. Ты ее тоже просила взять отпуск?
– Аспирантура – это другое, – отвечает мама. – Стиви другая.
Я делаю глоток вина. Стиви не столь тревожна, но это не значит, что она способна позаботится о себе лучше, чем я. Вот поэтому я и не отвечаю на мамины звонки, когда у меня стресс. Поэтому стараюсь не раскрываться. Ее волнение только умножает мое собственное.
Я хочу попросить ее перестать. И просто говорить со мной как со Стиви. Но прежде чем я успеваю хоть что-то сказать, через толпу проталкивается Шарлин и зовет моих родителей.
Младшая сестра моего отца, Шарлин, всегда была одной из моих любимых родственниц. Ее громкий голос было слышно во всех комнатах дома. Она работала инструктором по речным сплавам, учителем на замену, заливала ледяные арены, а теперь устроилась за информационную стойку в библиотеке – пожалуй, наименее физически требовательная ее работа. И даже здесь Шарлин не сидела на месте и умудрилась сломать маленькую косточку на стопе, уронив огромный том «Шерлока Холмса», что и привело к судьбоносной встрече с подиатром и началу их отношений.
Когда я заново знакомлю ее с Реном, она обнимает его.
– Как будто я могла забыть это лицо, – бормочет Шарлин, поворачиваясь ко мне. – Он все еще не занят?
– Занят, – говорю я, замечая, что Рен за ее спиной быстро проверяет телефон. – Счастлив со своей половинкой. И я тоже.
– Жаль, – говорит Шарлин. Я поднимаю брови, но она уже переходит к моим родителям, приглашая их пообщаться с семьей Мэвиса.
Когда я поворачиваюсь обратно к Рену, он уже смотрит на меня.
– Да? – спрашиваю я, после того как он с минуту молча таращится. Я тру кончик носа тыльной стороной ладони. – У меня что-то на лице?
– Нет, – говорит он и тянется опустить мою руку. – Просто… – Он осекается, слегка наклоняет голову к плечу. – Ты и правда устала?
– Боже мой. – Я шлепаю ладонями по барной стойке. – Умоляю. Мне матери вполне достаточно.
– Я спрашиваю не как твоя мать, – говорит Рен, наклоняясь, чтобы я посмотрела на него. – Ты ведь действительно часто пишешь мне в час ночи.
– А ты чего не спишь в час ночи и читаешь, что я пишу?
– Знаешь, есть такие штуки – «часовые пояса»? – спрашивает он.
Я пихаю его в плечо, закатываю глаза, но не сдерживаю улыбки. Я благодарна. Рен, кажется, вернулся и снова здесь, со мной.
– А еще я бармен, – продолжает он. – В десять вечера все только начинают думать о том, что пора угомониться. – Он наклоняется ближе, наши руки соприкасаются, и его тепло успокаивает меня. – Но раньше ты уже спала в это время. По крайней мере, в будни.
Я кручу бокал, рассматривая кольцо конденсата.
– У меня правда все в порядке, – говорю я. – Просто работа… – «Я все время занята» – так хочется сказать. Но ведь другие люди умудряются заканчивать пораньше. С тех пор как переехала в Нью-Йорк, я поверила, что должна проявить себя. Должна доказать Рамоне и главам студии: я заслуживаю своей позиции, а может, даже и лучшей. Должна убедить всех вокруг, что справлюсь, что я не хрупкое создание – меня не сломят мелкие неудачи.
– Есть один фильм, – говорю я. И поднимаю руку, как будто хочу стереть эту фразу. На самом деле это еще не фильм. Это просто идея, которую обсуждали некоторые из нас. Нужно, чтобы ее утвердил кто-то на руководящей должности. – Я тебе о нем рассказывала.
Рен хмурится, как будто пытается вспомнить. Я судорожно соображаю: я ведь точно говорила ему о фильме? О том, почему работаю допоздна и превозмогаю? Я уверена, что говорила.
– Это не… – начинаю я, но мне приходится сделать глоток вина: голос выходит хриплым. Неужели Рен не помнит о важнейшей части моей жизни? – Это просто проект, который меня очень захватил.
– Нет, я помню, – отвечает Рен, но его улыбка туманная и отвлеченная. – Ты, главное, обещай мне, что будешь спать хотя бы время от времени, ладно?
– Буду, – говорю я, но, когда Рен снова отводит взгляд к залу, мне не становится легче. В голову приходит ужасная мысль: эти выходные для него – просто исполнение долга. Может быть, дело не только в работе и Аманде. Может, наша дружба и правда уже не та, что раньше.
Остаток вечера я провожу, общаясь со всевозможными родственниками и постоянно оглядываясь в поисках Рена. Но когда я нахожу его, он либо разговаривает с моими родителями и их компанией, либо стоит в стороне, глядя в телефон. Иногда он просто осматривается, погруженный в мысли, которые я не могу понять.
Когда ужин заканчивается, на улице холодает. Пожелав доброй ночи родителям возле их юрты, мы в молчании идем к себе. Плечи Рена расслаблены, шаг спокоен, а я нервно потираю локти.
Рен придерживает мне дверь. К сожалению, перед ужином мы так спешили, что только теперь я как следует осматриваю комнату. Похоже, до нас доходит в один и тот же момент: мы смотрим друг на друга и быстро отводим взгляд. В комнате всего одна кровать. Я вновь вспоминаю прикосновение Рена к моим волосам и торопливо отступаю в ванную, где переодеваюсь в пижаму, умываюсь и чищу зубы.
Когда я выхожу, Рен устраивает лежанку из запасных одеял и подушки из шкафа.
– Кровать твоя, – говорит он. – Я посплю на полу.
– Но у тебя завтра будет все болеть. – Я беру бутылку для воды из рюкзака, включаю кран на кухоньке и подставляю палец под струю, пока она не становится ледяной. Рен не должен спать на бетонном полу. Мы достаточно взрослые, чтобы поспать одну ночь в общей постели. Я сажусь на край кровати.
– Прекращай. Мы уже спали на одной койке. Все нормально.
Рен выпрямляется над лежанкой. Он закатал рукава выше локтей и теперь оглядывает результат, уперев руки в бока.
– Ничего у меня не будет болеть, – говорит он, нагибаясь и поднимая одно из одеял, просто чтобы свернуть и развернуть его снова. Видно, как на руках работают мышцы.
– Рен… – говорю я.
– Не слишком ли мы взрослые для похода в гости с ночевкой? – резко спрашивает он. Бутылка с водой замирает у моих губ. Рен прижимает ладонь к виску. – Извини, – говорит он. Бросает на меня взгляд. – Я просто… Мы можем сделать по-моему?
Я медленно закручиваю крышку и ставлю бутылку на пол рядом с кроватью.
– Конечно.
Он секунду смотрит на меня, прежде чем взять вещи и отправиться в ванную.
Я забираюсь под одеяла и гляжу в окно, на мелкие звезды, загорающиеся на небосклоне. Передо мной новая территория. Я чувствовала это весь последний год: будто бы почва под ногами становилась все более каменистой. Наши сообщения делались короче. Но я говорила себе, что все это мелочи. Была слишком поглощена работой. А при личной встрече перемена между нами оказалась более заметной, выраженной гораздо ярче.
Я ищу на небе Летний треугольник: три звезды, которые Рен показал мне, когда нам было четырнадцать и мы лежали на заднем дворе пляжного домика.
Но найти не могу.
Рен возвращается в комнату и шарит в рюкзаке, вытаскивает зарядку и подключает телефон. Печатает что-то, а потом опускается на постель и пропадает из виду.
Я таращусь на звезды еще секунду, прежде чем приподняться на локте и посмотреть на Рена. В груди разгорается решимость. Эти выходные не должны пройти так.
Он заложил одну руку за голову, вторая покоится поперек груди.
– Все в порядке? – спрашиваю я.
– Ну конечно, – говорит он безразлично. – А что?
– Просто все как-то немного… не так, – приступаю я, опасаясь, что если буду настойчива, то он замкнется. – Между нами. Сегодня.
На этом моменте он поворачивает голову и смотрит прямо на меня.
– Прости. Все правда в порядке.
Я позволяю себе всмотреться в его черты. Силюсь заметить напряжение, хоть какую-то эмоцию, но лицо его непроницаемо, как и тон.
Я жду, свесившись с кровати. Мне нужен тот Рен, который предсказал, что мы отлично проведем время на этих выходных.
Но он больше ничего не говорит.
– Ну тогда доброй ночи, – киваю я. Выключаю свет и падаю обратно на подушки.
Глава шестнадцатая
На следующее утро я просыпаюсь в той же позе, в которой уснула: признак того, что я действительно спала. Я вытягиваю руки над головой, а потом вижу, что постель на полу пуста.
Я нахожу Рена на крыльце и сажусь в соседнее кресло, а он протягивает мне чашку кофе.
– Как же здесь красиво. Все никак не привыкну, – говорю я, согревая ладони о керамику. Над деревьями простирается синее небо. Все притихло, как будто мир прекратил вращаться на какой-то миг, чтобы мы успели полюбоваться видом.
Но мои мысли возвращаются к Рену. Тот улыбается, но не говорит ни слова. Я надеялась, что утром между нами все будет по-прежнему. Чувствую укол боли: я не знаю, как все исправить.
Полчаса мы молча цедим кофе на крыльце, а потом к нам заходят мои родители. Мы быстро собираемся и все вместе отправляемся на козью ферму. Донна, владелица фермы, становится нашим неофициальным гидом: обычно она не водит туристов, но легко соглашается, когда понимает, что никто из нас ничегошеньки не знает о козах.
– А это, – говорит Донна почти под конец экскурсии и поднимает какой-то коричневый комок, – это Малышка Йайя.
– Боже мой, – ахаю я. Донна сует козочку мне в руки, и та кладет голову на мое плечо. Я часами работала с кукольными животными, и гладить настоящее и дышащее – все равно что снова обрести связь с миром. Оказывается, мне просто нужно было потрогать траву или, как в этом случае, козленка. Малышка Йайя тычется мягкой мордочкой мне в шею, устраиваясь. – Я думаю, это мой пик. Отсюда только вниз катиться.
Я сажусь на тюк сена, пока родители идут за Донной к следующему загону.
– Ты это видишь? – спрашиваю я маячащего неподалеку Рена и глажу Йайю по головке. – Такая прелестная кроха… Не встречала никого милее. А ты?
Некоторое время я любуюсь очаровательной козочкой и наслаждаюсь ощущением выспавшегося тела. Но когда поднимаю голову, то замечаю, что Рен, нахмурившись, печатает что-то в телефоне.
– Рен, – говорю я.
– Что? – Его взгляд медленно опускается к моему.
Я выдавливаю улыбку и протягиваю ему Йайю, надеясь, что она вернет его в настоящий момент.
Но он только поднимает телефон.
– Аманда попросила позвонить. Две секунды.
– А, да, конечно. – Я смотрю, как он закрывает за собой ворота загона и прижимает телефон к уху.
Я тихонько кладу Малышку Йайю на сено, достаю телефон и фотографирую ее, свернувшуюся в клубок.
«Привет! – пишу я Коллину и прикрепляю фотку Йайи. – Смотри, что ты пропускаешь!»
Он, конечно, не отвечает сразу. Я откладываю телефон и сую ладони под ноги. Оглядываю пустой загон. Я одна, на тюке сена, в комбинезоне с шортами поверх винтажной футболки с Бобом Диланом, болтаю ногами в сандалиях. Никогда еще не чувствовала себя настолько некрутой.
Телефон динькает: от Коллина пришел ответ.
«Класс. – Появляются три точки, потом моргают, а потом совсем умирают, когда он пишет: – Коза жива?»
В этот момент подходит Рен, взгляд прикован к экрану.
– Черт возьми, ты позоришь наше поколение, – шутливо говорю я, когда он неторопливо приближается. Когда он даже не поднимает глаз, я пробую снова: – Ты придаешь совершенно новой смысл фишке «повесь трубку первым».
– Что? – переспрашивает Рен.
Во мне вспыхивает раздражение. Весь смысл традиции «плюс один» был в том, чтобы проводить время вдвоем, а не существовать в одном месте. Если бы я знала, во что превратятся выходные, то подумала бы, не остаться ли в Нью-Йорке со Стиви. Родители предупреждали, что нам необязательно приезжать. Но помимо того, что я люблю Шарлин, я хотела увидеть Рена и предполагала, что традиция до сих пор значима.
– Не думала, что ты из тех, кто полностью теряет личность, как только заводит девушку, – не сдержавшись, говорю я.
При этих словах Рен поднимает голову и вздрагивает. Убирает телефон в карман.
– Все, его нет, – говорит он, когда ворота со скрипом открываются и возвращаются мои родители.
После того как они несколько раз фотографируются с Малышкой Йайей, Донна дает нам указания, как пройти к соседнему кооперативу. Мы неспешно идем по тропинке. Рен замыкает шествие, руки в карманы. Мне немного стыдно за то, что я на него огрызнулась. В конце концов, он здесь и чтит традицию, несмотря на то что у него есть девушка и насыщенная жизнь в Портленде. Я знаю, что мой гнев неуместен.
Мы переходим ручеек, и я останавливаюсь посмотреть на то, как чистая вода бурлит над камнями. Пытаюсь совладать с эмоциями. Родители уходят дальше, а Рен опирается о перила рядом со мной.
– Я правда помню, что ты говорила мне про фильм, – внезапно произносит он. Его взгляд направлен на ручей, руки свисают с перил. – Тот, что ты хотела представить начальству студии, верно? Расскажи мне больше, – просит он, поворачиваясь ко мне и оставляя одну руку для опоры. – Это из-за него ты не спишь?
Я киваю.
– Это то, чем мы занимаемся параллельно. У нас еще где-то год уйдет на подготовку к презентации, но хотя бы Рамона одобрила идею.
– Серьезно? – Брови Рена взлетают. – Почему ты мне не сказала?
Я дергаю плечом.
– Мы оба были так заняты. Сложно выкроить время, – признаю я. А еще мне казалось, что заговорить об этом вслух – все равно что сглазить. Несмотря на весь труд, вложенный в «Ново», я будто бы переоцениваю свои силы. – Если продолжать усердно работать, возможно, смогу сбавить темп. В итоге. Надеюсь.
– Нельзя снимать фильм в таком состоянии, – замечает Рен.
– Да, да, – отмахиваюсь я. – Мы уже поговорили про мой режим сна.
Он снова смотрит на воду и сглатывает. Я пялюсь на него, убежденная, что он вот-вот расскажет, что происходит, и объяснит, почему так рассеян на этих выходных. Не из-за меня ли это.
– Я знаю, в этом году мы не разговаривали достаточно, – признает он. – Ты уж прости.
– Мы оба…
– Заняты, я знаю, – перебивает он. – Но… – И качает головой, обрывая мысль.
Я жду продолжения, но он молчит. Мое сердце болезненно сжимается.
– Ты все еще… – начинаю я, пытаясь завести разговор ни о чем. Я больше не вижу родителей на тропе, так что киваю на нее, не желая слишком отставать.
– Пробую занять вакансию в A&R, да, – перебивает Рен.
Я оборачиваюсь, встревоженная напряжением в его голосе.
– Прости. Просто ежегодная проверка.
Рен испускает натужный смешок.
– Не извиняйся. Просто сейчас об этом часто говорят.
– Да? – Я пинаю камушек, чтобы он полетел вдоль тропы. – Потому что ты все ближе – или?..
– Потому что я не приближаюсь к этому достаточно быстро, – говорит Рен. – Поддевает камушек носком и пинает дальше. – Потому что это нежизнеспособный вариант карьеры.
– Уэбстер. – Я хватаю его за руку. Хочу, чтобы он знал: я не согласна с мнением семьи. А еще он наконец-то открывается мне, и нужно это поддержать. – Кто тебе такое говорит?
– Папа. Утверждает, что мне надо вернуться в школу. Попробовать стать учителем.
– И чему будешь учить?
– Отличный вопрос. Я сообщу, если решу, что вообще хочу быть учителем, – говорит Рен, и его плечи напрягаются. – Мама, похоже, тоже не считает, что я занимаюсь стоящим делом, – добавляет он, не сводя взгляда с тропы. – И…
Он умолкает. Мы дошли до камушка, который он пнул. Рен останавливается.
– И? – переспрашиваю я.
Когда он поднимает на меня взгляд, воздух между нами будто бы густеет, становится труднее дышать. Рен смотрит на меня еще мгновение, а потом снова пинает камушек по тропе.
– Да ничего. Просто драматизирую.
– А вот и нет, – говорю я, когда мы продолжаем путь. Я хочу, чтобы Рен услышал меня, поверил в мои слова. – Если бы все вокруг сомневались в том, что я делаю, я бы каждый день тебе звонила и жаловалась.
– Никто не сомневается в тебе, – говорит Рен. И толкает меня под локоть. – Ты вкалываешь по ночам, чтобы захватить мир анимации. Я работаю не так усердно, как ты.
И тогда я понимаю, что больше ничего из него не вытяну.
Звякает его телефон. Рен не тянется за ним, но я вижу, как его плечи поднимаются чуть выше. Я замечаю камушек и пинаю в его сторону.
– Слушай, как думаешь, какую песню Шарлин заставит всех сегодня исполнять? – выбираю я более легкую тему. Рен пинает камушек вдоль тропы, но неохотно. Я чувствую, как он отдаляется. Телефон снова звякает. – Наверное, она подыщет какую-нибудь свадебную классику, типа Sweet Caroline или L-O-V-E, или…
Рен останавливается как вкопанный, когда его телефон начинает звонить. Я оборачиваюсь и успеваю заметить, как он резко прекращает морщиться.
– Джони… – Он достает телефон из кармана и смотрит на экран. – Мне нужно просто…
– Не надо, – прошу я, даже не задумавшись. – Не отвечай. Говори со мной дальше.
Я понимаю, что в голосе звенит отчаяние, что я умоляю Рена сделать то, что повредит его отношениям с Амандой. Но я не знаю, как еще спасти этот момент.
Его рука напрягается, мой взгляд падает на сплошную линию, которая обвивает предплечье чуть пониже локтя. У меня такая же татуировка: мы сделали их в качестве оды дружбе еще в колледже. Тогда между нами не было недомолвок. Тогда мы и представить не могли, что не будем слышать голоса друг друга месяцами. На лице Рена читается боль.
Его телефон умолкает.
– Прости, – говорит Рен. – Дай мне две…
– Нет, – перебиваю я и отмахиваюсь. – Знаешь что? Делай, что тебе нужно.
Он не успевает ответить: я поворачиваюсь и спешу вперед, надеясь убраться из зоны слышимости, прежде чем он скажет «алло».
Мы почти не разговариваем остаток дня, неловко маневрируя в юрте. Я быстро собираюсь и ухожу, не сообщив, что направляюсь к родителям. Вспышка гнева давно прошла, и ее сменила пустота. Я будто бы потеряла какую-то важную часть самой себя.
Свадьбу играют на лугу за амбаром, и зелень усыпана золотыми маками и фиолетовыми люпинами. Мы собираемся там на коктейли. Когда мама машет нам, чтобы сделать снимок, я каждый раз ставлю папу между мной и Реном или забираю у нее телефон и фоткаю их втроем, прежде чем она успевает что-то предпринять.
Мы почти бьем рекорд игры в молчанку. Перемещаемся в амбар: ужин, тосты, первый танец Шарлин и Мэвиса… Мы пересекаемся и снова расходимся, но обмениваемся только беглыми взглядами.
У меня возникает чувство, будто я ищу того, кого давно нет рядом. Во время клятв я чуть не плачу и вынуждаю себя не подглядывать за реакцией Рена. И когда дядя Мэвиса произносит тост, сопровождаемый премерзким слайд-шоу, маме, в отличие от меня, это совсем не кажется смешным.
Я решаю, что, если между нами все кончено, надо начать веселиться без Рена. Свадьба прекрасна, здесь моя семья, с которой я вижусь совсем не часто, и у меня наконец-то есть возможность отдохнуть от работы.
Я час танцую со своими кузенами и кузинами, даже с Клодией. Свадебная классика сменяется хитами из девяностых и песнями, которые ставили в барах, когда мы были студентами. Все вокруг празднуют, у всех в руках шампанское, а небо темнеет. Я танцую с папой под ABBA. Выслушиваю маму: ей кажется, что я сегодня выгляжу отдохнувшей. Но мне не с кем ухмыльнуться ее комментарию.
К тому моменту, как очень пьяная Шарлин берет плейлист в свои руки и вовлекает всех в бурные танцы под десятиминутную версию All Too Well, а Мэвис лучезарно улыбается ей, всеобщая сплоченность начинает меня угнетать. Я вкладывала все силы в то, чтобы доказать себе, что я могу веселиться без Рена, игнорировала происходящее между нами, – и я устала. Без особой охоты подпевая последнему куплету, я гадаю: возможно, меня утомляла не только работа, но и дружба на расстоянии.
Когда я ухожу с танцпола с порозовевшими щеками, Рен ждет меня с двумя бокалами шампанского. Он выглядит примерно так, как я себя чувствую. Эгоистично, но меня это не задевает. Однако меня вновь посещает надежда, когда он наклоняется и предлагает один из бокалов.
Я беру шампанское настороженно. Обхватываю себя за талию одной рукой, как будто ставлю между нами барьер.
– Телефон отключен на остаток вечера, – говорит Рен.
– Правда?
– Правда. – Он нервно стучит костяшками по спинке стула. Его взгляд находит мой. – Прости. Мы можем приятно провести остаток выходных?
Я хочу, чтобы он говорил это всерьез, хочу больше всего на свете. Рен никогда не давал мне повода не доверять ему. Но эти выходные показали, что в наших отношениях утрачено что-то настоящее, и от этой мысли мне беспокойно. Я пытаюсь улыбнуться.
– Конечно.
Рен кивает на открытые двери амбара.
– Пойдем?
Мы направляемся к стульям, расставленным между амбаром и загонами для коз. В темно-синем небе мерцает еще больше звезд, чем прошлой ночью. Я запрокидываю голову, чтобы полюбоваться ими.
Когда я опускаю взгляд, Рен пристально смотрит на меня. Я позволяю тишине опуститься между нами. Мы будто бы общаемся без слов. «Прости». «И ты меня». И возможно, «не надо извиняться» и «еще как надо, ведь я сомневалась в нашей дружбе». Не может быть, чтобы Рен все это понимал: я просто придумала какую-то метафизическую связь.
Из рощи веет ветерок, и я вздрагиваю. Рен ставит бокал на ближайший столб изгороди, сбрасывает пиджак и накидывает мне на плечи. Подтягивает лацканы друг к другу, как будто пытается укутать меня плотнее. Потом набирает воздуха в грудь и ведет меня дальше.
Мы подходим к небольшому кругу из стульев и садимся. Я сбрасываю туфли и поджимаю ноги под себя, кутаюсь в пиджак Рена, хранящий его запах. Мы смотрим на звезды, пока молчание не становится слишком долгим. Я хочу, чтобы мы разобрались в произошедшем, а не просто смирились с тем, что все кончено.
Найдя в небе ковш Большой Медведицы, я задаю вопрос, который сдерживала все это время:
– Аманда тебе не доверяет?
Должно быть, поэтому он был замкнут на этих выходных. Поэтому испугался момента близости в юрте и отстранился. Поэтому спал на полу, чего никогда не делал раньше. И не отлипал от телефона.
Я слышу, как Рен ерзает на стуле.
– Доверяет. Почему ты спрашиваешь?
Я кидаю на него взгляд.
– Ты стрессуешь из-за того, что вы постоянно на связи. А она должна доверять тебе, даже если ты не отзываешься круглые сутки. Мне не нравится видеть тебя таким напряженным.
– Дело не в этом, – говорит Рен и опирается на колени. Бокал шампанского замирает между ними.
– Ты все выходные не отрываешься от телефона.
Рен снова откидывается на спинку стула и вздыхает.
– Она просто психанула. Когда я перестал отвечать.
– Значит, она тебе не доверяет, – говорю я. Мне тут же хочется защитить Рена. «Тебе достался лучший человек в мире, – сказала бы я Аманде, будь она здесь. – Не о чем волноваться».
– Дело не в этом, – повторяет Рен. Какое-то время он думает, и мой взгляд падает на его прикушенную нижнюю губу. – Ее последние отношения скверно закончились. Бывший несколько месяцев вел двойную жизнь, прежде чем она об этом узнала. Думаю, ей просто тяжело на этих выходных.
– Черт побери, – выдыхаю я, чувствуя себя сволочью, что пытается присвоить каждый миг жизни Рена. – Если бы я знала…
– Нет, – перебивает Рен. – Стоило обсудить с ней все до поездки. Тогда бы она не звонила так часто.
– Она знает, что мы просто друзья? – спрашиваю я.
Рен на минутку замирает, потом кивает.
– Знает. И если честно, я не думал об этом до нашего заселения – в смысле, не ожидал, что мы будем жить в номере с одной кроватью.
– Мы не спали вместе.
– Ты права, – говорит Рен. Затихает и потом продолжает: – Мне очень нравится Аманда.
– Я догадалась.
– Думаю, это обоснованно – то, что она так волнуется. А что Коллин?
– Что Коллин?
– Как он отнесся к этим выходным?
– Ему…
Мой желудок скручивает. Я осознаю, что даже не знаю, расстроился ли Коллин из-за того, что я поехала на свадьбу с Реном, а не с ним. Когда Рен сказал, что Аманда не против этих выходных, как бы это ни было неправильно, я просто предположила, что Коллин тоже. Я даже не подумала его спросить.
Я откашливаюсь.
– Ему все равно.
– Почему? – недоуменно спрашивает Рен.
– Он просто… – Я умолкаю. – Он знает, что мы друзья. Мы доверяем друг другу.
Но, даже произнося эти слова, я понимаю, насколько они несущественны. Я верю, что Коллин – хороший человек, не встречается с другими и – ну, не знаю – не является разыскиваемым преступником. Я верю, что Коллин пойдет со мной гулять в субботу вечером. Немного сомневаюсь, что доверю ему заботу обо мне во время мононуклеоза. Навряд ли захочу позвонить ему во время панической атаки. И он, конечно, не умеет предвидеть мои эмоции до того, как я вообще начну их испытывать.
Мы снова умолкаем. Я изучаю Рена, пока он глядит на звезды. Я помню каждую его черту. Густые ресницы, четкую линию челюсти, изгиб шеи, когда он вот так запрокидывает голову. Даже если наши отношения изменились, он – все равно он. Мой самый дорогой человек. Признав это, я смягчаюсь.
– Я очень хочу, чтобы ты был счастлив, – говорю я. Рен опускает голову и смотрит на меня. – И слушай, мне не нравится, что ты прилип к телефону, но, если тебя радует переписка, пусть будет так.
– Я обещаю больше быть здесь и сейчас, – говорит Рен. – Просто пытаюсь поймать баланс.
Я откидываюсь на спинку стула и пытаюсь открыться этой новой стороне его жизни. Может, Рен не рассказывал про предыдущие отношения, потому что я его не побуждала к этому. Но Аманда – другая, это я вижу. Она важна.
– Что тебе в ней нравится? – спрашиваю я.
Он поднимает уголок рта в полуулыбке.
– Она ни о чем не парится, – говорит он и быстро добавляет, когда я бросаю на него подозрительный взгляд: – Так было до этих выходных.
– Справедливо, – говорю я и делаю глоточек шампанского.
– Ну не знаю. Она редко сомневается. В отличие от меня.
– Ты осторожен, – говорю я, и моя воображаемая шерсть снова встает дыбом. – В этом нет ничего плохого.
– Может быть, – отзывается Рен.
Я решаю не давить.
– Что еще?
– Она забавная, – говорит он, и у меня в животе что-то сжимается. Рен кивает мне. – Расскажи, что тебе нравится в Коллине.
Я притворяюсь, что думаю, обхватываю подбородок большим и указательным пальцем, и, когда Рен смеется, меня охватывает чувство триумфа. Но этот миг все длится и длится, а я так и не отвечаю. И Рен замолкает. Просто смотрит на меня и ждет.
– Он… – начинаю я, и пусть на моем языке крутится с десяток ответов, вроде «он отличный повар», «у него клевые татухи» и «его квартира рядом с “Ново”», я не могу выдавить ни один, как будто внезапно потеряла голос.
– Похоже, у него хороший музыкальный вкус, – спасает меня Рен.
Это шутка, я знаю, ведь я упоминала в переписке, что Коллин поставил на повтор последний плейлист, который мне прислал Рен.
– Да, – говорю я. – Просто замечательный музыкальный вкус.
Я думала, что нам с Коллином было хорошо. Весело. Легко. Может быть, все сразу. Но когда Рен снова смотрит в небо, я понимаю, что на этих выходных не хотела позвонить Коллину, просто чтобы поговорить с ним. Он не писал мне просто потому, что соскучился, а Рен бо́льшую часть дня провел на связи с Амандой, просто чтобы успокоить ее. Завтра он, наверное, пошлет ей пожелание доброго утра, а когда прилетит в Портленд, сразу поедет к ней.
Коллин так никогда не поступал. Но хуже всего другое. Мне было все равно: я этого будто бы не замечала.
Когда звезды скрываются за облаками, мы с Реном возвращаемся на вечеринку. Мы не спешим, идем в метре друг от друга, до нас доносятся музыка и гомон. Когда мы оказываемся на границе света, льющегося из амбара, Рен отступает, приглашая меня войти первой.
Вопрос Рена про Коллина – или, точнее, отсутствие моего ответа – следует за мной внутрь. Я думаю, найду ли я вообще кого-нибудь, кому захочу все время звонить или писать. Единственный, с кем мне нравится общаться, – Рен. Из-за этой мысли ладони немеют, а по рукам иголочками проносится напряжение. Когда он смотрит на меня, я выдавливаю улыбку и возвращаю ему пиджак.
Наше прощание на следующий день тяжелее, чем я ожидала. У выходов на посадку я цепляюсь за Рена немного дольше, чем следует. Прежде чем отпустить, он обнимает меня так, как будто хочет напомнить: мы оба до сих пор здесь, как бы далеко нас ни разбросало.
В самолете я достаю книжку, которую положила с собой, намереваясь немного расслабиться за чтением на этих выходных, точно так же, как намеревалась и прошлым, и позапрошлым летом, проведенным в нашем домике. Наверняка между страницами еще остался песок с тех пор, как я уронила книгу на пляже, когда Рен вытащил меня из кресла и поволок к воде. Мы забежали по колено, а потом выбежали – такой холодной она была.
Однако когда я открываю книгу, песок не сыплется на колени. Но выпадает полоска фотографий, о которой я забыла с тех пор, как сунула сюда в качестве закладки. На первом фото Рен смеется, а я пялюсь в камеру с полуоткрытым ртом, на втором мы оба корчим рожи. Я не могу не улыбнуться, проводя пальцами по краям и вспоминая свадьбу Клодии и Кларка – как раз перед моим отлетом в Нью-Йорк.
Рассматриваю третий снимок. Желудок сжимается. Я даже пугаюсь, не попали ли мы в турбулентность.
Оглядываюсь, как будто достала из кошелька нюдсы, и прижимаю улику к груди. Но все в порядке. Бортпроводницы раздают банки с имбирным элем и крохотные пакетики с крендельками. Женщина справа от меня храпит после огромной таблетки, которую приняла сразу же, как села.
Поворачиваюсь к окну и снова подношу к лицу полоску с фотографиями. Помню, как мы снимались, как я проводила пальцами по щеке Рена, как его взгляд упал на мои губы, как я чувствовала соприкосновение наших тел и как у меня от этого кружилась голова.
Глубоко внутри старое чувство начинает биться о прутья клетки, в которую я заперла его несколько лет назад, кричит, что если бы вспышка не сработала, то я бы не отстранилась. Что какая-то альтернативная версия нас могла остаться в той фотобудке.
– Мэм?
Я вздрагиваю, толкая руку спящей соседки. Та даже не моргает. Бортпроводница в ожидании улыбается мне.
– Простите, – хриплю я. В горле сухо. – Просто воды, пожалуйста.
– Сейчас.
Я засовываю фотографии обратно в книгу и захлопываю ее. Говорю себе, что если бы история могла привлечь мое внимание, то уже бы это сделала и что мне не помешали бы ни работа, ни переезд, ни что-либо еще.
Я больше не буду пытаться ее читать.